47

В августе французская армия под командованием битого, в том числе и мной, Оде де Фуа добралась до Генуи, которая с радостью открыла ворота, а потом до Алессандрии. Первого октября французы осадили Павию и через четыре дня захватили ее, потому что гарнизон был слабый во всех смыслах слова. Неделю там продолжались резня и грабежи. Осаждать Милан, в котором засел с крепким гарнизоном Антонио ди Лейва, французы не решились, пошли на юг. Двигались очень медленно, чтобы не нарваться на имперскую армию, все еще грабившую Рим.

Шестого декабря после выплаты первой части выкупа в размере семьдесят тысяч дукатов имперская охрана покинула замок Ангела, остался только караул на воротах. Следующей ночью Папа Римский сбежал из-под стражи. Ему помог начальник караула Луиджи Гонзага то ли из религиозных соображений, то ли за хорошие деньги, то ли два в одном. Понтифик под видом зеленщика был препровожден за пределы города и отправился на север, навстречу своим союзникам. К тому времени в городе уже не осталось продовольствия и тех, с кого можно содрать хоть что-то, поэтому ландскнехты и всякая шушера, выдававшая себя за них, начали разбегаться. Процесс этот резко ускорился в середине января, когда появились первые больные чумой. По моим прикидкам, в Риме обитало всего тысяч десять жителей: небольшая группка богачей, у которых были сильные покровители, и беднота, которой нечего терять.

Я приехал в очередной раз в Апостольскую библиотеку, чтобы вернуть рукопись, которую брал домой, и взять другую. Там шла подготовка к отъезду Филибера де Шалона: на арбы и телеги грузили мебель, конфискованную из Бельведерского дворца. За этим процессом наблюдал лично фюрст Оранжа. У нынешних старших командиров, как по мне, нездоровая тяга к красивой мебели.

— Хорошо, что ты пришел. Уже собирался послать за тобой, — сказал он. — Мне приказали со всеми отрядами, которые смогу нанять, следовать в Неаполь. Присоединяйся. По прибытию туда с тобой будет заключена кондотта на типичных условиях.

Я и сам подумывал, что давно пора свалить, но, несмотря на вторжение французов, желающих нанять ландскнехтов не наблюдалось. Предложил через венецианского купца наши услуги его республике, которая, пользуясь слабостью союзника, оттяпала у Папского государства Равенну и Червию и несколько небольших замков на Адриатическом побережье. Наверняка им нужны гарнизоны в эти города. Ждал ответ долго и безрезультатно. Предложение Филибера де Шалона было не очень заманчивым, потому что решение о найме моего отряда будет принимать не он, но других все равно не было, а оставаться в голодном и зачумленном городе не имело смысла. Если откажут, досидим до тепла в Неаполе, а потом двинемся на север в сторону королевства Венгрия. Деньги у нас есть и немалые, не пропадем.

— Когда выступаем? — задал я вопрос.

— Завтра утром, — ответил он.

Я вернул рукопись монахам, попрощался, пообещал заглянуть к ним, если буду в Риме, а это обязательно случится, потому что у меня здесь теперь есть свой дом и два виноградника возле города. На обратном пути заглянул в банк Киджи, договорился, что срок вклада будет продлеваться, пока я не вернусь за ним или не получу в другом городе, где есть их филиалы, и попросил предупредить об этом всех, чтобы потом не ждать подтверждения. Мне пообещали, что все будет тип-топ. Затем нанял охранника в свой дом и выдал ему аванс продуктами. Остальное получит, когда я приеду, или, если задержусь надолго, передам через кого-нибудь.

Мои подчиненные тоже заскучали в Риме. К тому же, доходы стали мизерными, а известие о чуме и вовсе подтолкнуло несколько человек к дезертирству. Уехали на охоту и не вернулись.

— Утром едем в Неаполь наниматься на службу, — объявил я.

Известие встретили радостными криками, будто победили сильного врага, и засуетились, пакуя нажитое грабежом. Густав Нойман и Рихард Шварц таких предложений не имели, поэтому решили остаться в моем отряде на должностях лейтенантов, если я заключу кондотту. В итоге под моим командованием теперь было более полутора тысяч ландскнехтов.

Колонна, вышедшая из Рима, растянулась на несколько миль. Большая часть шла не в Неаполь, а просто убегала из зачумленного города. Слишком много злых дел натворили там, поэтому оставаться в малом количестве было смертельно опасно. По пути эти отряды отсеивались, сворачивая на перекрестках. До Неаполя добрались всего тысячи три с половиной испанцев и мой отряд, Увидев, сколько воинов выходит из Рима, я подумал, что кондотта нам не светит, но перед Неаполем поменял точку зрения на позитивную. Я знал, что Филибер де Шалон везет часть выкупа за Папу Римского. Так что деньги на наем ландскнехтов есть, по крайней мере, на первые месяца два. И не ошибся.

Вице-королем Неаполитанского королевства был мой старый знакомый Уго ди Монкада, выскочивший из засады, устроенной Черной бандой. Кто-то рассказал ему, что мой отряд навалял его обидчикам. Типа мы не успели к нему на помощь, потому что бой был короткий, но напали на врага, когда он возвращался в Рим. По меркам Испании я теперь почти родственник ему. Со мной тут же заключили кондотту на четыре месяца, выплатив деньги вперед. Вице-король знал о продвижении французской армии на юг, а следующей целью после Рима мог быть только Неаполь. За каждый фальконет я получал десять золотых дукатов в месяц, столько же имели лейтенанты, артиллеристы по шесть, аркебузиры по пять, пикинеры и алебардисты по четыре, но цвайнхендеры двойной оклад.

48

Французы не сразу пошли к Неаполю. Сперва они решили зачистить тылы и напали на городок Мелфи, который я помнил еще по временам Римской империи. От него начиналась одна из дорог в южные регионы Апеннинского полуострова. Это было небольшой поселение, но с крепким замком, построенным еще норманнами, в котором засел со своим отрядом кондотьер Джованни Караччоло. Деньги он получал не зря, врагов перебил много. Свой вклад в потери внесла и Черная банда, служившая Папе Римскому, которой теперь командовал Орацио Бальони. С разведкой у него было не так хорошо, как у погибшего Джованни ди Медичи. Аркебузиры устроили засаду и перебили большой, около тысячи, отряд французов, своих союзников, приняв за имперский, спешивший на помощь гарнизону Мелфи. Городок был разграблен, всех защитников уничтожили, но часть их, включая кондотьера Джованни Караччоло, сумела сбежать и рассказать, как было дело. После этого вражеская армия потусовалась в тех краях какое-то время, зализывая раны, и только двадцать второго апреля подошла к Неаполю.

Все это время Уго ди Монкадо не терял время зря. Были обновлены и дополнены с учетом предполагаемых артиллерийских обстрелов городские укрепления. Вырублены в вулканическом грунте, зацементированы и заполнены цистерны для пресной воды. Город расположен на западном склоне Везувия и вода в него поступает по акведуку, построенному еще римлянами. Предполагалось, что его перекроют, что и случилось в первую неделю осады. В акведуке пробили дыру, и вода начала выливаться, образовав много луж и ручьев. Запаслись провиантом на несколько месяцев. С этим были проблемы, потому что доставка осуществлялась по морю, а там патрулировали корабли известного генуэзского адмирала-кондотьера Андреа Дориа, который сейчас служил французскому королю Франциску. Из Испании прибыл на помощь отряд пехоты численностью пара тысяч. Мало, конечно, но это мотивированные и дисциплинированные испанцы. Их разместили в казармах рядом с моим отрядом возле самого опасного участка, предполагая, что французы сразу пойдут на штурм.

Одо де Фуа был из тех командиров, которые лучше воюют до и после сражения, а не во время него. Штурмовать Неаполь он не решился. Земляные валы, насыпанные перед городскими стенами, пусть и не полностью, но сильно ослабили бы артиллерийские обстрелы, а лезть на не разрушенные стены было стрёмно. Наверное, потери при взятии Мелфи чему-то научили. Армия у Одо де Фуа большая, за двадцать тысяч, раза в два больше городского гарнизона, если считать с ополченцами, но не бесконечная. К тому же, стоять мы будем насмерть. Примеры Павии и Мелфи, вырезанных подчистую, чему-то научили и имперцев. Неаполь попытались плотно обложить со стороны суши, но воинов не хватало, поэтому образовали узлы обороны, через которые наша легкая конница прорывалась, пусть и не запросто. Подвоз с моря тоже был. Несмотря на блокаду эскадры Андреа Дориа, суда по ночам прорывались в город, привозили воду и продукты. Да и местные рыбаки быстро сообразили, что на этом можно зарабатывать хорошие деньги, и занялись доставкой, а гоняться за каждой рыбачьей лодкой, плывущей с парой бочек воды по мелководью вдоль берега, утомительно и неприбыльно.

Я установил свою батарею в башнях на самом сложном участке. В первый же день мы отмерили врагу, насколько близко можно приближаться большим группам воинов. Я лично наводил фальконеты, поразив ядрами десятка три французов. При попадании в толпу каждое убивало или ранило несколько человек. Малыми группами и поодиночке тоже было опасно, потому что время от времени я выходил на охоту и подстреливал самоуверенных дураков. В итоге они удалились от городских стен на безопасное расстояние или спрятались за складками местности и в вырытых укреплениях. Потянулись скучные дни осады, что для экстравертных французских воинов было большим наказанием, чем для интровертных испанских.

Впрочем, не для всех. Уго ди Монкадо тоже не сиделось без дела. Он решил снять морскую блокаду. В его распоряжении имелись шесть военных галер, три бригантины, две фусты (малые галеры) и десятка два больших рыбацких судов. На каждом было от одной до трех пушек: на больших судах бомбарды, на малых фальконеты. При этом основная надежда была на абордаж. Испанцев и немецких ландскнехтов было больше, доспехи имели лучше и воевали круче, чем генуэзцы, составлявшие большую часть экипажей вражеских кораблей. Меня с собой не взяли, оставили охранять город.

Самое забавное, что командовать этой эскадрой был назначен двадцатишестилетний Альфонсо ди Авалос, маркиз ди Пескара, двоюродный брат Фернандо, почившего три года назад, под командованием которого я участвовал в снятии осады с Павии, где мы и познакомились, но шапочно. При этом Уго ди Монкада командовал одной из галер. По слухам, такой выбор был сделан потому, что знатный аристократ родился и вырос на острове Искья, который находится в Неаполитанском заливе, поэтому знал эти воды, как свои пять пальцев.

В поход отправились вечером двадцать седьмого апреля. Наверное, собирались подойти незаметно поближе и напасть утром. Через день вернулась одна фуста, командир которой был казнен за трусость. Еще пара сотен воинов с потопленных кораблей доплыла до берега и позже была перевезена в город на рыбачьих лодках. Они и рассказали, как было дело.

Их флотилия на следующий вечер встретилась с пятью генуэзскими галерами, которыми командовал Филиппо Дориа, пятидесятилетний племянник известного адмирала. У генуэзцев была лучше артиллерия, у испанцев — морская пехота. Несмотря на большие потери от ядер, маркиз ди Пескара повел свою флотилию на абордаж. Корабли сцепились, началось методичное уничтожение экипажей, к которым присоединились гребцы, каторжники и рабы-мусульмане, благодаря обещанию Филиппо Дориа отпустить их на свободу. В этот момент и подоспели еще три генуэзские галеры и принялись расстреливать с короткой дистанции неподвижные, сцепившиеся корабли. В итоге испанский флот был уничтожен или захвачен, Уго ди Монкада погиб, Альфонсо ди Авалос вместе с шестью сотнями подчиненных попал в плен. Командир второй уцелевшей фусты оказался поумнее, не стал возвращаться, пока начальство не остынет.

49

Вице-королем Неаполя стал Филибер де Шалон, фюрст Оранжа, как самый титулованный из старших командиров. Он сразу и неожиданно для меня показал себя довольно жестким руководителем: повесил пару ландскнехтов, ограбивших лавочника, и выгнал из города всех лишних едоков, включая монахов. Нынешние католики порой действуют покруче атеистов. Поскольку мы с ним до сих пор поддерживаем приятельские отношения, иногда приглашает меня на ужин, чтобы побеседовать на разные темы, далекие от войны, поражаясь моим знаниям (могём!), то и мой статус сильно подрос. Будь у меня отряд побольше, был бы старшим офицером и принимал участие в военных советах. Может, что-нибудь дельное посоветовал бы.

Впрочем, я и без совещаний неплохо помогал вице-королю Неаполитанского королевства. Меня быстро утомило осадное безделье. Как-то, выбрав для снайперской охоты башню святого Януария, заметил, что напротив нее находится лагерь Черной банды. После событий в Мелфи знал, что она опаснее для работодателя, чем для врагов, но убрать конкурента было важнее. Я потолковал со своими парнями. Они были за. Про Филибера де Шалона и говорить нечего. Уничтожение знаменитой Черной банды сильно поднимет моральный дух осажденного гарнизона и настолько же подорвет у осаждавших.

— Тебе нужна помощь? — задал он вопрос. — Могу выделить пару рот.

— Тех, что есть, хватит. Надо, чтобы расчистили тоннель ворот святого Януария, ночью открыли их для нас и подождали, когда вернемся, — ответил я. — Можно подстраховать усиленным караулом, но не думаю, что потребуется.

— Все это будет сделано. Если разобьете их лагерь, получите премию, — пообещал фюрст Оранжа.

Мы предполагали поживиться за счет трофеев, но и от премии не откажемся.

Первым отправился я, спустившись по веревке с крепостной стены. На мне черная шерстяная шапка с вырезами для глаз и рта в подвернутой сейчас вверх, нижней части, черный стеганый гамбезон из длинноволокнистого хлопка, льняные штаны и кожаные туфли без каблука. Из оружия только кинжал на ремне справа. Двигаюсь быстро и бесшумно, вдыхая успокаивавший запах высушенной солнцем травы. В мирное время здесь пасли скот, а теперь луг отдыхает.

Надо было расчистить путь к лагерю Черной банды. Метрах в пятистах от ворот был ее передовой пост, защищенный с трех сторон валом высотой метра два из земли и камней. Менялись они в вечерние сумерки, поэтому мы понятия не имели, сколько их там. Я был уверен, что не больше двадцати и службу ночью несут абы как. Насчет последнего не ошибся, а вот караул был в два раза меньше, всего одиннадцать человек. Десять дрыхли на толстом слое соломы, расстеленной на теплых, нагретых за день камнях, а одиннадцатый клевал носом, сидя у маленького костерка, только пара язычков бегала над кучкой красно-серых углей. После каждого клевка часовой тряс головой, отгоняя сон, но его опять смаривало. Поймав его на очередной попытке не заснуть, вогнал кинжал под основание черепа. Часовой издал звук, похожий на отрыжку, и медленно, поддерживаемый мной, завалился на бок. Остальным перерезал горло, действую быстро и уверенно. Не растерял навыки, хотя давненько не занимался этим. После обшмонал трупы, снял с одного серебряный крестик, а с другого тонкий браслет и нашел в кармашках широких кожаных поясов всего восемь серебряных грошей и мелочь. Бедный чернобандовец пошел. Во времена Джованни ди Медичи у каждого аркебузира была хотя бы одна золотая монета в кармашке пояса. Считалось, что она позовет в гости другие, и так оно и было.

Я прихватил с собой пару аркебуз, оставив остальное оружие на валу, и отправился к тому месту, где на стене висела веревка. Там уже заждались.

— Не получилось? — шепотом спросил Георг Бирхалс.

— Обижаешь, дорогой! — с грузинским акцентом громко сказал я на немецком языке, привязывая к веревке трофейное оружие. — Прикажи открыть ворота.

Первым вышел мой слуга Ганс Леммель. Он отдал мне саблю, которую я закрепил на спине так, чтобы рукоять выступала малость над правой ключицей, и обвязал мою шапку широкой белой полосой, чтобы свои не зашибли ненароком. Следом вышли аркебузиры, а за ними ландскнехты с мечами и алебардами. Построившись в колонну, как я называю, по четыре с половиной, пошли за мной настолько тихо, насколько могли — чуть тише, чем стадо слонов. Возле зачищенного блокпоста сделали остановку, и я показал своему слуге и еще двум трофейное оружие: аркебузы, кинжалы, ножи. Пусть отнесут в город, оставят внутри у ворот.

С остальными преодолел еще метров пятьсот, отделявших нас от лагеря Черной банды. Там все спали под навесами, даже часовых не было. Мой отряд растянулся в ширину и пошел в атаку сперва молча, как я говорил перед вылазкой, а потом начался такой ор, словно рубятся стенка на стенку, а не избивают спящих и едва проснувшихся.

Я сразу рванул к трем шатрам, казавшимся ночью бледно-серыми и стоявшим примерно в середине лагеря. В них должны жить командиры, включая Орацио ди Бальони. У нас с этим типом взаимная неприязнь. Есть люди, которые тебе не нравятся вот просто так, без, казалось бы, причины. На самом деле объяснение есть, только мы его не знаем. Может быть, это и к лучшему.

Из ближнего шатра начали выскакивать полуодетые люди. Я сек их саблей, не вглядываясь, нужный мне это человек или нет. Утром узнаю результат, а пока заготавливал побольше. Остановился, когда рядом никого не было. Заглянул по очереди в каждый шатер, выкинул из них найденные на ощупь кожаные мешки с личными вещами. Выйдя наружу, вытряхнул содержимое. В одном был кожаный мешочек с золотыми монетами, двадцать две штуки, в другом — тонкая маленькая тарелочка или большое блюдце из серебра, в третьем — массивный бронзовый кубок с выступающими бычьими мордами на боках, а четвертый набит спагетти — одной из разновидностей маккарони или пасты. В Сиене их готовят с мясным фаршем, а здесь — с морепродуктами. Я добавил в последний монеты и тарелочку, прихватил по пути три аркебузы, каждая из которых весила килограмма четыре. Звуки боя сместились к противоположной окраине лагеря Черной банды, так что с меня на сегодня хватит, пора к воротам святого Януария.

Навстречу мне бодренько шагали воины из других отрядов с белыми повязками на голове.

— Что-нибудь ценное нашел? — спросил один из них.

— Нет, только аркебузы, — соврал я. — Темно там, ничего не видно.

— Мы подсветим! — весело сказал другой, несший пару факелов.

На следующий день в Неаполь просочились сведения, что мы уничтожили примерно две трети Черной банды, но Орацио ди Бальони уцелел, удрав в нижней рубахе и оставив свой авторитет в шатре. Среди ландскнехтов пошли слухи, что далеко ему до Джованни ди Медичи, что нефартовый: то по своим стреляет, то удирает позорно. При этом отряду до сих пор не заплатили, а единственные захваченные трофеи пришлось вернуть. Зато выходцы из Черной банды под моим командованием и в Риме поживились невероятно, и в осажденном Неаполе получили жалованье и премию, и трофеи ночью захватили. Видимо, удача известного кондотьера перешла ко мне.

50

Наша ночная вылазка послужила примером для остальных отрядов, сидевших в осажденном Неаполе. Особенно хороши были в этом испанцы. Они называли ночные вылазки энкамисада, потому что отправлялись с рейд в белых нижних рубахах (камисах), чтобы в темноте хорошо было видно, кто свой. Обычно нападали небольшими отрядами, убивали, кого успеют, и с трофеями возвращались в город. Однажды в энкамисаду отправились сразу несколько тысяч воинов. Французы к тому времени стали намного осторожнее, усилили ночные караулы, поэтому заметили такой большой отряд и организовали контрудар. Пришлось испанцам удирать, потеряв около сотни человек. После этого ночные вылазки прекратились на время, если не считать небольшие группы, рыскавшие возле вражеского лагеря по ночам, чтобы разжиться продуктами.

Вторым местом растраты энергии обеими сторонами были две водяные мельницы на реке Собето в предместье Маддалена, к которым шла дорога от Рыночных ворот города. Когда какой-то из сторон надо было смолоть зерно, то захватывала их и держала, пока не получит муку или противник не выбьет. Поскольку у обеих армий проблемы с поставками еды, захватить чужой обоз считалось делом чести. Иногда мельницы, как избушка лесника из анекдота, по несколько раз переходила из рук в руки, но при этом мельников не трогали ни те, ни другие.

Двадцать второго мая рано утром во вражеском лагере началась движуха. Большой отряд конницы и пехоты двинулся к мельницам. За ними следовал длинный обоз. Как предполагаю, французам привезли много зерна, которое надо было смолоть. За отрядом внимательно следили, дожидаясь, когда большая часть привезенного будет перемолота, чтобы потом самим не ждать. К Рыночным воротам подтянулись испанцы. Следом за ними — мой отряд. Трофейные доспехи и оружие сами пришли так близко к нам, что грех не воспользоваться этим.

Помол — дело медленное. Время шло, солнце поднималось всё выше, припекая всё сильнее. С моря дул соленый ветер, разгонявшийся в узких улочках между трех-четырехэтажными домами, и немного освежал. Воины, сняв доспехи, рассредоточились в тени крепостных стен и домов. У кого были деньги, зашли в таверну в полуподвале старого дома. Я тоже спустился туда, выпил глиняную чашу белого вина, разведенного напополам водой, за которую пришлось доплатить. Это заведение напомнило мне забегаловку на Молдаванке, через которую я забивал стрелки с подельниками. По крайней мере, в ней было так же прохладно и запах подкисшего вина похожий. Отличалась только отсутствием табачного дыма.

— Вроде бы заканчивают! — послышался крик с надвратной башни

Я вышел на улицу и словно бы оказался в духовке. Вроде бы, разница температур небольшая, а чувствуется сильно. Ганс Леммель помог мне надеть доспехи. Винтовку я повесил на правое плечо, чтобы приклад не бился о саблю в ножнах. Рядом столпились подчиненные, как аркебузиры, так и пикинеры. Сегодня в деле будут все.

Загремела лебедка, поднимая железную решетку в тоннеле между внутренними и внешними воротами. Затем опустили подъемный мост через сухой ров шириной метров пять и открыли одну створку внешних. Ландскнехты, обмениваясь подколками, пошли вперемешку с испанцами по дороге в сторону водяных мельниц. Я шел в передней трети. Было так жарко, что воздух колебался и звенел. У меня всё тело мигом покрылось по́том. Предполагаю, что вытекло даже больше, чем выпил в таверне.

Враги заметили нас, начали выстраиваться для боя. Впереди стояли одной длинной шеренгой аркебузиры из Черной банды. Маловато их осталось. Может, не всех послали на это задание. За ними — пикинеры и алебардисты. Это уже становится типичной формой построения. Конница в это время перегруппировалась ближе к мельницам, возле которых стояли арбы с мешками муки. Большая часть уже была нагружена. Жаль, если успеют уехать.

Когда я служил в Черной банде, там тренировались начинать бой против конницы со ста шагов, а против пехоты с пятидесяти, иначе не попадешь. Уверен, что так делают до сих пор. Я остановил своих подчиненных шагов за семьдесят и скомандовал вести огонь по готовности. Винтовка уже была у меня в руках, поэтому, увидев, кто отдает приказ вражеским стрелкам — тип в шлеме-армэ с поднятым забралом и кольчуге — решил, что это Орацио ди Бальони и влепил ему пулю куда-то в лицо. Заткнувшись на слове «Приготовились!», он, как оловянный солдатик, получивший щелбан по голове, рухнул, не согнувшись, на спину, благо места до пикинеров, выставивших свое длинное оружие, было много. Следом лупанули почти залпом мои аркебузиры и выкосили многих вражеских коллег, попав заодно и в тех, кто стоял за ними. Нам ответил сперва один, потом еще два, а за ними и остальные уцелевшие стрелки. Как минимум, трое целились в меня, и один попал в верхнюю часть шлема. Пуля срикошетила, полетела дальше, никого, вроде, не зацепив. Приученный стрелять с пятидесяти шагов, вражеский аркебузир не сделал поправку. Пока они перезаряжались, я завалил двоих, стоявших напротив, а мои подчиненные — их соседей. Четвертым выстрелом убил длинного пикинера, попав ему под обрез высокой розовой шляпы с широкими полями и обвитым вокруг тульи желтовато-коричневым пером страуса. Видимо, на белое или черное не хватило денег. Я перешел в четвертую шеренгу подождать, когда остынет ствол винтовки. Уверен, что она выдержала бы и пять-семь, но надо дать своим подчиненным пострелять, приобрести опыт.

Третья наша шеренга успела выстрелить раз, когда вражеская баталия, потерявшая уже много воинов, начала движение вперед. Еще по два выстрела из аркебуз и большие потери, потому что дистанция сократилась, заставили их побросать длинные пики и ломануться не в сторону мельницы, а сразу к своему лагерю.

— Вперед! — скомандовал.

Нам-то как раз надо к мельницам. Туда направлялась и вражеская конница. Она было поскакала на помощь своей пехоте, но, увидев удирающих пикинеров, резко передумала. Остановившись возле нагруженных арб, командир отряда снял шлем-бацинет, надел на переднюю луку, водрузив на голову вместо него соломенную шляпу, висевшую ранее на шнурке за спиной. Воевать не придется, так что и мучиться ни к чему. Как я его понимаю! На что у меня шлем более комфортный, не сильно греется, и то с удовольствием снял бы его. Память о срикошетившей пуле не давала сделать это.

Я остановился, вскинул к плечу винтовку, чего больше никто не делает, потому что прикладов как таковых нет, на конце аркебузы рукоять. Мои подчиненные и вслед за ними пикинеры остановились. Им было интересно, попаду я или нет с дистанции метров двести? Если бы не пялились на меня, выстрелил бы в туловище офицера. Пробила бы пуля латный доспех или нет, было бы неважно. Теперь надо бить в голову, чтобы завалить наверняка. Они все знают, что я меткий стрелок, что ранее попадал и на большей дистанции, но запомнят именно этот промах. Я прицелился. Стоя стрелять тяжко. К тому же, цель вертела головой и гнедой конь дергался. Затаив дыхание, я между ударами сердца нажал на курок. Командир конного отряда дернул головой, словно получил пощечину, а не кусочек свинца с металлической начинкой. Глубокое, рыцарское седло не дало ему упасть. Завалился вперед, раскинув руки по обе стороны лошадиной шеи.

Мои подчиненные дружно и громко заревели от восторга. Этот выстрел сделал им день. Будут помнить всю жизнь и рассказывать о нем при каждом удобном и не очень случае, а слушатели будут думать: «Во заливает, а!». Поразил выстрел и французских всадников. У них как-то сразу пропало желание конвоировать обоз, поскакали без него, причем быстро перешли на рысь. Возницы из гражданских тоже разбежались. Только мельники и их рабочие остались. Когда мы подошли к ближней, оттуда вышел крепкий кривоногий парень в одежде, испачканной мукой, словно катался в ней несколько часов, и с мешком на плече, скинул его на ближнюю арбу и пошел за следующим, не обращая на нас внимания. Ходю́т тут всякие…

— Разворачивайте нагруженные арбы и поезжайте в город. Наверняка скоро придут французы, будет бой, и всякое может случиться, — приказал я четырем аркебузирам. — Там ждите меня у ворот, муку никому не продавайте, ее сперва поделить надо.

По договоренности с Филибером де Шалоном одна половина муки поступит на провиантский склад, снабжавший гарнизон, а вторая будет разделена между нами и испанцами, которые подходили к мельницам с другой стороны, потому что должны были перерезать дорогу обозу, если бы попытался уехать. Все остальные трофеи наши, поэтому я отправил воинов собирать их.

Вскоре один из тех, с кем я начинал службу в Черной банде, вернулся и сообщил:

— Там труп Орацио ди Бальони валяется. Испанцы убили.

Обычно офицеров берут в плен, чтобы получить выкуп, поэтому я не понимал, почему они так поступили, пока не увидел, что командир Черной банды одет в дешевый гамбезон, как простой воин. То ли ему слишком жарко было в латном доспехе, то ли был уверен, что на ближней дистанции воевать не придется, то ли по какой-то другой причине, неведомой мне. Тело было проколото пикой в районе живота, и дважды ударили мечом по шее, перерубив гортань, но не зацепив сонную артерию. Скорее всего, умер он не сразу, помучился.

51

Десятого июня в Неаполитанский залив прибыла флотилия венецианцев из двадцати двух галер. Они были ленивее генуэзцев, но все равно сильно осложнили нашу жизнь, перехватывая лодки с провизией и водой. В городе с едой становилось все хуже. Выручала рыба, выловленная у самого города, куда галеры не доходили, чтобы не попасть под обстрел наших бомбард, рейды легкой испанской конницы, которая прорывалась через растянутые вражеские позиции и время от времени приводила отары баранов, и контрабандисты, приплывавшие по ночам. Все в округе, у кого было хоть какое-нибудь плавсредство, занимались этим. В Неаполь везли еду и вино, а в обратную сторону тех, кто не верил, что мы выдержим осаду. Таких становилось все больше. Я тоже подготовил маршрут ночного выхода из Неаполя, если пойму, что город решат сдать.

В конце июня генуэзская эскадра вдруг перестала контролировать Неаполитанский залив. Оказалось, что у них закончилась кондотта с французами, и за нее еще не заплатили, а нет денег — нет службы. Более того, некоторые генуэзские корабли вступили в сговор с неаполитанскими купцами и начали поставлять продукты. Четвертого июня вся флотилия ушла на север и не вернулась. Наши моряки не сразу поверили в свое счастье, решили, что Андреа Дориа на время отступил, чтобы мы расслабились, а потом внезапно нападет и захватит всех, кто повелся на эту уловку. Прошла неделя, а генуэзская флотилия так и не появилась.

Венецианцы в это время, вытянув носы галер на сушу, переквалифицировались в саперы — рыли канавы и насыпали рвы, чтобы перегородить дороги, по которым наша легкая конница прорывалась в их тыл. Пятнадцатого июля и они ушли на север за провиантом. В это время из Сардинии прибыли к нам две большие торговые галеры с продуктами и сообщили, что знаменитый адмирал поссорился по переписке с французским королем Франциском и отказался продлевать кондотту. Франциск задолжал двадцать тысяч дукатов и назначил адмиралом француза Барбезье. Последнее по нынешним меркам — публичная оплеуха за безупречную пятилетнюю службу. Что сказать⁈ Предложил бы им еще и сразиться на дуэли по переписке.

Для осажденного Неаполя это, конечно, оказалось подарком синьоры Удачи. К тому времени у нас уже были большие напряги во всем, но главной бедой было то, что у Филибера де Шалона закончились деньги. Среди ландскнехтов начались брожения. Предполагаю, что причина была не только в деньгах, а еще и в боязни попасть в плен, если город падет. Мои подчиненные тоже начали кучковатиься, что-то эмоционально обсуждая

Заметив это, я собрал их вечером во дворе казармы и объявил:

— В Неаполь скоро придет большой испанский флот из Сицилии, привезет продукты и деньги. Вице-король пообещал мне, что мы первыми получим жалованье, как лучшие воины гарнизона. Может, и премию даст, но это не точно. Так что, кто хочет, может дезертировать. Мы поделим его долю.

— Когда придет флот? — спросил кто-то из пикинеров.

— Откуда я знаю⁈ Они мне почтовых голубей не присылают! — произнес я шутливо.

Ландскнехты погыгыкали немного и после этого перестали собираться без причины.

Продолжение было через шесть дней, когда я столкнулся в порту с фюрстом Оранжа. Он прибыл туда встретить галеры, пришедшие с Сардинии, а не Сицилии. Я неточно наванговал.

— Так какую премию я обещал выдать твоему отряду? — насмешливо поинтересовался он.

Значит, в моем отряде есть стукач и, наверное, не один.

— Обещать — не значит жениться, — в тон ему ответил я и добавил: — Зато из моего отряда никто не дезертировал и не поучаствовал в беспорядках.

За два дня до этого ландскнехты попытались качнуть права. Испанцы разогнали их, наделав в телах отверстий, не предусмотренных природой. Теперь ходят по разным сторонам узких улиц.

— Получите сверху по месячному жалованью, — пообещал Филибер де Шалон.

Обещание выполнил в конце июля, когда с Сицилии таки прибыл большой флот и привез много чего, включая подкрепления, деньги и новость, что адмирала Андреа Дориа нанял император Карл. Посредником на переговорах был Антонио ди Авалос, находившийся в плену у генуэзцев. Вот уж кто был кровно заинтересован, чтобы сделка состоялась. Не знаю, сколько заплатили кондотьеру, но из самого опасного врага для нас он превратился в головную боль французов. Осажденный гарнизон, узнав эту новость и получив деньги и провиант, воспрял духом. Мысли о дезертирстве сразу улетучились. Более того, возобновились вылазки, как ночные, так и дневные. При этом у врага из-за дезертирства и болезней на позициях оставалось все меньше пехоты, а конница была отведена в глубокий тыл, размещена в городах, заодно гарантируя там спокойствие. Если ты не выигрываешь, сразу появляются желающие вовремя перебежать на сторону предполагаемого победителя.

По неведомым мне каналам обе стороны быстро узнавали новости во вражеском стане. Насколько изменилось к лучшему настроение у нас, настолько ухудшилось у них. Вдобавок там появилась какая-то зараза, то ли дизентерия, то ли малярия, то ли холера. После разрушения части акведука вода залила местность возле их лагеря. Поступало ее много и круглосуточно, за день испаряться не успевала. Там образовались болота — и во второй половине лета случилось то, что и должно было. Для нынешних людей любое инфекционное заболевание — это еще и кара божья за грехи. За какие именно, каждый выбирает сам, но большинство наших врагов решили, что осаду надо снимать. Мол, наверху решили, что мы делаем что-то не то, пора убегать.

Главной помехой этому был главнокомандующий Одо де Фуа, мечтавший стать великим полководцем, захватившим столицу Неаполитанского королевства. Он завернул ласты пятнадцатого августа. Его место занял двадцативосьмилетний Луи де Водемон, граф и епископ, младший сын герцога Лотарингского, назначенный Папой Римским Климентом вице-королем Неаполитанского королевства. При этом его старший брат Антуан провозгласил себя герцогом Калабрии, в которую входил и Неаполь. Он пережил предшественника всего на восемь дней. Сразу возник вопрос, прокляты должность или осада? Новый главнокомандующий Микеле ди Васто, граф Салуццо, решил, что второе, и приказал отступать на север. Наверное, очень хотелось покомандовать большой армией. Кстати, все три главнокомандующих осаждали Павию и были пленены. Может быть, причину надо искать там⁈

52

Предполагаю, что французы были уверены, что мы не будем преследовать их, больных и морально подавленных, что захотим отдохнуть после осады. Мы, конечно, устали, но от безделья. К тому же, деньги опять заканчивались. Держать много наемников было не на что, а распустить нельзя, пока рядом большая вражеская армия. Поэтому Филибер де Шалон тут же приказал преследовать врага. В Неаполе остался небольшой гарнизон, а все остальные, включая мой отряд, отправились в поход часа за два до захода солнца. Успели пересечь изрядно удобренную территорию, на которой был лагерь французской армии, и выйти в относительно чистую долину, где и встали на ночь.

Я собирался поужинать бобами с прошутто — вяленым свиным окороком, любимым еще римскими легионерами, когда ко мне подошел Георг Бирхалс и сообщил:

— С тобой хочет поговорить лейтенант из Черной банды.

Это был обладатель длинной раздвоенной рыжеватой бороды, которая как бы являлась продолжением усов. Цветистая одежда рваная, через многочисленные дыры проглядывало тело. Голодный взгляд из-под густых бровей, похожих на пшеничную стерню. Служба на французов не пошла впрок. Я не помнил его. Наверное, из недавно набранных. Звали лейтенанта Якоб Клеменс.

Я предложил ему разделить со мной трапезу. Ел он так, будто голодал дней пять. Впрочем, остальные ландскнехты жрут не меньше. Метаболизм у них отменный. После того, как гость обгрыз остатки ветчины с кости, я спросил, зачем он пожаловал, хотя и так было понятно.

— Нас почти две с половиной сотни аркебузиров. Отстали от французской армии. Бог не на их стороне, и деньги не платят, так что нам с ними не по пути, — рассказал ландскнехт. — Мы хотим присоединиться к тебе.

— Я-то не против, но до заключения следующей кондотты платить вам не из чего, только провиант, правда, скудный, и трофеи, если будут, — предупредил я.

— Да мы знаем, — сказал он. — Трофеи точно будут. У французов много больных и еще больше дезертирует каждый день. Никто не хочет умирать вместе с ними. Так что завтра догоним и разобьем.

Я приказал Георгу Бирхалсу сопроводить пополнение в наш лагерь, а сам отправился к фюрсту Оранжа, который проживал в большом шатре, черно-красно-желтом, цветов Священной Римской империи. У знатных свои причуды: внутри стояла мебель, конфискованная в Бельведерском дворце, загромождала шатер и выглядела нелепо, но без нее, видимо, Филибер де Шалон прожить не мог. Полулежа на чем-то типа садовой плетеной скамейки с мягкими сиденьем и подлокотниками, он показал мне на один из трех плетеных мягких стульев из этого же гарнитура, стоявших по другую сторону столика с серебряным кувшином и тремя пузатыми стеклянными бокалами на низких ножках с широкими круглыми основаниями. Смазливый слуга лет четырнадцати тут же налил мне в один из бокалов белого вина. Ходят слухи, что фюрст Оранжа предпочитает мальчиков. Свечку не держал, не поручусь. Вино было фалангина из винограда с таким же названием, выращенном на вулканических склонах Везувия. Мне кажется, этому сорту больше лет, чем Неаполю. По крайней мере, помню его еще с тех времен, когда служил на древнеримском флоте. Вкус тот же, запоминающийся.

— Ко мне прибились две с половиной сотни аркебузиров — остаток Черной банды. Платить им пока не надо, но кормить придется. Прикажи, чтобы нам выдавали провиант и на них, — отпив вина, попросил я.

Мы сейчас на территории Неаполитанского королевства, поэтому грабить крестьян запрещено. Вместо нас этим занимаются армейские интенданты. У них получается намного лучше обдирать крестьян.

— О-о! Это хорошо! Сегодня же прикажу! — пообещал он и поинтересовался: — Что они говорят? Как там боевой дух во французской армии?

— Ты спрашиваешь о том, чего там давно нет, — шутливо ответил я. — Если догоним, сопротивление будет минимальным.

— Ты принес хорошую весть! — сев на скамейке, радостно произнес он и жестом показал слуге, чтобы наполнил и его бокал. — Признаюсь честно, в конце июня я был уверен, что нам придется сдать Неаполь. Всё было настолько плохо, что я не знал, что делать. И вдруг бах — и всё изменилось! Бог услышал мои молитвы!

— Он помогает только тем, кто борется, — сказал я.

— Тоже верно. Если бы я послушал некоторых советчиков и сдался, то ему незачем было бы помогать мне, — не стал спорить Филибер де Шалон. — Значит, завтра снимемся пораньше и будем идти быстро. Нам нельзя упустить такую возможность. Иначе на следующий год сюда вернется еще большая армия.

— Это же хорошо, — возразил я. — Ты опять подпишешь со мной кондотту и будешь платить премиальные.

— Лучше я подпишу ее, когда отправимся в поход на Францию, — предложил он.

— Тоже неплохо, — согласился я.

Ландскнехту всё равно, где и с кем воевать. Лишь бы платили много, кормили хорошо и была возможность захватить богатые трофеи. Последнее — самое важное. Это не только материальные ценности, а еще и возможность похвастаться, чем они занимаются всё свободное от войны время. Хвастливей ландскнехта может быть только другой ландскнехт.

53

Аверса — маленький город на холме, расположенный милях в одиннадцати от Неаполя. Стены высотой метров пять из блоков известняка, а башни метра на три выше. Я бы сказал, что и то, и другое построено для того, чтобы скот не разбегался. Таких городков на Апеннинском полуострове сотни. Уверен, что, кроме тех, кто живет неподалеку, никто больше не слышал о нем до начала осады. Французы уж точно, как и германские ландскнехты. Теперь это название будет местом позора для одних и победы для других. Никто не сомневался, как будут распределены эти роли. Французская армия, переночевавшая в нем, решила не идти дальше. Наверное, чувствовала себя увереннее за пусть и слабыми крепостными стенами. Хотя возможен вариант, что поняли, что, даже если бросят обоз с больными и ранеными, все равно не смогут оторваться от преследования, и решили дать бой на более сильной, укрепленной позиции. Пока мы будем готовиться к штурму, отдохнут, а кто-то и выздоровеет. Боеприпасы у них остались, пусть и мало, и вода есть. Только с едой проблемы. Перебежчики сообщили, что хватит самое большее на месяц. Наверное, надеются, что за этот срок к ним доберется помощь с северной части Апеннинского полуострова.

Филибер де Шалон, догадываясь об этом, сразу послал гонца в Неаполь, чтобы к Аверсе привезли бомбарды крупного калибра, боеприпасы к ним, лестницы и щиты, которые наделали за время осады Неаполя, готовясь отбивать штурмы противника. В лесах в округе тоже стучат топоры. Крестьяне помогают бесплатно. Не столько из злости на французов, сколько из желания, чтобы они и мы убрались отсюда, как можно быстрее.

Мой отряд расположился восточнее города в низменности на виноградниках. Это та самая фалангина, но выращенная не на вулканическом пепле. Предполагаю, что во время извержений эти края лишь маленько посыпало им. Сорт среднепоздний, почти созревший. По мнению вечно голодных германских кондотьеров, в самый раз. Они ели виноград в первый день без ума, а потом дрыстали без памяти. Хотя не все. Желудки сейчас у многих луженые. Слабаки долго не живут.

Я прогулялся вдоль стен, подстрелил пяток рыцарей в шикарных латных доспехах, после чего осажденные перестали торчать подолгу на открытых пространствах. Выглянул из-за зубца крепостной стены или в амбразуру башни и сразу спрятался. Как говорили в годы моего детства, кто не заховался, я не виноват.

Три бомбарды привезли на шестой день, хотя одиннадцать сухопутных миль пара неторопливых волов преодолевает за один неполный световой. Наверное, никак не могли решить, какие красивее или какие не жалко. Решили далеко не возить, установили прямо на дороге, идущей из Неаполя. На следующий день начали обстрел. На подготовку к выстрелу уходило минут пятнадцать-двадцать. Порох и пушки стали лучше. При желании можно было бы пулять ядра каждые минут пять-семь. Однако артиллеристы словно бы исполняли сложный магический ритуал, шаманили или волховали, двигаясь медленно и важно. Нет никого круче них на земле, но нет и выше. Изрыгнув клубы черного дыма, бомбарда выплевывала каменное ядро цвета от фиолетового до оранжевого из легко обрабатываемого, вулканического туфа. Попав в стену, снаряд выбивал из нее кусок. После чего еще с полчаса ждали, когда остынет ствол. Банить с помощью уксуса и воды пока не додумались. По воротам угодили только со второго залпа. Тоннель за ними был завален до самого верха камнями и землей, так что стрелять по воротам дальше передумали, сосредоточились на куртине слева от надвратной башни. За световой день с перерывом на сиесту каждая бомбарда делала шесть-восемь выстрелов. Такими темпами мы будем осаждать Аверсу дольше, чем французы Неаполь.

Вскоре это дошло и до нашего командующего Филибера де Шалона. Начали делать подкоп, чтобы заложить пороховую мину и рвануть. Их уже часто применяли. В том числе дважды испанцы при осаде Неаполя, когда город был под французами. По иронии судьбы саперными работами тогда руководил знаменитый осадный инженер Педро Наварра, который в эту кампанию был против своих соплеменников. Его не оценили по достоинству, обиделся и перешел на службу к французам. Шесть лет назад попал в плен в Генуе. После подписания мирного договора был отпущен под обещание не служить врагам своей родины. Не сдержал его, пришел с ними захватывать Неаполь еще раз. Правда, во второй были проблемы с порохом, не хватало даже на артиллерию. В итоге в самом начале отступления был захвачен испанским передовым отрядом и тут же повешен без суда, как предатель, несмотря на то, что выходец из знатного наваррского рода.

По приказу фюрста Оранжа начали вырубать тоннель в известняке. Работа шла медленно. Во-первых, не было толкового инженера-сапера. Точнее, был один высочайшего класса, но не заинтересованный, чтобы осада закончилась быстро. Чем дольше просидим в хорошую осеннюю погоду возле Аверса, тем с бо́льшими деньгами уйдем на зимовку. Во-вторых, ландскнехты по этой же причине всячески уклонялись от саперных работ, филонили. Вдобавок негоже крутым пацанам ковырять землю кирками.

Время шло. Виноград созревал. Вскоре мои подчиненные и ландскнехты из других подразделений доели весь в округе и начали потихоньку грабить крестьян в окрестных деревнях. Бедолаге приставляли к носу ствол аркебузы, из которого воняло горелым порохом, и начинали задавать нескромные вопросы. Если получали правильный ответ и находили в указанном месте какую-нибудь еду, отпускали, если нет, могли со связанными руками повесить за ноги на толстой ветке и оставить в таком положении на несколько часов. Крестьяне жаловались Филиберу де Шалону. Он заставлял ландскнехтов построиться, а крестьянину приказывал пройти перед строем и найти среди них виновников, которые будут тут же казнены. Только вот жертву тихо предупреждали, что случится с ней и ее семьей, если вдруг кого-нибудь опознает. Поэтому грабители так и оставались неопознанными. То есть беды у крестьян случались не из-за ландскнехтов, а из-за банд дезертиров, которые, сбежав из французской армии, шлялись по окрестным лесам.

Во второй половине октября фюрст Оранжа попросил меня пострелять по городу из фальконетов и выделил для этого порох и ядра. Что-то ведь надо было делать, если с подкопом движется слишком медленно. Я сразу согласился. Расчеты у меня малоопытные. Лучшего способа повысить их профессиональный уровень, чем за чужой счет, не придумаешь. Батарею поставил севернее города, где она была на одном уровне с крепостными стенами. Стреляли с дистанции метров пятьсот по амбразурам башен и зубцам. По вторым чаще, чтобы во время штурма было легче взобраться на стену. Нарабатывали меткость. В первом случае при промахе ядро попадало в стену башни, во втором улетало в город. Мазали так часто, что какое-то ядро попало в главную цель — залетело в окно дома, в котором находился командующий французской армией Микеле де Васто, и смертельно ранило его. Узнали мы это не сразу, сделали еще по несколько выстрелов.

Утром девятнадцатого октября моя батарея в очередной раз выехали на позицию, приготовились к стрельбе, как вдруг прискакал гонец от Филибера де Шалона с приказом не стрелять. Микеле де Васто умер ночью, а остальные решили пожить еще и запросили переговоры. Торг шел до вечера. Вокруг шатра главнокомандующего на расстоянии метров пятьдесят, перед самым вторым кольцом охраны, стояли кругом ландскнехты и испанцы и пытались угадать по отдельным услышанным словам, как продвигаются переговоры. При этом одни надеялись, что договорятся, и можно будет вернуться домой, другие — что война продолжится, и накапает еще пара золотых дукатов. Удача была на стороне первых. В итоге рядовых, незнатных договорились отпустить без оружия и доспехов, только кинжалы для самообороны, и с условием, что полгода не будут воевать против императора, а офицеры и рыцари, за которых можно получить выкуп или обменять, будут пленены. Весть об этом тут же разнеслась по всему нашему лагерю. Испанцы, устроив попойку с традиционным мордобоем, полночи орали песни. В моем отряде отнеслись сдержаннее. Скоро придется подыскивать новое место службы, а это будет непросто, потому что без дела останутся сразу несколько тысяч ландскнехтов.

На следующее утро первыми выехали будущие пленники. Фюрст Оранжа поприветствовал их, обменялся любезностями со знакомыми. Такое впечатление, что встретились приятели во время конной прогулки. У пленных забрали оружие, доспехи и боевых лошадей, четко зафиксировав, где чьё, чтобы, когда освободятся, могли выкупить, если пожелают. Всё происходило исключительно галантно. После этого пленные под сильным конвоем были отправлены в Неаполь, где кто-то будет гнить в темнице в одной камере еще с несколькими товарищами по несчастью, а очень знатные и те, у кого есть деньги, будут жить под домашним арестом в снятой за свой счет комнате или даже доме в окружении прислуги. У неволи тоже бывают сословные различия.

За ними вышли большой толпой несколько тысяч нижних чинов, грязных и голодных. Они швыряли на обочины оружие и доспехи, в большинстве случаев купленные на свои деньги. Пленных обыскивали, не церемонясь и отбирая все ценное, а непонятливым отвешивали люлей. После чего советовали как можно быстрее проваливать к чертовой матери и никогда больше не проявляться в Неаполитанском королевстве с недобрыми намерениями. Были среди них и несколько ландскнехтов-пикинеров, ранее служивших в Черной банде, которые с завистью смотрели на своих бывших сослуживцев-аркебузиров, вовремя переметнувшихся на нужную сторону, поэтому при разделе трофеев что-нибудь да получат, не говоря уже о том, что ничего не потеряют.

54

Филибер де Шалон, фюрст Оранжа, разместился в местной ратуше — довольно приличном двухэтажном доме, может быть, самом лучшем во всем городке. Это чисто по-итальянски — иметь красивую витрину. Внутри может быть бедно или грязно, но входная дверь (ратуша) должна быть шикарной. Или хотя бы рукоятка на ней. Я не удивился, увидев в большом зале с круглыми колоннами из каррарского мрамора мебель из Бельведерского дворца. Наверное, является талисманом Филибера де Шалона. Его, одетого в красно-желто-синее, цвета его феода, прямо таки распирало от самодовольства и самолюбования. Мне даже показалось, что он стал выше ростом и растолстел. В последнем могла быть виновата одежда свободного покроя из дорогого фламандского сукна. У фюрста Оранжа были на то причины. Он выдержал осаду Неаполя и разгромил французскую армию, превосходившую испанскую, как минимум, вдвое по количеству воинов. Отныне будет на лучшем счету у императора Карла, и его ждет блестящая карьера. Добиться такого в двадцать шесть лет — это здорово. С чем я и поздравил главнокомандующего.

Тот же смазливый слуга подал нам два пузатых стеклянных бокала и налил белого вина фалангина, но с нотками полыни в послевкусии. Тоже интересно. Мы, так сказать, обмыли победу, после чего перешли к делу, ради которого меня и вызвали сюда.

— Мне доложили, что Микеле де Васто убило ядро, выпушенное из какого-то твоего фальконета. За это каждый из твоих бомбардиров получит по три месячных жалованья, — начал Филибер де Шалон со сладкого, после чего перешел к горькому, чтобы жизнь показалась ярче: — Денег в казне нет. Даже на то, чтобы расплатиться с твоим отрядом, а вы в очереди первые, — и вернулся к полусладкому: — Я решил отдать вам трофеями из той части, что отходят в казну, вдобавок к вашей доле, — а потом к полугорькому: — Бомбарды, фальконеты и порох не проси, нужны самому, — и опять к полусладкому: — Ладно, пороха бочку дам. Оставшуюся сумму получите пиками, алебардами, мечами. Выбирать будете первыми, самое лучшее.

— Лучше доспехами и аркебузами. Они стоят дороже и места меньше занимают. Мне до Рима добираться, а кому-то и дальше, — попросил я.

— Хорошо, сделаю для тебя исключение, — согласился он и поинтересовался: — Намечается кондотта в Риме?

— Пока ничего нет. У меня там дом и пара виноградников. Перезимую в Риме, а потом начну искать, с кем заключить новую кондотту, — ответил я.

— К тому времени, может быть, я что-нибудь предложу. У нас здесь еще много врагов, — пообещал он и перешел к лирике: — Когда мы встретились в скриптории, я подумал, что Антонио ди Лейва зря хвалил тебя, что ты сумел обвести его вокруг пальца, убедив, что хороший воин. Еще он сказал, что ты приманиваешь удачу. Теперь я знаю, что он был прав. Так что, как только мне предложат набрать ландскнехтов, твоя Черная банда будет первой.

— Черная банда не моя, — возразил я. — Ее основал Джованни ди Медичи.

— Он погиб. Командование перешло к следующему. Насколько я знаю, ты теперь единственный живой из его лейтенантов и единственный достойный заменить его на этом посту. Так что теперь Черная банда твоя, — сделал мне бесплатный подарок Филибер де Шалон.

Я отблагодарил в ответ:

— Мне тоже в скриптории показалось, что ты годишься только в помощники опытным командирам. Когда погиб Уго ди Монкада, я решил, да и не только я, что Неаполь скоро падет. Ты оказался решительнее и смелее, чем я предполагал, и в итоге выиграл сражение.

В общем, кукушка и петух обменялись любезностями.

Вернувшись в свой лагерь, я приказал созвать всех. Они знали, куда я поехал, и догадывались, зачем меня позвали, поэтому большая часть ждала возвращения возле шалаша, сооруженного для меня сразу по прибытию под стены Аверсы. Не надо быть шибко умным, чтобы понять, что кондотту с нами расторгнут со дня на день. Опасного врага рядом нет, так что тратить на нас деньги неразумно. Знали и о том, что в казне нет денег, а нам задолжали за полтора месяца. По нынешним временам немалая сумма. Кто-то за год столько тратит. Нам, конечно, досталась часть трофеев от сдавшейся французской армии, но треть забрали в казну, на пятую часть наложил лапу главнокомандующий, и уже оставшееся было разделено между испанцами, которых было больше и которым досталось лучшее, и ландскнехтами. В итоге некоторые получили всего лишь запасную пику и потрепанный гамбезон. Это, конечно, лучше, чем ничего, но очень мало. На вырученные за них деньги зиму не протянешь.

Я поднялся старый толстый пень, который иногда служил мне обеденным столом, и толкнул речь, изложив условия, на которых главнокомандующий готов расстаться с нами. Конечно, лучше было бы получить жалованье золотыми дукатами. На продаже оружия и доспехов потеряем часть суммы, особенно, если продадим здесь. Зато где-нибудь в Венеции можно и навариться. В любом случае денег хватит скромно провести зиму даже тем аркебузирам, которые присоединились к нам после снятия осады Неаполя. Остальным, кто не пропьет в первые дня три, хватит на год.

— И еще. Мы отлично проявили себя, служа вице-королю Неаполитанского королевства, и он пообещал, что, как только потребуются ландскнехты, тут же наймет Черную банду, которой, по его мнению, отныне являемся именно мы, — добавил я.

Это известие было встречено такими радостными криками, словно каждому пообещали по сотне золотых. Наверное, решили, что вернутся прежние времена, когда за несколько месяцев добывали столько, сколько людям поскромнее хватило бы на всю оставшуюся жизнь.

На следующий день нас впустили на склад торговца зерном, где в двух пустовавших ранее амбарах были сложены трофейные доспехи и оружие. Я коротко общнулся с испанским чиновником, который отвечал за это имущество, и он, спрятав золотые монеты в потайной кармашек широкого кожаного ремня, не мешал нам взять то, что сочтем нужным, лишь бы количество совпадало. Тот же латный доспех мог стоить и одну сотню дукатов, и полторы, и две. В общем, возместили то, что потерям на быстрой продаже.

В лагере это все было разделено на паи и распределено между группами ландскнехтов. Каждая пусть продает своё, где и за сколько захочет или сможет, а потом делит деньги. Было много шума и споров, но до драки так и не дошло. Я взял свою долю латными доспехами и отменным зерненным порохом, целую бочку которого выделил фюрст Оранжа. Сейчас это зелье продается по цене один золотой дукат за десять-пятнадцать фунтов в зависимости от качества.

Утром в сторону Рима отправился, соблюдая все меры предосторожности, отряд тысячи в три ландскнехтов, конных и пеших, с обозом из более сотни телег, конфискованных в деревнях неподалеку от Аверсы. Вместе с нами уходили и воины из других отрядов, которым было по пути. На всех стоянках они первым делом информировали местное население, что это возвращается по домам Черная банда, отслужившая кондотту вице-королю Неаполя, разгромившая французскую армию. Да, немного помогли испанцы, но вы сами знаете, какие из них воины в сравнение с нами⁈

Продолжение следует: «Черная банда-2».

PS: Если роман понравился, не забывайте кликнуть на сердечко под названием книги на ее странице и подписаться на автора.