Воскресенье, 20 декабря 2020 г.

МАУРИЦ

Несмотря на то, что комната отапливалась, Мауриц чертовски мёрз . Все тело дрожало, челюсть отвисла, но, хотя плоть была истерзана и жестоко страдала, его переполнял внутренний покой. «Голодная смерть, видать, милостива», — думал он. Как и при замерзании, организм адаптируется к неизбежному, впадает в спячку, и сердцебиение медленно затихает.

Раньше Мауриц был из тех, кто первым завязывает шнурки на кроссовках по утрам, а до локдауна он четырежды в неделю пропадал в спортзале. Поэтому долгие годы его пульс в покое был стабильным — около пятидесяти-шестидесяти ударов, но сейчас всё было иначе.

В первые дни без еды и питья пульс неуклонно рос. Казалось, сердце хочет выжать из каждого кровяного тельца максимум, чтобы доставить питание клеткам, но так как питания не было, пульс снова упал. Последние сутки функции организма Маурица угасали — он чувствовал это слишком отчетливо, и с каждым часом удары становились всё реже и слабее.

«Я, наверное, умру, если он упадет ниже двадцати пяти», — подумал он. Мауриц нащупал пульс на запястье и, когда наконец почувствовал его, снова сосчитал. Двадцать восемь ударов в минуту — это было почти ничто.

В десятый раз с тех пор, как мужчина закрепил болтами рельс над ним, он поднялся на дрожащих ногах, собрал все силы и рванулся к торцевой стене, чтобы проверить, выдержит ли болт наверху.

Рывок в торсе едва не заставил его потерять сознание, поэтому Мауриц съежился и обхватил себя за живот, понимая, что эта попытка станет последней. Лестница в стороне и разводной ключ, лежащий на столе, находились в обетованной земле, которой ему никогда не достичь.

— Дай мне умереть, Ты там, на небесах! — прошептал он. — Просто дай мне лежать здесь на полу и умереть, я готов.

В этом растянутом положении на бетоне, с цепями, свисающими по диагонали от его плеч к потолку, он отчетливо услышал какой-то шорох у двери лифта, но раньше у него уже были галлюцинации, и это могло быть что угодно. Возвращающиеся штормы мыслей о влаге на губах, представления о возможных объятиях и, особенно, воспоминания о тех, кто уже был в его жизни и кого он, возможно, недостаточно ценил. Угасающая надежда на спасение сверху, снизу, откуда угодно.

Так что Мауриц закрыл глаза и позволил звукам оставаться просто звуками.

— Ну же, прояви немного готовности к сотрудничеству, Мауриц. Вставай на ноги, мы тебя поддержим, — сказал кто-то, потянув его за руки.

— Он совсем ослаб, — произнес более высокий голос. — Какой у него пульс?

— Двадцать семь.

— Я подержу его на стуле, а ты, Адам, ставь капельницу.

Мауриц попытался открыть глаза, но не смог. Если бы не цветочный аромат, исходивший от человека, который держал его за плечи, он бы решил, что это сама смерть сжала его в объятиях.

На тыльной стороне ладони что-то зашевелилось, и вскоре он почувствовал прилив жизни, вливающейся в него. Это было настолько резко, что его затошнило.

— Хватит, — прошептал он. — Уходите и оставьте меня в покое.

Но руки всё еще крепко держали его.

Затем он открыл глаза и увидел две руки с ярко-красными ногтями, которые вцепились в него.

— Вот так, Мауриц, так и должно быть, — сказал мужчина перед ним. — Как же хорошо, что мы сегодня заглянули, скажи?

Это был мужчина с перекошенным лицом, и он улыбался, сволочь.

Затем руки отпустили его плечи, и человек, стоявший сзади, выпрямился и шагнул вперед, встав рядом с крупным мужчиной.

Несмотря на цвет волос, стиль одежды и макияж, Мауриц мгновенно узнал женщину, которая его похитила. Глаза выдали её — они всегда выдают. В своих реалити-шоу он снова и снова наставлял операторов делать зум на глаза участников. В них таились влюбленность, разочарование и страх как отпечаток сокровенных мыслей. Но в этих глазах прямо перед ним не было ничего подобного. Только пустые, холодные, сверлящие глаза, в которых нельзя было найти ни капли милосердия.

— Что вам от меня нужно? Вам лучше сохранить мне жизнь, если вам нужны деньги, — попытался он. — У меня их достаточно. Назовите сумму, вы её получите. Дайте мне поесть, дайте компьютер, я всё переведу. А потом отпустите меня где-нибудь на ваше усмотрение.

Женщина прищурилась. — Ты думаешь, я бы показала тебе свое лицо, если бы ты мог выйти на свободу?

Мауриц не ответил.

— Ты должен понять, что не так много людей на свете я ненавижу так же сильно, как тебя, Мауриц.

— Ну спасибо, это взаимно, — прошептал он.

— Но ты эту ненависть поистине заслужил, так и знай. Тебя выбрали среди множества кандидатов за последние два года, но никто другой не оказался таким циничным, как ты.

Она нагнулась к полу, вытащила папку с вырезками и открыла её. — Посмотри на себя, — сказала она, указывая на газетную статью, занимавшую первые две страницы. — — Обрати внимание на свою улыбку, когда рассказываешь, до чего ты можешь довести людей — что они готовы сделать друг с другом или с самими собой — в твоих реалити-шоу.

Она пролистала следующие страницы, указывая на каждую из них. Богато иллюстрированные статьи, с мастерски выполненными фотографиями, и прежде всего — невероятно лестные для преуспевающего бизнесмена, коим он являлся.

— Ты узнаёшь себя, когда сидишь там с заигрывающим взглядом и пытаешься убедить журналиста, что даешь участникам своих шоу свободный выбор — отказаться?

— Да, и я всегда так делал. У всех участников моих шоу всегда был свободный выбор, — с трудом ответил он.

Внезапный удар крупного мужчины по уху Маурица был не сильным, но заставил его широко открыть глаза.

«Сейчас тебе надо следить за тем, что отвечаешь, Мауриц. Может, ты еще сможешь до нее достучаться», — подумал он.

Она захлопнула папку и зажала её под мышкой. — Ты пропитал жизни датчан и многих других дурной моралью, ты приучил нас видеть в унижении, изменах, неверности и примитивности качества, к которым стоит стремиться. Ты превратил совершенно обычных и ничтожных людей в монстров, ставших примером для подражания для других слабых душ. Ни один эфир не избежал твоих извращенных выдумок, и поэтому мы тебя остановим, ты ведь это понял?

— Но почему я? Я не единственный, кто делает подобные телепрограммы.

Мужчина автоматически ударил еще раз, но сильнее, так что назойливый звон в ухе заглушил его стон.

Когда Мауриц, несмотря на боль, хотел возразить, они уже отвернулись и пошли к столу в другом конце помещения.

Они тихо переговаривались, шуршали сумкой и вытаскивали из неё вещи, которые издалека напоминали медицинское оборудование.

Затем мужчина во второй раз подошел к нему. Мауриц увидел занесенную огромную руку и вжался в сиденье, пытаясь защитить лицо одной рукой.

— Не бойся, — сказал мужчина. — Мы тебя сегодня больше не тронем. Мне просто нужно вот это.

Он вытащил иглу из тыльной стороны ладони Мауритса и потащил за собой к столу штатив с капельницей, опустевший на четверть.

— Дайте мне что-нибудь попить, — тихо сказал он. — Просто обычной воды, пожалуйста.

Крупный мужчина кивнул и вернулся со стаканом воды. Когда он прижал его к онемевшим губам Маурица, тот едва чувствовал стекло, но зато ощутил, как вода не только течет из уголков рта на грудь, но и приносит блаженство, когда прохладная влага скользит по нёбу и охлаждает гортань. Он тянулся шеей к стакану, когда мужчина забирал его, и провожал его глазами, пока тот снова не поставил его на стол.

Затем к нему подошла женщина. — Мы решили наведаться ещё как минимум один раз, чтобы подкормить тебя, Мауриц. Но взамен ты должен кое-что для нас сделать.

Она развела руки в стороны, но он не ответил на её призыв. — Я ничего не сделаю, если вы меня не отпустите, — сказал он теперь более ясным голосом.

Она подняла голову и смерила его высокомерным взглядом.

— Не надейся, что кто-то придет тебе на выручку, Мауриц, я надеюсь, ты это четко осознаешь. Так что ты можешь либо подчиниться и провести свое последнее время без страданий, либо нет.

— Моя жена найдет меня. Полиция установит машину, на которой вы меня забрали, и вы просидите в тюрьме до конца жизни.

— Во-первых, твоя жена не заявляла о твоем исчезновении, так что об этом никто не знает. Кроме того, последние недели мы заботились о том, чтобы, взломав твой пароль, поддерживать переписку между вами двумя, но ты об этом, конечно, не знаешь. Так что твоя жена по прежнему живет в убеждении, что ты сейчас в США и занят совершением одной из крупнейших сделок, о которых слышали в Дании. Она не беспокоит тебя без нужды — ты сам её об этом попросил, могу тебе сказать, так что вы просто переписываетесь. Сначала ты пишешь ей, потом она отвечает — такова схема. Мы всё это время вежливо отвечали от твоего имени на её милые и полные надежд письма, в том числе и то, что ты не приедешь домой на Рождество.

Глаза женщины почти светились, когда она произнесла последнее.

— Вы психи, — смело сказал он, в то время как свет надежды внутри него становился всё слабее и бледнее.

— Теперь мы подошли к тому моменту, когда твою жену, вероятно, попросят задать тебе вопросы нового типа, и ты должен на них ответить, если хочешь избежать пыток.

— Можете отвечать что хотите, разве вы уже не это делаете?

— Возможно, появятся вопросы, ответ на которые знаешь только ты.

Мауриц на мгновение ушел в себя. Что она сказала?

— Да вы несете чушь! Моя жена почуяла неладное и знает, что с этими письмами что-то совсем не так, я уверен.

— Чтобы было проще: Ты будешь отвечать?

Женщина перед ним была ледяной. Глядя на то, как далеко они зашли, было, вероятно, совершенно неважно, что он об этом думает.

— Делайте со мной что хотите. Вы всё равно меня убьете.

Но Мауриц не имел это в виду. Он не хотел пыток. Он не хотел страдать. Они должны были просто оставить его в покое.

— Скажите мне, когда и как вы собираетесь это сделать, и тогда, возможно, я буду сотрудничать, — сказал он.

Она кивнула сама себе и посмотрела на мужчину, который кивнул в ответ. — Хорошо, Мауриц. Теперь ты знаешь, что не попадешь домой на Рождество, но я могу обещать тебе, что мы не испортим тебе рождественский покой.

— Когда и как! СКАЖИ ЭТО! Или можете убить меня прямо здесь и сейчас! — закричал он.

Она кивнула мужчине у стола.

— Адам сейчас покажет тебе шприц — тот самый, которым мы воспользуемся. Будет больно, но лишь мгновение — и ты обретёшь покой. .

Мауриц с ужасом посмотрел на огромный шприц в руке гиганта, и на мгновение ему показалось, что выступил пот. Но это была иллюзия, он знал это, так как больше не мог потеть — настолько он был обезвожен.

Женщина наклонилась к нему, словно собиралась сказать что-то по секрету. — Ты спрашиваешь «когда», и на это, Мауриц, я могу ответить только одно: тебе придётся ждать у моря погоды.{75}

Мауриц вздохнул так глубоко, как мог. — Что ты имеешь в виду? Скажи мне, когда? — снова спросил он.

— Ты узнаешь это, когда мы придем. Мои жертвы никогда не знают даты заранее.

«Мои жертвы!» — сказала она. Значит, это не в первый раз.

Он некоторое время сидел, уставившись на шприц, который монстр гордо держал перед собой, а затем поймал её неподвижный взгляд.

— Пусть будет так. Вы можете убить меня, но я не стану сотрудничать с такими чудовищами, как вы.

— Ну что ж, тогда я думаю, тебе стоит просить Бога о прощении своих грехов, пока ты ждешь, — сказала она.

— МОИ грехи! А как насчет твоих?

— Мауриц, Мауриц. Бог имеет отношение ко всем душам. Но только та душа, что молит, имеет отношение к Богу и получает прощение. В этом-то и заключается разница между тобой и мной.