Эволюционное учение позволяет объяснить базовые модели нравственного поведения. Бескорыстные поступки обходятся дорого – это правда. Тем не менее можно выявить механизмы, благодаря которым совместные усилия в борьбе за ограниченные ресурсы с хитрыми и ловкими претендентами становятся эффективными и перспективными.

Теория эволюции, похоже, рисует мрачную, беспросветную картину жизни. Весь органический мир вовлечен в жестокую и нескончаемую битву не на жизнь, а на смерть, в которой жертвами падают слабые. Побеждают только сильные, только им удается произвести на свет жизнеспособное потомство и тем самым запечатлеть в следующем поколении свои гены, а точнее, копии генов. Это холодный, не ведающий жалости мир, где чествуют победителей и изгоняют неудачников.

Всё это звучит жутковато, но правда гораздо, гораздо мрачнее. Чтобы представить ее, нужно выяснить, кому, в конечном счете, благоволит эволюция с ее естественным отбором, а кого выбраковывает. Организмы ли это, пытающиеся отвоевать себе место под солнцем? Или целые виды, которые делят Землю между собой? Ни то, ни другое. На самом деле основная единица естественного отбора, чью судьбу решает эволюционный процесс, – ген.

Этот геноцентрический взгляд популяризировал во второй половине XX века британский биолог-эволюционист Ричард Докинз, который, написав знаменитый «Эгоистичный ген», с полным правом может претендовать на авторство книги с самым непонятным названием всех времен[44]. «Эгоистичный ген», кажется, склонил многих читателей к мысли о том, что борьба за выживание превратила всех живых существ, включая нас, людей, в неисправимых и хладнокровных по своей природе социопатов, всегда ищущих собственную выгоду и в лучшем случае (из расчета или тщеславного желания покрасоваться) позволяющих себе время от времени бравировать нравственными добродетелями.

Между тем книга Докинза представляет всё совсем иначе. Мы бескорыстны, потому что наши гены эгоистичны. И именно потому, что этим последним глубоко безразлично, что с нами происходит, мы стали нравственными существами. Фактически мы, люди (как и любые организмы), – самоотверженные рабы, чьи интенции всецело подчинены молекулам-хозяевам. Если коротко, суть этой коперниковской революции в эволюционной биологии сводится к различию, которое Докинз ввел между репликаторами и носителями. Репликатор – это некая форма жизни или матрица, которая создает копии самой себя. Носитель – средство, с помощью которого репликаторы достигают цели. Мы и есть эти носители.

Куры несут яйца не для того, чтобы вывести новых кур. Куры несут яйца, чтобы воспроизвести новые яйца. Это наглядный пример того, что эволюция имеет дело в первую очередь с генами. Иногда эволюцию определяют просто как изменение относительной частоты генов (точнее, аллелей) в ряду поколений. Но и не вдаваясь в терминологические тонкости, нетрудно понять, что в конечном счете отнюдь не организмы становятся объектами слепой игры отбора и мутаций; эволюционировать могут лишь репликаторы, способные создавать копии самих себя, это их прихотливый репродуктивный успех со временем приводит к накоплению определенных видоизменений. Деревья порождают новые деревья, а не копии старых. Только гены способны к репликации в строгом смысле слова.

Тот, кого история эволюции отталкивает безжалостной борьбой за существование, дальше найдет еще меньше утешительного. Если геноцентрическое воззрение верно, то «мы» вообще не причастны к эволюции. Мы – не более чем мудрёно устроенные роботы, созданные в течение трех с половиной миллиардов лет мутаций и отбора единственно для того, чтобы защитить от негостеприимной природы самовоспроизводящиеся гены[45]. Это подтверждается среди прочего и тем, что большая часть нашей ДНК не выполняет сколько-нибудь вразумительной функции и, скорее всего, представляет собой некую «рыбу», или заготовку. Для чего же понадобился этот бесполезный мусор в ДНК? С точки зрения генов, вопрос бессмысленный. Генетический материал, не несущий в себе полезной информации, может показаться замысловатым, только если мы предполагаем, что наши гены существуют ради нас. Но если мы существуем ради наших генов, то всё сразу становится на свои места: чтобы исполнить предназначение носителя, нам, перевозчикам репликаторов, достаточно инструкций, с помощью которых мы обеспечиваем собственное выживание и репродуктивный успех. Все прочие гены автоматически копируются, и им от этого ни жарко ни холодно. Им абсолютно всё равно, бесполезны они или полезны. И тем более встает вопрос: для кого они бесполезны или полезны?

Здесь нелишне еще раз вспомнить, сколь драматично складывались эволюционные судьбы достойных образчиков морали и почему альтруизм и сотрудничество так долго казались эволюционистам несуразными. Даже если волею судеб случайная мутация производит на свет особь, предрасположенную к сотрудничеству, эта особь тут же испытывает на себе давление отбора. Мало того, и монолитная группа коллективистов тоже не защищена от тлетворного влияния корыстолюбцев и нахлебников, поскольку рекомбинация генов со временем приводит к появлению то более, то менее склонных к кооперации организмов, из которых менее склонные, как свидетельствует статистика, всегда оказываются успешнее и исподволь наращивают численность. Альтруисты и коллективисты, судя по всему, неминуемо отсеиваются. Засилье же эгоистов неотвратимо.

Первый намек на то, что расположенность к альтруизму может быть эволюционно устойчивой, мы находим в теории инклюзивной приспособленности (inclusive fitness), сформулированной британским биологом-эволюционистом Уильямом Д. Гамильтоном[46]. Вероятно, самое известное уравнение в эволюционной биологии – правило Гамильтона, согласно которому альтруистическое поведение, хотя оно и накладно для того, кто помогает, может при определенных условиях окупиться; а именно когда, во-первых, альтруистическое поведение обходится не слишком дорого, и, во-вторых, особь, поступающая бескорыстно, и особь, которой бескорыстно помогают, находятся в достаточно близких родственных отношениях, иными словами, когда помогающий организм помогает в равной мере собственным генам. Формально правило Гамильтона выглядит так: rb > c. Получатель должен извлечь из альтруистического поступка бо́льшую выгоду, чем «донор», то есть b > c (где b – «выгода», c – «вклад донора»). Однако весомость полученной выгоды уменьшается со степенью родства, поэтому выгоду следует умножить на коэффициент родства (r). Я разделяю 100 % генов с самим собой, но только половину – в среднем – с родителями и родными братьями и сестрами. Двоюродные же братья и сестры разделяют со мной всего 12,5 % генетического материала. Чтобы оправдать снижающие адаптивность издержки, на которые мне пришлось пойти, совершая добрый поступок в пользу брата, его выгода должна по меньшей мере вдвое превышать мою невыгоду, так как теперь b умножается на r = 0,5. Суть этого тезиса, как известно, еще за несколько лет до Гамильтона выразил британский биолог Джон Б. С. Холдейн, который на вопрос, пожертвовал ли бы он жизнью, чтобы спасти брата, ответил: «Нет, но я бы отдал жизнь ради двух братьев или восьмерых кузенов».

Помогающий родственникам помогает собственным генам, то есть своим копиям. Благодаря этому альтруизм адаптивен. Антропоморфная метафора Докинза подразумевает, что эгоистичные гены могут порождать альтруистических носителей – а именно нас. Так как мои гены совершенно равнодушны к моему благополучию и озабочены только собственными копиями, забота и отзывчивость могут развиться лишь при условии, что они положительно влияют на пригодность генных копий у членов моей семьи. Этот вывод может шокировать, а вместе с тем и «раздружить» с основными ценностями и взаимоотношениями. Значит ли это, что мы любим своих детей не ради них, а лишь потому, что как вечные рабы у репликаторов, обитающих в нас и в наших потомках, генетически запрограммированы подчинять собственные интересы бездумным и бесчувственным молекулам, чьи чуждые намерения незаметно для нас маскируются под наши побуждения?