Семнадцать дней ада в больнице. Семнадцать дней тётиных слёз. Семнадцать дней поддержки от Камиллы и всех Диких, даже от несостоявшихся свёкров. Кроме одного. Никита звонит пару раз в день, спрашивает о результатах лечения и отбивается, едва услышав ответ. Больше нет «люблю» и «скучаю». Нет улыбки в голосе. Там только какая-то мертвецкая холодность.

Он взаправду не может меня видеть. Я сама на себя смотреть не могу!

Каждый раз, когда просыпаюсь, руки тянутся к животу. Останавливаю уже бесполезный жест раньше, чем ладони коснутся пустоты. И плачу. Я плачу больше, чем за все полтора года нашей непростой, но, судя по всему, короткой истории любви.

Даже я себя простить не могу. Что уж говорить о Нике?

Целыми днями, лёжа в одиночестве с ожогами обеих ладоней и левого бедра, говорю себе, что поступила правильно. Я спасла как минимум одну жизнь. А возможно, и три. Только злобный голосок постоянно спрашивает: «Стоят ли жизни троих незнакомцев жизни твоего нерождённого ребёнка и его любви?». Твержу ему, что да. Даже зная, чем всё это кончится, я бы не осталась стоять в стороне и наблюдать, как огонь забирает жизни людей. Жизни, которые уже существуют. Младшей девочке, Асе, два года. А её сестре, Альбине — пять. Нашему ребёнку было чуть больше двух месяцев. Нерождённому ребёнку. Мы не держали его на руках. Не знали, какого цвета у него были бы глаза. И даже мальчик это или девочка. А эти малышки…

К тому же врач сказал, что серьёзных последствий выкидыш не оставил. После курса лечения мы можем приступать ко второй попытке. Я тогда смеялась сквозь слёзы так, что ему пришлось вколоть мне успокоительное.

Проснувшись, я плакала гораздо горше, чем предыдущую неделю. Понимала, что не будет никакой второй попытки. Я своим конченым желанием спасать убила ребёнка моего любимого мужчины!

Вытираю бесконечные слёзы и перевожу дыхание. Встаю с постели, даже не замечая обмотавших руки бинтов. Боли от ожогов даже не ощущаю — вся она сконцентрировалась там, где билось крошечное сердечко. Спустя две с половиной недели дышать нормально не могу. Захлёбываюсь чувством вины.

Майя сказала, что я должна злиться на Ника из-за того, что он не приходит. Что бросил меня одну, когда мне самой так плохо. А я не могу. Понимаю его. Лучше, чем самой хотелось бы.

Не плакать! – напоминаю себе и приклеиваю к лицу заученную улыбку.

Подхватываю небольшую сумку и выхожу из палаты. Тётя, едва заметив меня, поджимает дрожащие губы и крепко обнимает.

– Мы справимся, Светочка. Я с тобой, – приговаривает, гладя по голове.

До крови вгрызаюсь в губы, только бы не разрыдаться.

Да, она со мной. Ками тоже. Возможно, девчонки Дикие. Только не Никита. Но я понимаю…

– Тёть, пойдём, пожалуйста. Я не могу уже находиться здесь. И плакать больше не могу, – добавляю задушено.

– Конечно, родная. Идём.

Забирает мою сумку и семенит впереди, пока я с трудом волочу ноги. Кажется, сердце совсем не бьётся. И даже то, что около дверей ожогового центра меня встречает не только лучшая подруга, но и все братья и невестки Ника, не приносит облегчения. Я настолько слаба, что хочется просто сесть на этих ступеньках, закрыть лицо руками и плакать, плакать, плакать… Пока вода в организме не закончится. Умереть прямо здесь хочется! От их жалостливых, сочувственных взглядов и печальных улыбок, призванных ободрить. От теплоты в голосах, когда обнимают и пытаются успокоить словами: «Мы тебя всё равно любим». «Ты молодец. Не каждый пойдёт на такой риск». Но самые страшные слова произносит тётя Наташа:

– Светочка, зайка, я не могу представить твоей боли. Ужасно потерять своего ребёнка. Я почти потеряла Диану, когда ей было пять. Ты поступила правильно.

В её тёплых материнских объятиях совсем расклеиваюсь и задаю вопрос, который не должна:

– Никита?

– Прости, – отступает, поджав губы.

Улыбаюсь сквозь слёзы и качаю головой.

– Я понимаю, – шепчу, вытирая дорожки влаги. – Всё нормально. Я сама…

– Света, – тот же безжизненный голос, от которого сердце в горло подскакивает.

Все поворачиваемся в ту сторону. Ник стоит, спрятав руки в карманах потрёпанных спортивных штанов. Смотрит на меня, но не в глаза. Не может. Отворачивает голову и судорожно вдыхает. Стремительно подходит ко мне. Останавливается в полуметре, сохраняя дистанцию. Опустив взгляд, хрипит:

– Я за тобой. Поехали домой.

***

Мы не нашли в себе сил обсудить произошедшее ни в тот день, когда Ник забрал меня из больницы, ни через две недели. Мы пытались жить как раньше. Я готовлю, убираю, жду Ника после работы. Иногда он приходит очень поздно, отказывается от еды, принимает душ и ложится спать. Иногда пьяным. А иногда не приходит вовсе.

Он не касается меня. На любые мои попытки поговорить отвечает сухо и односложно. Мы живём соседями. Когда я уезжаю к тёте, точнее сказать, сбегаю, он отвозит меня и просит позвонить, когда надо будет забрать. Я не звоню. Возвращаюсь на такси, и всё по кругу.

Пытаясь хоть как-то наладить отношения, на цыпочках вхожу на кухню. Ник, глядя в экран ноутбука, пьёт кофе. Сажусь напротив него и жду, пока обратит на меня внимание. Мне страшно обращаться к нему первой — чувство, что он меня ненавидит, но терпит только потому, что обещал быть со мной. А я так больше не могу.

Делает глоток кофе и хрипло вздыхает. Поднимает глаза над монитором и, прищурившись, смотрит на меня. Глаза у него красные, уставшие и такие же пустые, как и в тот день, когда он сообщил, что нашего ребёнка больше нет.

– Там кофе готовый есть. И я омлет с помидорами пожарил. Поешь.

– Я не хочу есть, Никита, – шепчу сипло — голос подводит, проседает, а слёзы пробиваются в интонации. – Давай обсудим.

– Света… – стонет убито. Закрывает крышку ноута, ставит на неё локти и пропускает отросшие, торчащие во все стороны волосы сквозь пальцы. – Что обсуждать? Я понял, почему ты так сделала. Я, – пауза, заставляющая едва склеившееся сердце снова разбиться, – простил. Приехал за тобой. Живём вместе. Да, свадьбу временно отменили. Но сейчас не до этого.

– Ты не простил, Ник, – выдавливаю на грани слышимости. – Ты почти не разговариваешь со мной. Не касаешься даже. Я тебе как бельмо на глазу. Ты мучаешься сам, и мучаешь меня.

Он рваным движением отваливается на спинку стула. Закрывает лицо ладонями и, кажется, смеётся. Когда убирает руки — в глазах стоят слёзы.

– Не касаюсь, Свет. Не могу, – разводит руками. – Блять, это пиздец, но я не могу заставить себя притронуться к тебе. Столько раз пытался, пока ты спала, но не вышло. Сразу в голове тот разговор с врачом, когда он сказал: «Вашей невесте ничего не угрожает. Ожоги средней степени тяжести». Я тогда выдохнул, рванул к вам… Сука! Уже не к вам, но тогда я этого не знал. Он остановил меня и сказал самые страшные слова, которые мне снятся до сих пор. Я бухаю до упаду, чтобы не слышать во сне: «Ей нельзя нервничать, чтобы не было осложнений после выкидыша». Выкидыша! – вскакивает на ноги. Нервно ходит от стены до стены. Останавливается только прикурить. – МОЕГО ребёнка назвали выкидышем! А я даже понять поначалу нихуя не мог! Пока мне, как долбоёбу, не втюхали в голову, что не буду я уже батей! – дёргано затягивается и проглатывает дым. Смотрит на сигарету и смеётся. – Я же ради вас курить бросил. Не травил, заботился… Любил… Так любил, что в облаках витал. А теперь… Нет теперь! Не могу я пересилить себя, хоть и говорю постоянно, то, что твердят мне. Что ты правильно поступила, что иначе не могла. Что ты, блять, не виновата!

– Виновата, – шепчу и срываюсь в рыдания.

Чувствую, как Никита обнимает и прижимает к груди. Как дробно дышит в волосы. Как трясётся и рыдает вместе со мной.

– Прости… Прости… – повторяю между всхлипами то, что уже не имеет значения.

– Простил. Только, блять, толку?! – хохочет, не переставая плакать.

***

Думала, после того как высказали свою боль, станет легче. Но ничего не изменилось. Мы отдаляемся всё больше. Ник, видимо, решил, что теперь ему нет необходимости насиловать себя сном в одной кровати, и окончательно перебрался во вторую спальню. Ту, которую мы планировали сделать детской. Дома он стал появляться ещё реже. Пишет прямо: «Работаю до упада, а потом бухаю, не жди». А я опять плачу. Каждую ночь.

Ежедневно кто-то из его родных приходит меня поддержать. Девчонки, братья, даже родители. Я им улыбаюсь, но не признаюсь в том, что происходит на самом деле. Сегодня вот Макс с Майей приехали. Пьют чай, пока я пытаюсь взять себя в руки.

Два глубоких вдоха. Один длинный выдох. Умываюсь прохладной водой. Лицо опухло и горит — ночью не выдержала и позвонила Никите, чтобы услышать его заплетающийся язык и слащавый женский голосок совсем рядом. Ожидаемо, проплакала до утра. Около восьми он сам позвонил и сказал, что вчера «загулялся» и сразу поедет на работу в компанию отца.

– Свет, – тихий голос Майи заставляет встряхнуться. – Я войду?

– Да… – выдавливаю и едва вижу её, скатываюсь по стене на пол.

Рыжая без слов обнимает и прижимает к себе.

– Он вчера был с Максом. Те курицы… Ничего не было.

– Это уже не имеет значения. Мы с этим не справимся. Мы только издеваемся друг над другом, оставаясь рядом. Я должна это закончить!

– Свет!..

– Я решила, – перебиваю, принимая давно зревшее решение. – Майя, у нас ничего не получится. Мы не сможем отпустить. Я и сама себя не могу простить. Никита остаётся со мной только из-за того, что помнит прошлое. Но так уже никогда не будет. Я должна сама всё закончить.

Вечером, когда Никита, пошатываясь, входит в квартиру, создаётся впечатление, что я опять горю в том доме. Только теперь всё моё тело в огне. Оно плавится и разваливается.

– Свет, что?.. Да. Нажрался опять, сорри. Я в душ и спать.

– Никита, мы не вытягиваем. Думаю, нам стоит расстаться, – киваю головой на пару сумок с моими вещами. – Хватит мучиться.

Он падает на дверь и закрывает глаза.

– Да, стоит. Я не знал, как начать этот разговор. Я, правда, пытался. Думал, отпустит со временем, но нет. Я всё ниже на дно падаю. И не хочу тебя тянуть за собой. Не могу забыть, что чувствовал тогда…

– Никита, можно я тебя поцелую? В последний раз, – спрашиваю нерешительно.

Он, шатнувшись вперёд, обхватывает ладонью мой затылок и впивается в губы пьяным поцелуем.

– Я люблю тебя, Света. Пиздец, до трясучки. Смертельно. Но не могу…

– Я понимаю…

Наши слёзы смешиваются на губах. Мы глотаем их, сплетаясь в последний раз. Обоюдно дрожим, цепляемся друг в друга. Любим. Но теперь эта любовь приносит только боль. Нам обоим.

Вырвавшись из его рук, хватаю сумку и выскакиваю в подъезд. Ник не делает попыток остановить. Слышу, как что-то летит в стену. Потом ещё, ещё и ещё. Проглотив крик, сбегаю по ступеням.

Оказавшись на улице, падаю на ступеньки и смотрю в пустынный двор ничего не видящим взглядом.

Давай, Света, ты же героиня. Покажи своё геройство и выживи без него. Сможешь?