Я крепче прижала к себе Матвея, медленно встала с ним на руках и обернулась.

Данил стоял напротив и смотрел так, будто весь мир для него сузился до одной точки — меня и моего сына. Его глаза метались от меня к Матвею, словно он пытался сложить пазл, который вдруг стал слишком очевидным.

Его лицо напряглось. Глаза гневно сузились.

— Лиза, я спросил кто отец ребёнка? — голос Данила прозвучал глухо, но каждый звук отдавался в груди, как набат.

Как он меня нашел?

Как он вообще здесь оказался?

Взгляд бывшего мужа обжигал, как ледяной ветер, от которого внутри всё сжалось. Мой разум словно пытался найти выход, но я стояла, не в силах отвести глаза от его лица. Губы задрожали, но не от холода.

Я опустила взгляд на Матвея, который крепко сжимал мой шарф. Сердце билось так, словно хотело вырваться наружу.

Нужно срочно что-то делать.

— Лиз…

— Данил, не сейчас, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Уходи.

— Не сейчас? Ты издеваешься? — он вскинул брови, шагнув ближе, а взгляд стал острым, как лезвие ножа. — Лиза, я хочу услышать ответ.

— Это не твое дело, — бросила я, с трудом удерживая слезы. — Ты давно потерял право задавать такие вопросы.

— Не мое дело? — его губы скривились в усмешке, но в глазах читалась боль. — Ты думаешь, я слепой? Лиза, он… он же моя копия! Или ты будешь это отрицать и говорить, что этот малыш от твоего слизняка Оскара? — чуть приподняв голос, сказал он, но тут же опомнился, когда Матвей испуганно замер в моих руках.

— Данил, прекрати! — я почти сорвалась на крик, но тут же одернула себя. Вокруг гуляли дети, мамочки косились в нашу сторону, некоторые шептались, бросая на нас заинтересованные взгляды. — Не здесь. И не сейчас! Ты пугаешь его.

Матвей, словно почувствовав напряжение, начал суетиться на руках, его губы искривились, и он едва не заплакал. Я принялась гладить его по спине, шепча успокаивающее:

— Всё хорошо, малыш. Всё хорошо, мама рядом.

Но Данил не отступал, и его следующий вопрос разрезал воздух, как удар хлыста:

— Это мой сын? Скажи мне правду!

Я посмотрела на него, борясь с комком в горле, и нашла в себе силы выдохнуть:

— Данил, уйди. Я не собираюсь ничего обсуждать здесь, на детской площадке.

— Правду, Лиз, я жду.

— Правду? — прищурилась я. — Это мой ребенок и только мой, доволен?

— Ты думаешь, я поверю, что он не мой? — он сжал кулаки, его голос чуть повысился, и несколько детей на площадке удивленно обернулись.

— Хватит! — я почти прошипела. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Лиза, я понимаю только одно: ты скрыла от меня ребенка! — он опустил глаза на Матвея, и его лицо на мгновение дрогнуло. В глазах бывшего промелькнули целый ураган эмоций: шок, непонимание, а потом какая-то странная смесь осознания и решимости. — Ты даже не дала мне шанса…

— Данил, не начинай! Ты не имеешь права меня в чём-то обвинять! — мой голос стал жёстким, я почувствовала, как напряжение сдавило грудь.

Он замолчал, но его взгляд оставался пронзительным, словно он искал ответы, которые я не могла ему дать прямо сейчас. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, схлестнулись взглядами в неравной битве. На этом поле боя ему не победить, я любого порву за своего ребенка.

Я уже давно не та Лиза, которую он знал.

Наконец, Данил выдохнул, словно борясь с собственным гневом, и его голос, чуть спокойнее, прорезал тишину:

— Хорошо. Не здесь. Не сейчас. Но мы должны это обсудить, Лиза. Скажи мне, где и когда мы встретимся, — голос Данила был напряжённым, словно он боролся с собой, чтобы не сорваться.

Его взгляд прожигал, и в этом взгляде был целый спектр эмоций — от гнева до растерянности.

Он выдержал паузу, а потом добавил:

— Желательно сегодня.

Я сглотнула, чувствуя, как все мои нервы натянуты до предела.

Мои пальцы дрогнули, крепче сжимая Матвея. Он зашевелился на руках, но мне казалось, что я не могу его отпустить, будто только эта близость с сыном помогает мне не разлететься на осколки.

— Нет, сегодня не получится. У меня все выходные заняты, — проговорила я с трудом.

— Лиза! — рыкнул он так, что я вздрогнула, а Матвей испуганно дёрнулся и захныкал.

Я резко подняла на Данила взгляд, почувствовав, как горячая волна гнева поднимается от груди к горлу.

— Не смей разговаривать со мной в таком тоне, понял? — я выплюнула эти слова, указывая на него пальцем.

Данил чуть приподнял брови, удивлённый моей резкостью. Его челюсть напряглась, но он молчал.

Я шагнула назад, чтобы создать хоть какую-то дистанцию, и уверенно продолжила:

— В понедельник я буду по работе в городе. Можем встретиться в шесть часов вечера в кофейне напротив офиса «Северного Брау». Это единственное время, когда я могу.

Его глаза потемнели, словно он хотел сказать что-то резкое, но вместо этого глубоко вдохнул. Короткий кивок, быстрый взгляд на Матвея — и его лицо вдруг стало другим. В этом взгляде больше не было злости, только нечто странное: недоверие, любопытство и… нежность?

Он помедлил, словно хотел что-то добавить, но сдержался.

— Хорошо. До встречи, Лиз, — коротко бросил он, развернулся и зашагал прочь, оставляя за собой напряженную тишину.

Я смотрела, как он уходит, чувствуя, как внутри всё опустело. Напряжение, которое сдавливало меня со всех сторон, наконец начало отступать, но оставило за собой лишь дрожь в коленях.

Матвей что-то лепетал о качелях, его голос был таким хрупким и безмятежным на фоне бурлящих внутри эмоций.

Когда мужская фигура исчезла за воротами детской площадки, я позволила себе наконец выдохнуть. Матвей смотрел на меня своими большими глазами, а я заставила себя улыбнуться.

— Идем, малыш, — хрипло сказала я, чуть погладив его по спине, стараясь, чтобы мои руки не дрожали. — Всё хорошо.

Но внутри всё было далеко не хорошо. Я чувствовала себя словно на краю пропасти, и Данил, как буря, срывал землю у меня из-под ног. Страх за Матвея смешивался с гневом, беспомощностью и предательским облегчением, что всё закончилось хотя бы на этот раз.

Я прекрасно понимала, что это всего лишь временная отсрочка перед казнью.

Я взглянула на сына, который уже смотрел на качели, не подозревая, какие волны поднимаются в душе его матери.

— Всё хорошо, малыш, — повторила я чуть тверже, будто пытаясь убедить не только его, но и себя.

И всё же внутри тлело одно обещание: я не позволю Данилу разрушить мир, в котором Матвей счастлив и защищён. Никогда.