Эмбер

Первое, что я осознаю, это то, как мне холодно. Второе, что я понимаю, это то, что на мне нет никакой одежды. В-третьих, костер погас, в комнате, несмотря на раздвинутые шторы, царит густая темнота. И последнее, что я осознаю с болью в груди и кровью на бедрах, — это то, что меня, блядь, бросили.

Это не должно быть больно.

Это не должно ничего значить.

Это не должно обжигать мои глаза от непролитых слез.

Но это всё происходит со мной.

Я практически ползаю по полу в поисках своей одежды. Мой лифчик все еще перекосился на груди, я заправляю грудь в чашечки, поправляю бретельки, застежку сзади. Я обнаруживаю, что мои джинсы и ботинки более или менее все еще заправлены в них, я натягиваю все это, завязываю шнурки, затягиваю их слишком туго, но при этом наслаждаюсь уколом боли в верхней части ступней. Моя белая футболка скомкана, наполовину скрыта смятыми простынями, я натягиваю ее через голову, снова завязываю красную ленту в волосах, расчесываю пальцами свои светлые локоны.

Все занимает слишком много времени, я слишком медлительна, вялая, все делаю просто потому, что это необходимо. В ушах у меня гудит, свидетельство того, что я натворила, просачиваются между моих ноющих бедер, сперма впитывается в джинсы. Я морщусь, поджимаю губы, натягиваю длинные рукава футболки на руки. Я подхожу к окну, мое сердце медленно колотится в груди, выглядываю наружу, в струйке бледного лунного света не видно ничего, кроме тлеющей кучки пепла. Я вздыхаю, мои внутренности скручиваются, я смотрю вниз, смотрю, как крупные капли слез падают на ковер, брызгая по носкам моих ботинок. Я закрываю глаза, делаю медленный вдох, вытираю костяшками пальцев мокрые щеки.

Я машинально двигаюсь по комнате. Моё тело кажется онемевшим и тяжёлым, кожа натянута, в ушах стоит гул, хотя я ничего не слышу. Низкое жужжание заменяет мне звук.

Я открываю дверь, но в коридоре по-прежнему темно. Выхожу, по пути к лестнице пытаюсь открыть другие двери, но останавливаюсь и захожу в ванную комнату.

Желтая плитка, темный пол, в потолочном светильнике нет лампочки. Я писаю, затем привожу себя в порядок, насколько это возможно, и мою руки, стараясь не попадаться на глаза своему отражению в зеркальном шкафчике над раковиной. Полотенца нет, поэтому я провожу влажными руками по бедрам, ощущая прикосновение грубой джинсовой ткани к холодной коже. Влажные пальцы сжимают край раковины, голова втягивается в мои сгорбленные плечи, я выдыхаю, пытаясь выдохнуть комок боли, застрявший в моей груди.

Пальцы зудят от желания найти лезвие, чтобы вырваться из тьмы, которая окутывает моё сердце, сжимает лёгкие и ломает позвоночник.

В зеркальном шкафу надо мной почти ничего нет, когда я рукой ударяю по стеклу, скрывая свое отражение, и на ощупь пытаюсь открыть дверцу. Вещи падают с полок, когда я вожусь, сбрасывая их в раковину: маленькие блистеры из фольги с полупустыми обезболивающими, ватные диски, презерватив, то, чем я не воспользовалась. Приподнимаясь на цыпочки, мои пальцы скользят по верхней полке, пустой, насколько я могу судить.

Вздохнув, дыхание медленно покидает меня, легкие сдуваются, я зажмуриваю глаза, качая головой от того, какая я чертова дура. Я должна была знать, а точнее, я должна была просто, блядь, подумать хоть минуту, а не быть такой чертовски легкомысленной. Отвращение подкатывает к моему животу, кислота обжигает горло, как удар молнии. Как будто я и так недостаточно ненавидела себя, теперь у меня есть еще плюс одна вещь, чтобы добавить к началу списка причин, почему я это делаю.

На краю раковины стоит стеклянный стакан, грязный и со сколами, вероятно, в нем когда-то хранились зубные щетки, но сейчас он просто пустой, немного похожий на меня. Протягивая руку, пальцами обхватив хрустальный бокал, я переворачиваю его в руке, большим пальцем перекатывая его основание на ладони. Я крепко сжимаю его, кожа становится белой в темной комнате, кончики моих пальцев щелкают от силы. Стекло разбивается вдребезги, когда я бросаю стакан в стену над ванной.

Короткий крик, приглушенный стиснутыми зубами, вырывается из моих легких, грудь тяжело вздымается. Я провожу рукой по голове, сжимая тугие локоны на макушке, дергаю за пряди, огонь пробегает по коже головы, покалывает в верхней части позвоночника. Я быстро и горячо дышу через нос, ноздри раздуваются, гнев на саму себя пронзает меня, как адское пламя, опаляющее мою сердцевину.

Я с силой провожу ногтями по коже рук, царапая и раздирая её. Тру запястья, опускаюсь на пол и прислоняюсь спиной к стене. Откидываю голову назад, на потрескавшийся кафель, и безжизненно смотрю на пустой светильник.

Я ковыряюсь в своих пальцах, в перепонках между ними, пока не пускаю кровь. Затем щиплю повреждённую кожу, размазываю красное липкое месиво по своей бледной коже. Чувствую, как она жжёт, и это успокаивает меня. Но не настолько, чтобы мне стало легче.

Распахнув глаза, в голове формируется идея. В ушах жужжит, словно мухи, пирующие на гнилой плоти в моих барабанных перепонках, я чувствую только свое сбивающееся с ритма сердце, сдавленное дыхание, свои неконтролируемые эмоции. Внутри меня все переворачивается. Я знаю, что никто не сможет добраться до меня здесь, наверху. Лестница прогнила. Единственный вход на этот этаж — смертельная ловушка. По которому мне придется спуститься, чтобы убраться отсюда к чертовой матери.

Опускаюсь на четвереньки, проползаю своим тяжелым телом по полу ванной, цепляясь пальцами за край ванны, я поднимаюсь на колени. Наклоняясь, протягивая руку в ванну, перебираю пальцами разные осколки стекла, некоторые более острые, зазубренные, чем другие. Я концентрируюсь на их формах и размерах, толщине, мне становится легче дышать, я думаю о чем-то другом. Зная, что будет дальше. Некоторые короткие, слишком тупые, почти закругленные по краям. Я нахожу отколовшийся кусочек, он соскальзывает с основания ванны цвета авокадо, зажимаю между большим и указательным пальцами, я держу его на ладони.

Жду.

Чего-то.

Что бы это ни было, в этот момент ничто не может сравниться с тем, что я чувствую, когда лезвие пронзает мою кожу, медленные, ровные капли крови, пузырятся на поверхности среза. Я делаю глубокий вдох, меня сотрясает дрожь. Я опускаюсь на корточки, извиваясь на темном полу. Ноги кажутся свинцовыми, когда я вытаскиваю их из-под себя, ступни в ботинках с грохотом опускаются на пол, мои ноги вытянуты в виде буквы "V" передо мной, спиной к ванне. Я сжимаю стакан в руке, провожу большим пальцем по острому краю, который раскалывается и царапает мою и без того кровоточащую кожу.

Повинуясь инстинкту, мышечной памяти, тому катарсису, в который я проваливаюсь каждый раз, я расстегиваю джинсы, спуская их ниже по бедрам. Зная, что после почувствую себя лучше. Всего один порез. Одно ощущение. Одно мгновение. Все для разрядки. Что-то внутри моей головы ноет, как будто я ударилась ей, хотя это и не так. Я не прикасалась к наркотикам, не пила. Один глоток. Я не должна пить. Не должна. Я думаю о шраме на моем животе, рельефном и толстом, изогнутом. Предполагаемое спасение? Он вырезан хирургическим путем.

Слезы капают с моих нижних ресниц, когда я приподнимаю задницу, стягиваю джинсы до середины бедер, моя голая задница на холодном полу вызывает у меня дрожь, когда я думаю о том, где мои трусики. Огонь разливается по моим венам, когда я задираю свою облегающую футболку вверх и натягиваю ее на живот. Пальцами моей свободной руки нахожу тазовую кость, скользя по гладкой, покрытой порезами коже, шрамы за шрамами укладываются аккуратными маленькими линиями с обеих сторон. Я провожу рукой ниже, по внутренней стороне бедра, почти так же, но не так методично. Неровные, грубые шрамы покрывают плоть там. Это доказательство того, что освобождение важнее эмоций.

Держу осколок стакана под углом между большим и указательным пальцами, перемещаюсь к бедру, слегка вытягиваю ногу, колено согнуто, прижато к полу. Острие давит на мою прохладную кожу, другая рука вытянута рядом с моим бедром. Я делаю глубокий вдох, задерживаю его в легких и надавливаю. Грубое стекло царапает мою плоть, мерцая в скудном количестве света, падающего на меня из маленького окна, когда густые облака закрывают луну.

Кожа прокалывается, расходится, темнота рассыпается бисером, когда я провожу стеклом по своей плоти. Второй, затем третий раз, четвертый труднее, за этим стоит слишком большое напряжение, осколок выскальзывает из моих скользких пальцев, я сжимаю его так крепко, что рука кровоточит. Я позволяю ему упасть на пол у меня между ног, жужжание в ушах затихает.

Окровавленная рука раскрыта на другом бедре, ладонь обращена к потолку, пальцы слабо согнуты. Я поднимаю с пола другую руку, прикладываю ее к кровоточащей коже, провожу пальцами вокруг ран, по ним, сквозь них, ногтями выщипывая порезы. Зачарованная движением своих рук, я спокойно вздыхаю, слух медленно возвращается, когда я понимаю, что больше не слышу музыку.

Все мое тело напрягается, страх пронзает меня. Глаза привыкают к темноте, я поднимаю взгляд, вглядываясь в закрытую дверь. Незапертой, потому что я не могла утруждать себя тем, чтобы шарить в темноте достаточно долго, чтобы найти ее. Я смотрю на нее достаточно пристально, чтобы поджечь, желая, чтобы мои глаза увидели сквозь толстое дерево темный холл.

Где Блейз?

Внезапно я чувствую панику, подобную тому, как ногти царапают мое горло, впиваясь когтями в кончик языка. Как будто я только сейчас осознала всю серьезность ситуации, в которой оказалась. Головокружительное падение обратно в реальность, комок беспокойства ложится мне на живот, и я вскакиваю, натягивая джинсы, скользкие пальцы нащупывают пуговицу и молнию. Я низко наклоняюсь, поднимаю свой осколок стекла и сжимаю его в кулаке, не потрудившись сначала вымыть его. Отчаянный стон застрял у меня в горле, я понимаю, что все, чего я хочу, — это вернуться домой, потому что даже холодный особняк, в котором я живу, лучше, чем быть здесь.

Дверная ручка скрипит, когда я поворачиваю ее, медленно открывая дверь, вглядываясь сквозь щель ни во что, кроме темноты, дом скрипит, тишина беспокоит, я выхожу в холл. Дверь ванной за моей спиной со щелчком закрывается, я легко ступаю по коридору, тишина такая громкая, что становится оглушительной.

Кровь стучит у меня в ушах, сердце беспорядочно колотится в груди, ребра прогибаются, позвоночник напряжен, глаза широко раскрыты, я оборачиваюсь наверх лестницы. Осколок в одной руке впивается в мою ладонь, кровь течет между моих израненных пальцев, стекает по всей их длине, капает с костяшек.

Держась свободной рукой за перила, я смотрю вниз, в темноту. Ни намека на жизнь, по коже бегут мурашки, словно сотни крошечных пауков ползают по моей плоти. Мозг затуманивается, я на секунду задумываюсь, не почудилось ли мне все это. Иногда я остаюсь одна на такие долгие периоды времени, что начинаю сомневаться, что реально, а что нет.

Как бы я сюда добралась? Я даже не вожу машину.

Расправляя плечи, я сглатываю, сжимаю пальцами стойку перил и делаю неуверенный шаг на первую ступеньку. Одна нога слегка приподнимается над землей, я ставлю ее рядом с первой. Отчаянно пытаясь вспомнить путь, которым мы сюда шли, я на самом деле не обращала внимания, я просто следовала туда, куда ставил ноги Блейз. Даже не думая о том, как бы я справилась без него.

Боль впивается в меня, как призрачные зубы, я облизываю верхнюю губу, тень проносится мимо подножия лестницы, глаза поднимаются, замираю. Пристальный взгляд впивается в кромешную тьму того, что находится внизу, сердце бешено колотится, ударяясь о грудину, я делаю крошечный вдох, ровно столько воздуха, чтобы остановить крик в легких.

Я окаменела.

И я думаю, что, возможно, в этом страхе есть определенная нотка остроты, которая мне нравится.

Стряхивая с себя это, я делаю следующий шаг, расставив ноги под углом и замедляя шаг, я спускаюсь в темноту. Тени окутывают меня ледяным одеялом, воздух намного, намного прохладнее, чем раньше, я не знаю, который час, у меня нет ни фонарика, ни телефона.

Делла оставила меня здесь.

Тут до меня внезапно доходит, что она бросила меня, как только мы приехали сюда, она никогда не собиралась отвозить меня домой. И мои вещи в ее машине, машине, которая, скорее всего, уже давно уехала. От этого леденящего осознания мой ботинок проваливается сквозь ступеньку. Крепко вцепившись в перила, я цепляюсь за них изо всех сил, вытаскивая и отряхивая ногу от гнилого дерева, и просто решаю рискнуть преодолеть последние пять ступенек, которые мне осталось пройти. Практически бросаясь вниз по ним, дерево скрипит и скрипит под ногами, я перепрыгиваю последние две, с глухим стуком попадая в гостиную на первом этаже.

Поднимаюсь с корточек, на которые приземлилась, грудь тяжело вздымается, мои глаза обшаривают темное пространство. Оно кажется намного больше, чем было раньше, теперь пустое, а не заполненное тусовщиками. Я дрожу, чувствуя, что я не одна, оглядывая танцпол, бросаю взгляд на входную дверь. Сжимая в кулаке осколок стекла, я делаю шаг к входной двери, задаваясь вопросом, что я вообще собираюсь делать. Меня просто бросили здесь.

Блейз забыл обо мне.

Чего ты ожидала?

Встряхнув головой, смахнув еще один жалкий пузырек слез, я усиленно моргаю и начинаю двигаться в направлении двери, когда позади меня на лестнице раздаются тяжелые шаги. Я кручусь на месте, свободная рука летит к груди, сердце бьется о ладонь, когда навстречу мне летит огромная темная фигура. Я машинально отступаю назад, продолжая наблюдать за спускающейся тенью. Рука со стеклом нащупывает ручку двери, когда я ударяюсь спиной о дерево.

Фигура на лестнице, чудом не прошедшая через все ступеньки, как это сделала я, останавливается у подножия, одетая во все черное, маска-балаклава закрывает лицо, есть лишь отверстия для глаз и рта, но я не могу разобрать ни одной черты лица.

— Блейз? — Я шепчу его имя, как молитву и проклятие в одном флаконе, крошечную ниточку надежды, которая загорелась и превратилась в пепел так же быстро, как и появилась.

Мрачный смешок нарушает тишину, словно горячий нож режет масло, он жуткий и не исходит от фигуры всего в десяти футах от меня. Я резко поворачиваю голову в сторону кухни, в широко открытом сводчатом проходе теперь стоит вторая фигура. Луна светит ей в спину из кухонного окна, ее тени изгибаются и удлиняются в и без того темной комнате.

— Блейз не придет, Сладкая.

Я вздрагиваю от незнакомого мужского голоса, пальцы скребутся о дверь, фигура у подножия лестницы неподвижна, просто огромная, безмолвная, внушительная тень. Мои глаза мечутся между двумя телами, находящимися со мной в комнате. Легкие сжимаются, когда я тяжело дышу, паника, словно огонь, горит и разрастается в моей груди. Второй пришедший делает уверенный шаг в комнату, его фигура еще выше, чем у первого, бандана повязана на переносице, видны лохматые темные волосы.

Все это кажется слишком знакомым, просто слишком, слишком громким. Моя кожа зудит и горит, пальцами наконец берусь за дверную ручку, и рывком открываю ее. Она распахивается внутрь, ударяя меня в спину. Ни один из них не двигается. Я разворачиваюсь и выбегаю на крыльцо, ледяной ветер хлещет моими волосами по лицу, как пощечиной по коже. Я крепче сжимаю осколок стекла, то, что успокаивало меня, теперь превращается в оружие. Я мчусь вперед, головой мотая по сторонам, я вижу, как они вдвоем следуют за мной, неторопливым шагом, руки расслаблены по бокам.

Я поворачиваюсь лицом вперед, врезаясь в тело, сложенное как кирпичная стена, и при этом разбивая нос. Огромные руки хватают меня за плечи, и я вырываюсь из их хватки, ощущая вкус крови на языке, пузырек крови булькает в глубине моего горла.

Это не может случиться со мной снова.

Я кричу как банши, яркие янтарные глаза смотрят на меня сквозь дыры в черной балаклаве. Руки грубо отпускают меня, отпихивая в сторону. Я спотыкаюсь, из носа хлещет кровь, рука кровоточит, я бросаюсь влево, бегу как спринтер вперед, врываясь в посевы, слыша за спиной вопли и крики, шаги, бегущие за мной.

Игнорирую все это, мое хриплое дыхание, топот ног, листья урожая нападают на меня, когда я их тревожу. Я тяжело дышу, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между собой и этими замаскированными тенями. У меня нет плана, моя реальная жизнь никоим образом не готовила меня к этому. Крик вырывается у меня из горла, я пытаюсь контролировать его, чтобы вести себя как можно тише.

Я должна была тренироваться для этого, подготовиться, предпринять что-то упреждающее, чтобы защитить себя от того, чтобы снова не стать добычей. Страх переполняет меня, адреналин дает мне инструкции к выживанию, мои мышцы горят, кожа обжигает, я заставляю себя продолжать бежать.

Что-то воюет внутри меня, страх душит меня не только огнем, но и льдом. Низ моего живота сводит, жар, похожий на волнение, разливается по моим внутренностям, жар между бедер, даже когда слезы щиплют глаза.

Боже, ты облажалась.

Я чувствую запах дыма и чего-то гнилостного, но всё равно иду в ту сторону. Может быть, там ещё есть кто-то, у кого есть телефон.

Ветер шелестит посевами вокруг меня, как мягко набегающая волна. Наконец, я выхожу на поляну. Меня обдаёт жаром от костра. Пламя уже почти погасло, но всё ещё ярко светится. Я усиленно моргаю, чтобы глаза привыкли к внезапному свету. Но здесь больше никого нет. Меня тошнит от запаха костра и чего-то ядовитого, едкого, что несёт густой дым.

Повсюду валяются гниющие тыквы, мои глаза быстро блуждают по расчищенному пространству — тупику, который, должно быть, был лабиринтом Хэллоуина. Мои глаза горят, слезы текут по щекам, ноги несут меня назад, прочь от огня, к темноте прохода, я заблудилась, но понимаю, что, если покину эту поляну, снова ослепну.

Паника — это скальпель, вонзающийся в мою плоть, с точностью прокладывающий себе путь сквозь кожу и мышцы, мои зубы стучат, кости ноют, пока я думаю о том, что делать. Я задерживаю дыхание, чтобы прислушаться, но резкий ветер, бьющий по окружающим посевам, не дает возможности услышать что-либо за шумом урожая.

Головокружение заставляет меня протянуть руку, пальцы пытаются найти что-нибудь, за что можно ухватиться, я падаю вперед, на колени, перед глазами пляшут черные пятна. Я дышу ртом, кровь тяжелая и густая на моем сухом языке, боль пульсирует в моем носу, поднимается и проникает в лоб. Я раскачиваюсь на ветру, моя голова затуманивается и проясняется, но остается нечеткой, когда я опускаюсь и поднимаюсь, порхая в полубессознательном состоянии.

Теплое дыхание скользит по моей шее, жар охватывает спину, мои глаза лениво открываются, как будто мое тело уже сдалось, сдалось.

— Как хорошо, что ты меня дождалась, — хрипло произносит он, его глубокий голос спокоен и уверен. — И даже на коленях, красотка, — одобрительно рычит он.

Кончиком пальца Блейз проводит по изгибам моей спины, и я вздрагиваю от его теплого прикосновения. Его мягкие губы касаются мочки моего уха, большое тело выгибается надо мной, окружая меня облаком сладкого карамельного дыма.

— Ты так красиво выглядишь в красном. — Я сглатываю, понимая, что он имеет в виду, кровь, пропитавшую мои темные джинсы, рука сжимает стекло. — Я заставил тебя сделать это с собой, красотка? — спрашивает он с улыбкой, я чувствую, как его мягкие губы прижимаются к моей щеке, складываясь в легкий, как перышко, поцелуй. — Скажи мне. — Это отрывистый приказ, словно хлыст боли, ударяющий по задней поверхности моих бедер.

Я не лгу. Я молча киваю, широко раскрыв глаза, наблюдая за тремя фигурами в масках, выходящими на поляну. Достаточно далеко, чтобы они не могли услышать слов Блейза. Костер сбоку от меня, Блейз за моей спиной, я слегка поворачиваю голову, пытаясь взглянуть на него через плечо. Наши губы соприкасаются, но никто из нас не двигается. Я поднимаю на него взгляд, кровь размазана по моему лицу, кровотечение из носа замедлилось. Должно быть, я выгляжу как жертва убийства, но он смотрит на меня с таким огнем во взгляде, что я практически вижу, как в его темных глазах вспыхивает голубое пламя.

Его рука вытягивается вперед, его большая ладонь обвивается вокруг моей, он сжимает сильнее, раздавливая мои пальцы. Кровь болезненно сочится из моей ладони, стекло впивается в нее с такой силой, что кажется, я никогда не смогу его вынуть.

— Тебе нравится причинять себе боль, — утверждение, с которым я не согласна, в любом случае он будет думать все, что ему заблагорассудится. — Ты знаешь, что я думаю, красотка, — на самом деле это не вопрос, мои глаза так притягиваются к его, что я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы он выдернул мои глазные яблоки из орбит. — Я думаю, тебе нравится, бояться.

Он облизывает губы, глаза голодные, рот скользит по моему. Его голова наклоняется, губы наклонены, он облизывает мою верхнюю губу кончиком языка. Застонав от вкуса меди, тяжело сглатывая, он прикусывает мою нижнюю губу, впиваясь зубами в мою набухшую плоть, раздвигает, чтобы я могла дышать ртом, нос болит. Я не двигаюсь, позволяя ему взять от меня все, что он хочет, я не реагирую, потому что все остальное он уже забрал.

— Ты выглядишь так, будто сдалась, — говорит он дальше, мои глаза закрываются, его слова мягки, как колыбельная, его пальцы сжимают мой сжатый кулак, острие осколка царапает и его кожу.

Разжимая наши кулаки после того, как мы сплелись так сильно, что я вижу звезды, он выхватывает осколок и отшвыривает его от нас. Я прерывисто выдыхаю, полностью смиряясь с тем, что должно произойти здесь сегодня вечером. Его тепло касается моей спины, он опускается на колени, я — на корточки. Он поднимает мою порезанную ладонь, другой рукой проводя по ней, я все еще чувствую маленькие осколки стекла на своей коже, когда он сильно нажимает, шипя сквозь зубы.

— Ты хочешь сделать меня счастливым, красотка?

Меня охватывает нерешительность, плотская потребность закричать "да", но разумная часть моего мозга вопит "нет". С чего бы мне делать то, чего хочет этот человек?

— Ты знаешь, что хочешь сказать «да», — мурлычет он, урчание из его груди причиняет мне боль, я чувствую, как прижимаюсь плечом к его груди, а он обвивается вокруг меня. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Позволь мне оставить тебя.

Страх сковывает мою душу, я не знаю, что это значит, жар и лед борются друг с другом. Один из незнакомцев в тени делает шаг вперед, самый невысокий из троих, его широкое телосложение внушительно, заслоняя меня, он протягивает мне большую руку в кожаной перчатке. Он кивает, его губы кривятся, а лицо освещается огнем костра. Я вслепую тянусь к нему, рука нащупывает нагретую кожу, толстые пальцы обхватывают мою, поднимая меня на ноги.

Колени подкашиваются, и я вглядываюсь в теплые янтарные глаза, полные темные губы, а остальную часть его лица закрывает черная трикотажная маска. Он кружит меня в своих объятиях, мой мозг мечется внутри черепа, как жидкость. Мы стоим лицом к огню, плотные мускулистые руки обхватывают мою грудь, скрещиваются друг с другом, прижимая мою спину к его груди.

— Скажи мне, что ты видишь, — этот голос подобен шелку, глубокому и гладкому, голос призрака, говорящего сквозь завесу.

Дрожа, поднимаю глаза к огню, я долго смотрю на него, огонь, пепел, тлеющие угольки разлетаются в воздухе вокруг нас, как крошечные фейерверки. Дерево и мусор, все это горит так ярко, что я их почти не вижу. Почти.

Я откидываюсь назад, не в силах вырваться, и бьюсь в объятиях призрака, ничего духовного в этом нет. Три тела, вернее, то, что от них осталось, лежат в пламени.

Запах.

Тут я задыхаюсь, вспоминая запах, по которому шла. Желчь приливает к задней стенке моего горла, мое тело дрожит и борется, я царапаю руки в кожаных перчатках, размазывая кровь повсюду, к чему прикасаюсь, продолжая истекать кровью. В поле зрения появляется Блейз с самодовольной ухмылкой на его греховно красивом рту.

— Продолжай бороться, красотка.

И тут мне на голову опускается мешок, а тело застывает, словно уже наступило трупное окоченение. Готовя меня к неизбежному концу. Крик затихает в моем горле, когда рука грубо проникает под джинсы, пальцы скользят по моему возбуждению, проникают между губ, жестко и не совсем нежелательно.

— О, так тебе нравится, боятся, — хмыкает мужчина с кухни. — Страх — мой любимый вкус, Сладкая.

Я всхлипываю и судорожно втягиваю воздух. Мешок на моей голове прилипает к липкому лицу, а моё прерывистое дыхание затягивает его в рот. Он резко убирает руку из моих джинсов, словно я обожгла его. Затем меня поднимают, перекидывают через широкое плечо, мой болезненный нос ударяется о твердую, как камень, ягодицу мужчины, когда он начинает идти.

— Осторожнее с товаром, — нараспев произносит мужчина с кухни, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

— Нет, нет, нет, нет, — повторяю я это бормотание снова и снова, мои глаза крепко зажмурены, хотя я все равно ничего не смогла бы увидеть. — Пожалуйста, пожалуйста, — это вопль, отчаянный, животный вопль. — Блейз, пожалуйста.

Смех, похожий на гогот, достигает моих ушей, как пощечина, большая рука гладит меня по ягодицам, и я перестаю дышать.

Меня пронзают воспоминания: мешок на голове, игла в шее, багажник машины. Потом я просыпаюсь без органа и понятия не имею, что, черт возьми, произошло.

— Пожалуйста, пожалуйста, только не наркотики, я буду хорошей, — плачу я, слезы бегут по лицу, я всхлипываю, раскачиваясь взад-вперед на плече мужчины. — Пожалуйста, только не накачивайте меня наркотиками, пожалуйста.

Никто не произносит ни слова, но я знаю, что другие мужчины окружают нас, пока мы двигаемся в тишине, ничего, кроме моих всхлипываний и прерывистого дыхания не слышно за порывами холодного ветра. Время от времени я молю, и все это игнорируется или поглощается, но ответов не дается. Мы идем, кажется, целую вечность, шаги раздаются на мокрой от росы земле. Притормаживая, я делаю глубокий вдох, молясь о чем-нибудь, о чем угодно, кому угодно, когда слышу звуковой сигнал отпираемой машины, и рыдание вырывается из моего горла.

— Пожалуйста, пожалуйста, не запихивай меня в багажник, пожалуйста, я умоляю тебя, я сделаю все, что ты захочешь. Я не буду смотреть, я буду вести себя тихо, я буду хорошей, я не буду убегать. Пожалуйста. — Мои крики переходят в истерику, всхлипы, слезы, слюна и кровь смешиваются, поднимаются по лицу, забираются в волосы, когда я беспомощно повисаю вниз головой.

— Тссс, успокойся, все в порядке, — говорит Блейз, его сильная рука поглаживает мою спину.

На секунду мне становится спокойнее, как будто он собирается выслушать, впустить меня в машину как пассажира, а не положить в багажник как заключенную.

Но затем меня пробирает озноб, когда он говорит тихо, очаровательным тоном.

— В багажник, Коул. Поехали домой.

А потом меня швыряют в багажник машины, крышка с грохотом опускается, запирая меня в темноте.

Продолжение следует…