Карл посмотрел на газету, лежащую перед ним. — «Политикен» пишет, что «кабаре стало утонченной сатирой, во многом благодаря отчетливому певческому голосу Паулины Расмуссен и её чудесному комическому таланту», и всё в таком духе. Пять звезд и действительно лестные отзывы, я полагаю, ты должна быть очень довольна и чувствовать облегчение.

Карл ожидал, что она поблагодарит его и выразит радость, но он глубоко ошибался.

— Я передумала, Карл Мёрк. Я не собираюсь лезть на чердак и копаться в вещах. Там всё равно нет ничего, что могло бы вас заинтересовать, а если бы и было, ваши коллеги наверняка бы это нашли.

— Хорошо, но если это всё настолько неинтересно, то у тебя, вероятно, нет причин не передать это мне?

— Нет, может, и так, но у меня есть другие заботы, так что можешь об этом забыть. Я, кстати, не уверена, что не выбросила компьютер и всё остальное разом — если подумать. Всего хорошего. — И она бросила трубку.

Карл нахмурился и встал. Для него оставалось загадкой, как взрослые люди могут лгать так очевидно.

— Асад, нам пора прокатиться, идем! — сказал он, увлекая его за собой к парковке.

— Что случилось? — спросил Асад, закидывая ноги на панель над бардачком.

— Что случилось?! Мое шестое чувство подсказывает мне, что эта Паулина была гораздо ближе к покойному Палле Расмуссену, чем хочет признать.

Они подъехали к её таунхаусу в Херлеве в тот самый момент, когда она выходила из дома с тяжелой картонной коробкой в руках.

Её волосы были всклокочены, как и спортивный костюм, в который она была одета.

— А она чертовски торопилась, — сказал Карл и вырулил служебную машину наполовину на тротуар, перегородив путь автомобилю с настежь открытым багажником.

Увидев Карла и Асада в машине, она замерла.

—Добрый день, Паулина, — сказал он с улыбкой и кивнул Асаду, который тихонько вытащил картонную коробку из её рук. Она могла бы апеллировать ко всем своим правам и к полному их отсутствию у Карла Мёрка — но вместо этого застыла на месте, не в состоянии ответить на его приветствие.

— Может, нам помочь тебе избавиться и от этого тоже? — спросил он, указывая на её заполненное заднее сиденье. — Тогда ты сможешь поскорее вернуться к своим делам.

Она тихо кивнула. — Я не сделала ничего противозаконного, — сказала она дрожащим голосом. — Может быть, вы и найдете что-то, чем я не особо горжусь, но я просто ревновала, и ничего больше.

— Есть поклевка. В этой коробке компьютер, Карл, — сказал Гордон, открывая третий и самый большой ящик на письменном столе. — Это старый Apple iMac G4, он уже, должно быть, денег стоит как антиквариат.

Карл улыбнулся. — Попроси ребят с четвертого этажа помочь войти в него, Гордон. Напомни им, что долг платежом красен.

— А может, я сам попробую его вскрыть? — самоуверенно спросил он.

— Можешь попробовать, но не забывай про свои дела. — Карл указал на стопки папок.

— И, Асад, чем это здесь пахнет? Ты что, собираешься открывать кебабную? — Он рассмеялся, но осекся, когда тот указал на кастрюлю, стоявшую на электроплитке в углу за растущей коллекцией рождественской мишуры и ниссе Гордона.

— В эти ковидные времена мы ведь не можем ходить в кафетерий, помнишь? Так что сегодня Роза заказала домашнее ризотто с ягнятиной.

У Карла всё внутри перевернулось. Баранина с ризотто — всё равно что варить рыбу с порошковым пудингом. Фу, гадость!

— Будь добр, накрой крышкой, Асад. А то из офисов напротив все сбегутся.

— О-о, думаешь, в следующий раз мне стоит приготовить порцию побольше?

Карл схватился за голову. Годы в подвале Полицейского управления напрочь лишили их всякого чувства такта и связи с реальностью.

— Только не забудь крышку, Ассад. И просмотри коробки с бумагами — там что-то около тысячи имейлов и всего прочего. Всё что выглядит официально — сразу в корзину, нас интересуют личные письма. Может, найдёшь среди них угрозы.

Он повернулся к Розе. — А ты что скажешь? Есть ли новости от коллег по стране, которые обнаружили соль на местах преступлений?

— Пока нет, но я всё еще жду ответа от большинства округов. Сейчас я изучаю культурную историю и символическое значение соли. Я прочитала в книге Марка Курлански, что соль сотни лет была платежным средством, ты знал об этом? «Белое золото», как её называли. Слово «салярий» (гонорар) происходит от слова «соль».

— А я знаю, что в старину её добывали из торфа и морских водорослей, — вставил Гордон. Неужели он уже задвинул на задний план задание по поиску пароля к компьютеру?

Роза одарила его взглядом, от которого он покраснел. — Чем глубже я погружаюсь в тему, тем больше удивляюсь тому, как сильно соль повлияла на мировую историю и как жестоко правители во все времена наживались на соли, которая была жизненно необходима простым людям, не имевшим к ней доступа. Контрабанда соли каралась смертью, это просто невероятно. В конце XVIII века монополия на соль во Франции стала одной из причин начала Французской революции, и то же самое было в Америке, когда американцы восстали против англичан. В Индии Ганди бросил вызов соляной монополии Британской империи, организовав в 1930 году долгий мирный марш — он и его последователи пробовали на вкус соль, выпаренную из морской воды, и тем самым нарушали британский закон о соли. Когда за это Ганди был арестован, в Индии вспыхнуло восстание, и Англия потеряла власть. Снова из-за соли. И в Библии соль тоже имеет определенное значение.

Карл посмотрел на Розу. — Прости, Роза, повтори всё это последнее еще раз. Я задумался о другом.

Какого чёрта её лицо вдруг из землистого стало тёмно-синим?

Карл посмотрел на доску с тремя делами 1988, 1998 и 2002 годов. Прошло уже немало лет, так что тот или те, кто совершил убийства, уже не могут быть совсем молодыми — если они вообще живы. Самому старому делу — если оно действительно было самым старым — уже 32 года, так что преступнику наверняка под шестьдесят, а возможно, и значительно больше. Ведь сколько лет человеку, способному совершить такое сложное преступление, как покушение на мастерскую? Двадцать, тридцать или сорок?

В дверной проем постучали, и все подняли глаза.

— Привет, — осторожно произнесла женщина чуть хрипловатым голосом, снимая зеленую медицинскую маску. Черные волосы, выглядывавшие из-под платка, блестели, кожа была свежей, а улыбка — искренней и теплой. Это была Марва, жена Асада, совершенно преобразившаяся с тех пор, как она сидела в инвалидном кресле у мемориальной церкви кайзера Вильгельма в Берлине с таким зарядом взрывчатки под собой, которого хватило бы, чтобы разнести всё в радиусе ста метров.

— Марва, почему ты здесь? — спросил Асад, обнимая её.

— О-о, здесь пахнет просто божественно. — Она подмигнула мужу. Видимо, это блюдо из ризотто было ей хорошо знакомо. — Я была в кабинете у Маркуса. Мне так захотелось зайти, когда ты рассказал, что он поблагодарил тебя в ответ на то, как ты помог нам найти свои собственные лица.

Карл улыбнулся. Это было как слышать Асада десять лет назад. Очаровательно неправильно.

Она повернулась к Карлу. — И тебе тоже, Карл. Прошло много времени, но ты даже не представляешь... — перед её глазами вспыхнули картины прошлого. — Когда мы были в Берлине. Спасибо, Карл. Спасибо, спасибо, спасибо, — сказала она, точно так же, как делала при каждом удобном случае.

Она набралась смелости и почти по-настоящему обняла его. — Спасибо вам всем вместе. Вы такие молодцы, да!

Она пожала руки всем, и Асад смотрел на неё с нежностью, которую можно было почувствовать физически. Затем она обернулась и оглядела комнату. — Я теперь понимаю, почему тебе здесь нравится, Асад. Здесь просторно и красиво.

Она посмотрела на доску и прочитала написанное. Это немного выходило за рамки протокола, но Карл подумал, что разговоры о работе дома у Асада наверняка велись так же свободно, как у него самого с Моной.

Вдруг она перестала читать и стала серьезной. — Что ты видишь, Марва? — спросил Асад.

Она с выражением отвращения указала на доску. — Я не знаю, что там было с этим Олегом Дудеком, но дату я знаю слишком хорошо.

— Я не понимаю. 28 апреля — что в ней такого, Марва? — спросил Асад.

Она удивленно повернулась к нему. — Ты ведь её знаешь, нет? Это был день, когда родился дьявол Саддам Хусейн!

— Разве ты не удивился тому, как сильно это задело Марву, Асад?

— Она очень восприимчива ко многому, Карл. Когда мы получаем письма от властей, она забивается в угол в спальне. Когда я прихожу очень поздно, она плачет. Когда Рония кричит или Нелла плачет, она каждый раз садится в стороне от остальных.

— А что говорит психолог?

— Говорит, что ей станет лучше, но на это всё еще нужно время. И в каком-то смысле я её только что понял, потому что мы все ненавидели Саддама Хусейна. Я просто не знал, что эта дата как-то с ним связана.

Карл кивнул. — Как дела с коробками, Асад, находишь что-нибудь?

— Если в этих письмах и есть угрозы, то я на них пока не наткнулся. Зато наткнулся на множество вот таких. — Он протянул ему бумагу, и Карл прочитал:

«Я видела тебя вчера по телевизору, и ты завела меня за секунду. Завтра в четыре я буду дома, заскочишь? Целую».

— Понятно, мужик был популярен, что и говорить. Ты говоришь, таких много. От кого они?

— Они от Паулины Расмуссен, видишь вверху. Наверное, поэтому она и не хотела, чтобы ты копался в её коробках, а?

— Эй, дай мне парочку таких, Асад, мне нужен перерыв. Хватит соли на сегодня, — сказала Роза.

Он поставил перед ней целую коробку и ухмыльнулся.

— Мы знаем, как звали новую подругу Палле Расмуссена? Есть письма и от неё? — спросил Карл. Оба выглядели озадаченно.

Карл пересчитал коробки — всего шесть. Там наверняка что-то найдется.

ГЛАВА 16

Понедельник, 7 декабря 2020 г.

РАГНХИЛЬД

Каждый раз, когда Рагнхильд поднималась по первым ступеням мраморной лестницы с зелёными прожилками, в груди у неё возникал особый трепет. Там, в сумрачных покоях господской виллы, она впервые ощутила, что жизнь может быть чем-то иным, нежели чередой рутины и пустяков. Когда она и другие женщины отчитывались о том, что они сделали за прошедшие недели, кровь в её жилах бурлила сильнее, чем при самой пылкой влюбленности.

На этот раз у Рагнхильд было несколько историй, которыми она хотела поделиться, и именно такие эпизоды были для неё движущей силой. Она училась в университете, занимала хорошие должности, у неё было несколько случайных романов, но ничто не могло сравниться с этой маленькой группой и тем, что они решили воплотить в жизнь.

— Добро пожаловать, Сарра, Марфа и Руфь, — сказала Дебора, выдвигая стулья и приглашая их сесть туда, куда она указывала.

Рагнхильд обожала имена, которые дала им Дебора, особенно своё собственное — Руфь. Теперь они стали сестрами, которые чудесным образом нашли друг друга в общем деле, оставаясь именно теми женщинами, которыми они были на самом деле. Свободными от ярлыков, персональных данных и ожиданий.

И в то же время они были теми, чья миссия заключалась в том, чтобы наносить жесткие удары по упадку общества.

— Начнем с тебя, Руфь? — спросила Дебора.

Рагнхильд глубоко вздохнула, услышав свое сестринское имя. Неужели сегодня действительно её очередь начинать, как же это прекрасно. Пару глотков чая — и она готова.

— Три вещи со времени нашей последней встречи, — сказала она, глядя на остальных. Марфа рядом с ней слегка вздохнула — похоже, она сделала не так уж много, в то время как Сарра и бровью не повела — она никогда этого не делала.

Рагнхильд начала с изречения, которое предваряло все их сессии:

— Это можно назвать самоуправством, но можно назвать и своевременной заботой, ведь мир становится немного лучше с каждым разом.

Трое остальных одобрили её слова беззвучными аплодисментами, и слово перешло к ней.

— Когда я думаю о том, какой решительной я научилась быть, всё моё тело дрожит от восторга, ведь я точно знаю: такое не забудется никогда.

Следующие десять минут её не прерывали, а когда она закончила, Дебора встала и обняла её.

— Я не знаю, что сказать, Руфь, — произнесла Марфа. — После тебя выступать трудно.

Затем очередь перешла к Марфе, а от неё можно было ожидать чего угодно. Но Марфа была и самой открытой из них: если она была недовольна собой, она этого не скрывала.

— Это были тихие недели. Возможно, я была не в том настроении, чтобы испытывать себя, а может, просто не представилось подходящего случая. Должна признать, Руфь, ты стала невероятно искусна в том, чтобы появляться в нужный момент с нужным наказанием; мне, пожалуй, просто не хватает твоей удачи или сноровки.

Рагнхильд вежливо протестовала, но её «альтер эго», Руфь, упивалось похвалой.

— Старый трюк с зонтиком в качестве оружия никогда не подводит, — начала Марфа. — И на этот раз я решила посвятить целый день тому, чтобы сбивать с ног всех велосипедистов, которые не уважают более слабых участников движения и правила дорожного движения. Схема всегда была одна и та же: я выходила из автобуса на одной из остановок в центре города, где ты ступаешь прямо на велосипедную дорожку.

Рагнхильд было трудно скрыть восторг, но взгляд Деворы заставил её позволить Марфе продолжить рассказ без прерываний.

— Конечно, не везде велосипедисты не притормаживали, когда мы выходили, но в большинстве случаев — именно так. Я видела это в заднем окне автобуса, когда пара таких идиотов приближалась на слишком высокой скорости и без малейшего намерения остановиться. Тогда я быстро выходила, выставив зонтик далеко вперед, прямо в спицы. Стоило мне свалить первого, как за ним летели остальные. И хотя они получали ссадины, ломали колеса и гнули рули, я никогда не извинялась. — Она посмотрела прямо на Рагнхильд. — Напротив, я отчитывала их всеми словами, которым научилась. Говорила, что в следующий раз им стоит ездить по правилам и включать голову.