Будь я проклята, но мои глаза не обманывают. Я снова на ферме. Те же самые коридоры, спальные комнаты для десятков Каролин, люди в белых халатах, называющие себя докторами, гнетущая атмосфера тотального повиновения.

Но есть одно исключение, которое меняет все.

Каролины здесь в положении или уже родившие. Как только я увидела это, то поняла, насколько Элли больная на голову, настолько же она хитра и изворотлива. Кроме того, чтобы пытаться сделать из мальчиков суперлюдей, так она еще и производит на свет новых Каролин? Не знаю удалось ли ей понять, почему и при каких обстоятельствах на свет появляются Каролины, но она точно считает себя вершителем судеб.

С момента, как я пришла в себя, прошло три дня. Мое тело проверили на чем только можно было проверить. Элли визжала от восторга, когда воочию увидела, что я принесу ей не одного, а двоих детей.

Меня держат отдельно от других Каролин, нет возможности получить от них хоть какую-то информацию. Однажды, когда меня везли на кресле по коридору, я увидела в проеме одной из комнат Каролину и чуть ли не закричала.

Я узнала ее.

Мы были вместе на ферме и собирались сбежать, а потом она исчезла. Из-за лекарств, которыми нас пичкали, мы стали забывать как Каролина выглядела, и даже сомневались была ли она вообще. Но стоило мне ее увидеть, как я все вспомнила. Нолан дал ей имя, и мы называли ее Сиера. Именно она собрала нас когда-то с Обри, Линой и Кирой. Сиера была той, кто открыла нам глаза на Нолана и рассказала, что он пользуется нами, что никакого спасения нет и стоит все взять в свои руки.

А потом она пропала.

Пропала, чтобы оказаться в лапах Элли и рожать ей детей. Сиера и сейчас в положении, даже за доли секунд, что я увидела ее, все стало понятно.

Не знаю, узнала ли она меня, осталась ли в ней жажда к свободе? Ни на один вопрос мне не найти ответа, за пределами комнаты я не бываю одна, всегда в сопровождении, как минимум двух амбалов и одного человека в белом халате.

Я в комнате, где вроде бы есть все, что может понадобиться беременной женщине, но здесь нет единственного, что нужно мне, – выхода. Изнутри невозможно открыть дверь. Ручки нет, и стоит полотну закрыться, как пропадает даже малейшая щель, в которую можно было бы попытаться что-нибудь вставить и вскрыть дверь.

С каждой прожитой минутой взаперти, что-то внутри меня неумолимо желает опустить руки. Самочувствие поганое, я устаю даже метаясь по закрытому помещению. О каком побеге может идти речь? Надежда на Миллиган тает с каждым днем, теперь она всегда приходит в сопровождении подручных Элли, нам не удается поговорить. Но стоит взглядам пересечься, как девушка отрицательно качает головой. Она не в силах найти выход. Или не хочет этого? Может быть, Элли подговорила ее, чтобы та сыграла роль, которая поможет удержать меня от опрометчивых поступков, что, в свою очередь, вероятно, могут навредить детям.

Звуковой сигнал оповещает, что через пару мгновений откроется дверь. Внутренне подбираюсь и встаю с кровати.

– На процедуры, – поясняет Миллиган, вошедшая сразу же за двумя мужчинами в белых халатах.

Один из них подталкивает ко мне кресло на колесах. Они настолько «заботятся» обо мне, что практически не дают передвигаться на своих двоих. До этого я безропотно позволяла усадить себя. Мне было необходимо понять, где я нахожусь, количество персонала и примерное расположение моей одиночной камеры, но сегодня я не могу даже смотреть на кресло. Все внимание приковано к Миллиган, на лице которой застыл ужас.

– Что за процедуры? – спрашиваю я, впервые нарушив молчание с момента, как очнулась. Изначально я не могла говорить, а дальше это стало моим оберегом от разговоров с Элли. Мне неизвестна причина временной немоты, но она выручила меня в монологе Элли. Вчера она приходила ко мне и долго рассказывала о детстве Адриана, о том, какой замечательной матерью она была. Она говорила, что так же будет заботиться и о своих внуках. Также Элли не забыла напомнить о моей угрозе, которую я передала с Лиссой, девушкой из леса.

Я и дальше бы пользовалась немотой, если бы не страх на лице Миллиган.

Мужчины переглядываются и одновременно бросаются ко мне. Будь я на двадцать килограмм легче, мне бы удалось проскочить между ними и оказаться за дверью комнаты раньше, чем они бы поняли, что произошло. Мне этого не удается. Первая же попытка прорваться через протянутые ко мне руки проваливается с оглушительным треском.

Слышу, как Миллиган кричит, чтобы мне не причиняли боль, что это опасно для детей, но нападающим плевать. Они грубо усаживают меня в кресло и приковывают к нему намертво. Как бы я ни дергалась, как бы ни старалась освободиться от пут… ничего не выходит.

Меня везут по коридорам фермы, Каролины в разной стадии положения отводят от меня печальные взгляды. В одном из коридоров я вижу выцарапанные надписи на стенах «Спасите», «Помогите».

Сердце отбивает ритм, на который никогда не было способно. Ребра готовы треснуть под натиском ужаса, что обхватывает меня за шею.

Я будто снова онемела. Хочется вопить, но губы не разлепляются, а руки продолжают тщетные попытки выбраться из пут.

Дальше все происходит стремительно.

Палата, куча докторов в белых халатах и масках на лицах. Жесткий стол с тонкой простыней, которая передает холод металла под ней. Укол в вену, поворот на бок и два укола в спину.

Сознание играет со мной злую шутку. Оно хочет покинуть меня в самый ненужный момент.

– Ты молодец, – слышу я голос Элли.

Она – одна из докторов. Женщина наклоняется надо мной и последнее, что я вижу, это ее сверкающие триумфом глаза.

– Не тронь их, – прошу я заплетающимся языком.

Я готова молить эту суку, стоя на коленях. Я готова отдатьсвоюжизнь, лишь бы она не причиняла вреда тем, кто дороже всего.

– Они прославят свой вид, а ты принесешь мне новых…

Дальнейших слов я уже не слышу. Темнота забирает меня в объятия, и где-то на периферии сознания, той части, что еще осталась при мне, я слышу пронзительный детский плач.