И теперь даже это личное пространство было нарушено. Подумать только, а если бы тот полицейский добрался до этой коробки? Усилились бы подозрения против неё? Нашли бы они там слова и описания действий, которые могли бы вызвать недоверие к её искренней любви и привязанности к дяде? Тогда бы падение стало окончательным.

Но хотя она не имела никакого отношения к смерти Палле, мысли о ней вспыхнули с новой силой, особенно сейчас, когда она впервые услышала о глубоких следах на запястьях Палле. С этой информацией ей пришлось признать: в планы Палле входило уйти от неё. Но что же произошло? Ведь Палле никогда не позволял себя связывать. Однажды в пылу страсти, когда он слишком сильно вырывался, пока она его колотила, она предложила надеть на него наручники, но даже тогда он отказался.

Последние несколько ночей Паулина проплакала из-за своего ужасного положения и из-за того, что, вероятно, никогда не получит ответов на множество вопросов о времени, предшествовавшем смерти Палле.

Полицейский не раз намекал, что Палле не совершал самоубийства. И хотя тогда ей было трудно поверить, что он мог так поступить с собой, за много лет она смирилась с этой версией. Именно такой человек, как Палле, со всеми его темными сторонами, мог на такое решиться — это ей твердили снова и снова.

Но как тогда быть с отметинами на запястьях, откуда они взялись?!

Мысли заводили её в такие закоулки и тупики, от которых в обычное время лучше держаться подальше. В нормальной жизни её бы отвлекали ежедневные дела и активная карьера, но сейчас, когда всё вокруг сошло с ума, она и сама была на грани безумия в вихре этих мыслей. Был ли её любимый убит? И если да, то кто мог это сделать? Если это не было убийством с целью ограбления или политическим заказом, то совершить его мог только человек из близкого круга. А значит, это вполне могла быть соперница Паулины, Сисле Парк. Почему бы и нет?

Конечно, Сисле тогда могла преуспеть в том, чтобы столкнуть Паулину с трона — чем больше она об этом думала, тем логичнее это казалось. Красивее, богаче, умнее и куда изысканнее — она была в другой лиге. За кратчайший срок эта женщина стала опасной для положения Паулины. Но стала ли она опасной для Палле? Зашли ли они слишком далеко?

На мгновение Паулина улыбнулась.

«Я её уничтожу», — подумала она.

Паулина вытянула коробку и положила её на колени. Где-то среди этих реликвий наверняка найдется письмо, достаточно анонимное, чтобы его можно было адресовать Сисле Парк так же легко, как и ей самой. Письмо, намекающее на слишком близкую и бурную связь. И неважно, виновна Сисле или нет, Паулина позаботится о том, чтобы пошатнуть её мир настолько, что та предпочтет откупиться.

Паулина рассмеялась — это принесло невероятное облегчение.

Да, Сисле Парк придется раскошелиться на кругленькую сумму, и если кто и мог себе это позволить, так это она.

Через пару часов они сидели друг против друга в самом сердце «Парк Оптимайзинг», среди роскоши классической мебели и неброских картин с подписями, которые стоили больше всего, чем Паулина когда-либо владела.

За изящным столом из стали и стекла Сисле Парк смотрела на неё с трудночитаемым выражением лица.

— Да, я знаю, кто вы такая, Паулина Расмуссен. Ваша жизнь не назовешь скромной.

Сисле Парк смотрела на неё, излучая примерно то же чувство, которое возникает, когда в тарелке оказывается не то блюдо, которое заказывал.

— Вы не кажетесь радостной при виде меня, — сказала Паулина, оглядывая богатство, которое она намеревалась «собрать в урожай».

— С чего бы мне радоваться? Я вас не знаю, у нас нет ничего общего. К тому же я занята. — Она нажала кнопку и подписала лист бумаги. — Так что будьте кратки. Чего вы хотите? Разве вы не говорили, что у вас есть ко мне деловое предложение?

— У меня определенно есть то, что вы захотите купить. — Паулина слегка отодвинула стул и откинула голову. Эта манера работала на сцене, почему бы не попробовать здесь? — Вы говорите, что не знаете меня, но это не совсем правда, не так ли?

Сисле Парк повернулась к двери и протянула вошедшему секретарю бумагу: — Это нужно отправить немедленно, воспользуйтесь курьерской службой. — Когда она снова перевела взгляд на Паулину, её веки казались тяжелыми. — Ну, выкладывайте. Помимо того, что я иногда читала о вас, откуда мы можем знать друг друга и что вы хотите мне предложить?

— Вы прекрасно знаете, что я племянница Палле Расмуссена и что вы украли его у меня. Вот откуда мы знаем друг друга.

— Палле Расмуссен?! Боже правый, на что вы намекаете? Украла его!!? Я не имела с ним ничего общего, кроме того, что он мог сделать для меня в политическом плане. Милосердный боже! Этот жирный, отвратительный человек! Посмотрите на меня, женщина, зачем такой женщине, как я, кто-то вроде него?

Паулина на мгновение сникла под её презрительным взглядом. Затем она взяла себя в руки, достала из сумки помаду и накрасила губы ярко-красным оттенком, который ослеплял не меньше, чем тот, что использовала Сисле Парк.

— Видимо, достаточно, чтобы захотеть убить этого жирного, отвратительного человека, которого я любила. — Она убрала помаду, не глядя на женщину, чтобы ожидаемая агрессия просто прошла мимо.

— Ты совсем рехнулась, — последовал ответ. — Проваливай обратно в ту чепуху, в которой обычно крутишься.

Паулина криво усмехнулась. Наверное, через секунду последует настоящая атака.

— Если у вас есть комментарии по поводу смерти Палле, которые раньше не озвучивались, я с удовольствием позвоню в полицию, чтобы вы могли посвятить их в свои безумные теории, — произнесла Сисле.

Паулина кивнула, приковав взгляд к черным сапогам Сисле Парк. Если она не ошибалась, это были Celine на высоком каблуке ценой свыше десяти тысяч крон.

— Да посмотрите же на меня, женщина. Мне звонить в полицию?

Паулина подняла глаза на руку Сисле, лежащую на белой трубке стационарного телефона.

— Я думаю, это отличная идея, если вы хотите сесть лет на пятнадцать вместе с другими убийцами. С другой стороны, вы могли бы просто убрать руку и выслушать моё предложение. Это обойдется вам в полмиллиона, но зато вы сможете окончательно перечеркнуть прошлое. Разве это не было бы чудесно?

Было заметно, что в этот момент рука Сисле на мгновение тяжело легла на трубку. Затем она медленно подняла её и снова нажала кнопку вызова секретаря.

«Раскусила», — подумала Паулина, нащупывая бумагу в сумке.

Около часа она просидела на самом нижнем уровне здания, дожидаясь. Секретарь, проводившая её туда, была вежлива и заверила, что Сисле Парк придет, как только закончит дела. Она указала на буфет, где были шоколад, кофе и чай в термосах, а также обязательная бутылка воды.

— Угощайтесь. И еще Сисле Парк просила передать, что она с нетерпением ждет возможности прояснить пару недоразумений между вами.

За этот час душевное состояние Паулины изменилось. Из уверенности в том, что она прижала женщину неоспоримыми фактами, она перешла к мысли, что следующими, кто войдет в дверь, будут полицейские в форме. Записала ли Сисле их разговор? Не будет ли это естественным для женщины в её положении, если подумать?

Полмиллиона за то, чтобы забыть прошлое — так она сказала. Кто-то назовет это шантажом, а за это садятся в тюрьму.

Паулина злилась на себя: как можно было быть такой неуклюжей? Она сжала кулаки. «Но я еще поборюсь, Сисле, будь в этом уверена», — подумала она и налила себе чашку кофе.

Полиции она скажет, что всего лишь пыталась заманить Сисле Парк в ловушку. Что это вице-комиссар полиции Карл Мёрк — если они его вообще знают — сообщил ей, что дело Палле Расмуссена еще не закрыто.

Спустя еще четверть часа она подумывала уйти. Во-первых, это проучило бы Сисле, показав, что её нельзя водить на поводке, во-вторых, она начала чувствовать усталость, сухость во рту и глазах, а по всему телу разливалась нарастающая слабость.

Она зажмурилась от потолочного света, который вдруг показался слишком белым, и заметила ряд устройств, похожих на споты⁵². Была ли эта продвинутая демонстрационная система в этом супервылизанном помещении — или всё-таки камеры наблюдения?

— Эй! — крикнула она. Должны же они, черт возьми, отреагировать. Нельзя же просто заставлять людей сидеть и пялиться в пустоту.

Она встала, неуверенно направилась к двери и взялась за ручку.

Она дернула её пару раз, прежде чем осознала, что дверь заперта.

Паулина уставилась на ручку, которая медленно расплывалась перед глазами.

И когда в помещение наконец кто-то вошел, она уже лежала на полу, судорожно хватая ртом воздух.

ГЛАВА 33

1984

ЛИСБЕТ

— Ты говоришь, что чувствуешь готовность к выписке. На чем ты основываешь это мнение, Лисбет?

Она попыталась приправить свою улыбку капелькой тепла, как будто это когда-либо могло подействовать на такой тип людей, как он.

Смотрел ли этот человек на неё вообще, пока сидел там и выковыривал перхоть из брови, в то время как очки сползали ему на нос?

И кто он вообще такой? Главврач? Дежурный по замене? Очередной ординатор? Она понятия не имела.

Она глубоко вздохнула, впитывая вид весны там, за окнами, где ждала и манила свобода.

За те четырнадцать месяцев, что она провела в разных отделениях, через душу Лисбет прошло множество психиатров. У них была уйма времени, чтобы задавать одни и те же вопросы снова и снова, другие же дрожали от усталости, непосильной работы и ответственности и просто хотели домой. Они были высокими и низкими, а их имена составляли калейдоскоп обычных датских имен, но в остальном были поразительно похожи друг на друга.

Она посмотрела на именную табличку на груди врача. «Торлейф Петерсен», было написано там. Может быть, на самом деле именно он здесь всё и решал? Ей казалось, что она где-то уже встречала это имя, но сейчас засомневалась.

Из тех, кто сидел рядом с ним за столом для совещаний, она узнала лишь одну — старшую медсестру отделения. Двух других врачей, по её мнению, могли просто привести с улицы — на них не было даже халатов.

— Да, я хочу выписаться, потому что сейчас со мной всё в порядке. Лечение подействовало, и я готова вернуться к жизни и продолжить учебу в университете.

Врач еще раз просмотрел её карту и кивнул.

— Да, то, что вы пережили, было действительно ужасно, и стоит быть благодарной за то, что вы остались живы. Но тот гнев, который у вас иногда и совершенно внезапно прорывается наружу, указывает на то, что вы всё еще не преодолели прошлое. Я полагаю, вы понимаете: если мы согласимся вас выписать, вам придется продолжить прием медикаментов. Не могу сказать, как долго, но, по моему мнению, возможно, навсегда.

Она кивнула. Если этот сухарь думал, что может её напугать, то он был слишком глуп для своей работы.

— Да, но это было давно.

— Давно — что? — Он поправил очки и одарил её рентгеновским взглядом.

— Гнев. Я больше не злюсь. Я же говорю, у меня всё хорошо.

— Ваша карта говорит мне о том, что молния едва не убила вас. Что ваш мозг и центральная нервная система подверглись мощнейшему воздействию, но в то же время я понимаю, что неврологическое отделение Ригсхоспиталя, слава богу, не считает, что могут быть хронические последствия. Однако вызывает беспокойство то, как это сильное воздействие отразилось на вас в физическом и психическом отношении .

Сидевшие рядом врачи авторитетно закивали. Но говорили ли они когда-нибудь с ней об этом всерьез? Она в этом сильно сомневалась.

— Я вижу, вы считаете, что на то была воля Божья, что вы выжили после удара молнии, а остальные погибли.

— Воля Божья, да. А чья же еще?

Он нахмурился.

— Вы, может быть, не верите в Бога? — спросила она.

Он немного полистал карту. Достаточный ответ сам по себе.

— Здесь, в отделении, вы много раз разговаривали с Богом, как говорят. Вы слышите голоса, Лисбет?

— Нет!

Он уставился на неё. «Ты уверена?» — говорил его взгляд.

— Вы не захотели подробно рассказывать нам, почему считали, что ваши сокурсники должны быть поражены Божьей карой, почему же?

— Послушайте. Я легла сюда добровольно, потому что меня уговорила мать. Теперь она мертва, а у меня всё хорошо, так что…

— Ваша мать мертва, и это, судя по всему, не особо вас задевает, не так ли?

Она положила руки на колени и немного подалась к нему. — Она была лживым человеком, так что нет. Наша любовь друг к другу никогда не строилась на чем-то глубоком и прочном.

Тут вмешался один из других врачей.

— Лисбет, был период, когда вы ни о чем другом не говорили, кроме как о справедливости, о Божьей каре и о том, что Сатана сотворил с нашей землей. Это казалось почти одержимостью. Что теперь?

Она кивнула. С подобными разговорами она, к счастью, покончила, но кто из них мог понять глубину всего этого в этом богом забытом месте.

— Это в прошлом, это было давно. Сейчас мне хорошо.

— То есть вы хотите сказать, что ваша сильная агрессия по отношению к окружающим больше не управляет вами?

Она позволила себе осторожно рассмеяться. — Конечно, нет. Ни в коем случае.

Теперь все трое сидели и благоговейно кивали. Раздражало то, что при этом они выглядели скептическими, как и подобает профессионалом.

— Есть еще кое-что, чего я хотел бы коснуться, Лисбет, — сказал третий врач. — В дополнение ко всему прочему, я вынужден напомнить вам о мании величия, которая, казалось, оказывала большое влияние на ваши мысли о будущем. Вы много раз говорили, что хотите достичь вершин в Дании. Что создадите великие вещи и что средства, которые вы намерены собрать в своей компании, будут значительными. Я полагаю, что каждый имеет право на большие мечты и добрые амбиции, но здесь, мне кажется, нить оборвалась. Считаете ли вы, что ваши мечты стали теперь более приземленными, Лисбет? Иначе жизнь там, по ту сторону, принесет вам разочарование и разрушение в такой степени, которую вы даже не можете себе представить.