Он никогда не бывает прошедшим – победный день.

Он длится в истории – сегодня и всегда.

Когда отступают огонь и вода, когда стихает рёв медных труб и наступает обыденность, вот тогда и чувствуется с особенной остротой, если только дать себе возможность остановиться в бешеном беге суетливом – Победа.

Она растворена. В каждом глотке воды. В каждом вздохе. В каждом шаге нашем. По аллеям парков и скверов. По городам и весям необъятной нашей Родины. Красивые, ничуть не устаревшие, не затёртые до дыр штампы. Да и что такое – штамп, как не принадлежность к чему-то определённому? Стоит штампик на бирочке, значит, сделано верно. Значит, не причинит вреда. Не сломает бытие, порушив хрупкое его равновесие.

Они очень долго жили среди нас, рядом с нами. Дышали тем же воздухом, что и мы. Пили ту же воду, что и в наших стаканах. Посматривали на нас. Оценивали – не так чтоб уж слишком строго. А потом – ушли. На сегодня – почти все. Те, что ещё остались, что ещё с нами – последние часовые огромной армии. Красной Армии. Армии, спасшей мир. Это всё штампы, правда? Но только лишь из ощущения тотальной свободы: когда не надо получать разрешения на глоток воды или того хуже – на глоток воздуха.

Мы слишком беспечны.

Чудовищно и непростительно беспечны.

«Мы же дети и внуки поколения победителей.

Можем себе позволить…»

Нет, не можем.

И не должны.

Юлия Друнина. Поэтесса. Прошла фронт. Старшина медслужбы. Медаль «За отвагу», орден Красной Звезды. Тяжёлое ранение. Контузия. Осколок в шее, в миллиметре от сонной артерии. Многие и многие спасённые жизни вытащенных с передовой тяжелораненых. Стихи. Смерть. Жизнь. Осознание Высшего. Принятие недолговечности и вместе с тем необычайной, ничем не объяснимой важности Бытия. Слава. Почести. Трагический уход – как физическая невозможность принятия крушения Красной Империи.

Никаких компромиссов.

Всё как есть.

А теперь такая вот цитата из личных её воспоминаний…

В школьные годы я была, так сказать, жрицей чистого искусства. Писала только о любви, преимущественно неземной, о природе, конечно, экзотической, хотя не выезжала никуда дальше дачного Подмосковья. Замки, рыцари, прекрасные дамы вперемешку с ковбоями, лампасами, пампасами и кабацкими забулдыгами – коктейль из Блока, Майна Рида и Есенина. Всё это мирно сосуществовало в этих ужасных виршах. Мы пришли на фронт прямо из детства. Из стихов моих сразу, как ветром, выдуло и цыганок, и ковбоев, и пампасы с лампасами, и прекрасных дам…

Тихо и незаметно, не напрягаясь попусту и по пустякам, перемахнули мы через столетие Юлии Друниной.

Мы, потому как и я в тот день ни строчки о ней не написал.

Да ей того и не нужно – нужно нам.

Это она, Юлия Друнина – подонку Рейгану. Ведь он подонок, лощёный, выживший из ума подонок – типичнейший штамп Америки; обыкновеннейший – из её продуктовой линейки политиков.

Стихотворение изрядное – найдите и прочитайте сами. Там всё честно. И про помощь. И про братское рукопожатие. Без очернений. Очернять они умели, те, прошедшие сквозь ад и огонь Великой Войны.

Надо ли что-то добавить к сказанному? Чтоб привлечь внимание, чтоб направить ход мыслей?

Понимаете, какое дело… Они очень долго жили среди нас. Те самые победители. Всё они видели. Всё понимали. Для них не было иллюзий, с иллюзиями они распрощались, созерцая пикирующие кресты люфтваффе.

Теперь настало время распрощаться с иллюзиями и нам. Детям, внукам, правнукам победителей.

Никто и никогда не оставит нас в покое.

Никто и никогда. До тех самых пор, пока не войдёт Империя (читайте – Россия) в естественные свои пределы. И они вам известны.

Вы же видели, хоть бы и однажды, географическую карту?

Юлия Друнина. Невероятная, к слову, красавица. Тонкий, сложно организованный человек. Жила свою жизнь сопряжённо с жизнью Родины. Без прихотей и стонов. День за днём. Понимая простую до скрежета зубовного истину: придёт день и потребует от тебя принятия решений.

И только ты – человек, стоящий на родной своей земле, за тот выбор ответственен.

Помните?

Остались лишь последние часовые того Великого Красного Воинства. Последние его часовые и дальше – только сами мы. Сами мы и больше – никого, кроме нас.