Вечером у Филиппа Силаева снова собрались званые люди. Но на этот раз Окулова приглашением обошли.

— Т-тряпица мокрая, а не человек, — сердито заикался Филипп. — Ежели его не проведут, и стараться нечего.

Братья Каплины переглядывались, ждали, что еще скажут старшие.

— Ну и затоптать его, как тряпицу, — пробормотал Гафаров об Окулове.

Но Игнатий Тараканов одернул кооператора:

— Вы что там, какие загадочные слова произносите, Али Хусаиныч? Человек — не навоз. Какой бы ни был маленький — его закон охраняет. Я прошу вас при мне никаких загадок нам не задавать.

— Ну, скажи ты! — закричал дед Никиша. — Ты знаешь, как по закону с человеком обходиться.

Настроение у всех невеселое. Уже не грозились, как прошлый раз, не шумели. Ждали, что придумает бывший судейский секретарь.

Игнатий советовал — за Окулова больше не держаться, но и не раздражать его, чтобы не вызвать на какую-нибудь еще более глупую выходку. Проводить в Совет надо пастуха. Сейчас он кричит, но, возможно, голоса у него хватит ненадолго. Сядет на место Окулова, возьмет в руки сельсоветскую печать — почувствует себя начальником. Есть, пить ему захочется послаще, жить — пошире. Не следует раздражать и таких людей, как Авдей Тулупов. Но бакенщикову внучку всеми силами не допускать. Ни водкой, ни гулянками ее не возьмешь.

На том порешили и разошлись.

Пастух и Анка с товарищами в эту ночь действительно не спали. Пока еще не завечерело как следует, молодежь собралась в читальне на комсомольское собрание. Ванюшка сдержал свое слово: читальня была приведена в порядок — стекла вставлены, полы вымыты, печь натоплена; теперь вечерами здесь дежурили комсомольцы. Главное в повестке дня — как держаться комсомольцам завтра, когда настанет решительная минута выборов. Но перед этим надо было обсудить другие вопросы: прием в ячейку Груни Пилясовой и пересмотр дела Якова Силаева об исключении его из комсомола.

Чеботарев оглядел немногочисленное собрание:

— Все в сборе… — Но тут он вспомнил: — Не позвать ли приезжего товарища? Полезно послушать, как он рассуждает в волостных масштабах. Ты что думаешь, Семен?

Пастух согласился: предложение разумное. Послали к Успенцеву паренька с запиской. Ответ получили отрицательный. Инструктор благодарил за приглашение и извинялся, что не может прийти: чувствует себя нездоровым. Он и в самом деле занедужил, — должно быть, простудился на сельсоветском крыльце в своем легком пиджачке.

— Печально, — сказал Ванюшка. — Он что, лежит?

— Пока сидит, — ответил посыльный. — Около него — фельдшер Федор Николаевич, лекарство капает.

— Тогда — приступим к нашей повестке дня…

Решили сначала рассмотреть вновь дело Яшки. Поводы к пересмотру были уважительные. Обвинения в воровстве, предъявленные Яшке, отпали, как не подтвердившиеся на следствии в милиции. К тому же мотивы исключения Ванюшка тогда так и не удосужился записать. В протоколе прошлого собрания, посланном в волком комсомола, кратко значилось: «Исключить, как чуждый элемент». Теперь Чеботарев заготовил подробную формулировку. В ней говорилось, что Яшка пробрался в ячейку для личной карьеры. С отцом-кулаком связь он так и не порвал и порывать не собирается. С одной из комсомолок поступил бесчестно. Кроме того, пьянствует и хулиганит. Особенно дебоширил на святках. Вместе со своими дружками, такими же кулацкими сынками-гуляками, Яшка остановил проезжую подводу. Завернули седока в его же тулуп, обкрутили, словно куль, вожжами, в загривку лошади привязали кошку и хлестнули кобылу кнутом. Кошка орет, обезумевшая лошадь мчится… Только в соседнем селе задержали подводу и развязали перепуганного возницу.

— Яков Силаев, признаешь эти свои выходки? — обратился Ванюшка.

— Я прошу дать мне строгий выговор и оставить в ячейке, — сказал Яшка. Защищался он вяло, ему, по-видимому, надоела эта возня с комсомолом, затеянная отцом и нужная только отцу.

Слово попросил светлоглазый Сергунька Дерябин.

— А какая будет польза, если оставим? — спрашивал он недоуменно. — У нас — горячая пора: перевыборы. Силаев пришел на собрание? Нет! Промолвил за нас хоть слово? Куда там! Вечером закутается в тулуп и караулит у своего двора, пока кулачье совет держит… Вот так порвал с отцом!

— Хочешь что-нибудь добавить? — повернулся Чеботарев к Анке.

— Добавлю только, что зря время теряем, — устало ответила она.

Собрание единогласно подтвердило исключение Яшки. Ванюшка передал ему тут же составленную выписку из протокола:

— Вот тебе подробная формулировка. Врежь в рамку и повесь на стенку.

Яшка изорвал выписку и бросил Ванюшке в лицо:

— Лапшу свари из нее!

— Тебя вывести или сам уйдешь, оскорбитель?! — гневно крикнул Ванюшка.

Ребята повскакали с мест. Яшка счел разумным поспешить к двери.

— Пусти паршивую овцу в стадо, а потом сам не знаешь, как выгнать, — проворчал Гасилин.

Успокоившись, Ванюшка зачитал заявление Груни Пилясовой. Она писала:

«Как дочь бедняцкого рыбака, желаю работать над своим просвещением с молодости. Прошу принять в активные ряды ячейки. Родители в этом согласны.

Чеботарев положил перед собою бумажку, разгладил.

— Такое, товарищи, поступило заявление. Лично я этому рад свыше меры. Плохих — прогоняем, хорошие — приходят. Только вот не совсем складно составлено заявление. С одной стороны, оно мне нравится, с другой — не очень… Это хорошо, что родители согласны. Иначе быть не может. Рыбак Пилясов — из борцов. Дочь хочет идти по следам отца… В активные ряды — тоже верно сказала. Значит, она не собирается сидеть молча на собраниях, как некоторые… А в самом начале заявления получилась неувязка: «Желаю работать над своим просвещением…» У нас здесь что, школа?.. Встаньте, Груня Пилясова, перед собранием, когда к вам обращаются. У нас такой порядок.

Груня встала, кинула толстую косу за плечо — она ей мешала, — прямо смотрела на Ванюшку поблескивающими, словно черносливины, глазами, и ни разу не дрогнули у нее длинные ресницы. Сергунька Дерябин даже приподнялся за столом, словно собираясь чем-то помочь девушке.

— Я и думала — школа, — ровно ответила Груня.

— Тогда вам к учительнице Олимпиаде Павловне надо идти, — сказал Ванюшка. — А здесь — политическая организация.

— Я к Олимпиаде Павловне два года ходила. А на третий скарлатиной захворала, пропустила… Там этому не учат…

Вмешался пастух:

— Ну что ты ее, Ванюшка, допрашиваешь? Она же правильно объясняет. Не всякому твоими словами говорить.

— Это верно, — согласился секретарь. — Я теперь понял… Расскажите, Груня Пилясова, вашу автобиографию.

Груня, подумав, произнесла:

— Мне семнадцать лет…

— Семнадцать с половиной! — беспокойно поправил Сергунька.

— Не перебивайте, она сама скажет. Перебивать ты, Дерябин, умеешь, а вот заявление ей как следует не подсказал… Дальше, Груня…

Анка невольно рассмеялась:

— Дальше ей будет восемнадцать, потом девятнадцать… А сейчас что она еще может добавить? Как родных и не родных братишек и сестренок нянчила? Это мы и сами знаем. Дальше она делом расскажет.

— Я работы не боюсь, — ответила Груня.

— Голосуй! — заторопили комсомольцы.

Но Ванюшка встал, опустил руки по швам, откашлялся:

— Подойди, Груня, к столу. Повторяй за мной, что буду говорить.

Она приблизилась к самой лампе. В желтоватом мерцании лучей ее спокойное лицо, обрамленное русыми пышными волосами, казалось еще чище, светлее.

— Только ты реже говори, не части, — попросила Груня.

И Ванюшка начал, — на остроносом лице его сквозь веснушки заметно проступила бледность, взгляд был устремлен куда-то вдаль:

— Клянусь быть верной дочерью боевого комсомола… Клянусь помогать партии во всякой работе… Также клянусь ненавидеть кулаков и всех врагов Советской власти и до конца бороться с ними… Клянусь выполнять дисциплину ячейки…

Как ни старался Ванюшка говорить раздельно, Груня только успевала повторять: «Клянусь… Клянусь… Клянусь…» По мере того как говорил Ванюшка, а Груня повторяла, Гасилин и Анка, а за ними и остальные начали вставать с мест. Так стояли они, словно солдаты перед знаменем, сосредоточенные, погруженные в себя.

И никто не заметил в эти минуты, как дважды отворилась дверь: вошел Самсон Дерябин, а следом за ним — Евграф Пилясов. Оба остановились у порога и, переглянувшись, сняли шапки. За их спинами стоял Тулупов.

— Клятву дают? — шепотом спросил Евграф.

— Это уж положено, — таким же шепотом знающе ответил Самсон.

— И твоего так принимали?

— Должно быть…

Ванюшка первый увидел вошедших, забеспокоился:

— Граждане, куда?.. Вы же понимаете — идет собрание ячейки.

— Ничего, — сказал пастух, — теперь можно. Сами ведь назначили на десять часов совещание с беднотой…

— А сейчас одиннадцатый, — сообщил дядя Хрящ. — Народу под окошком полсела набралось.

— Зови, пусть заходят!

Голосовали за принятие Груни, когда читальня уже наполнялась народом. Мест на всех не хватило. Одни стояли, другие опустились на корточки, прислонившись к стене. Стол перенесли на сцену. Теперь председательствовал пастух.

— Задача, граждане, будет такая, — начал он. — Работу Совета мы признали неудовлетворительной. Но этого мало. Надо конкретно указать, какие недостатки. И поручить новому составу сельсовета все старые подлости с корнем вырвать. Прямой путь в работе надо наметить. От имени бедноты мы нашу резолюцию предложим завтра собранию…

— Да, уж будет завтра бой! — заметил Хрящ. — Держитесь, братцы, крепче. Друг за дружку держись!

— А как же, — мигая, согласился рыбак. — В этом только и сила. Я бы этого Каплина поленом ощучил, жаль — разняли.

Люди чувствовали себя здесь свободнее, говорили громче, смелее. То и дело раздавались голоса, и Семен еле успевал записывать предложения.

— Устроить Совету новую ревизию!

— Взыскать с Филиппа взимопомощь!

— Сменить писаря! За пустяковую справку дерет и провизией и деньгами!..

— Кооперацию глубже пощупать! — твердил свое Тулупов.

Намечали — за кого завтра надо будет голосовать, за кого не следует. Условились поднимать всем враз, не дожидаться соседа, не оглядываться.

После вторых петухов кузнец Порохин зевнул и сказал:

— Домой, видно, нечего ходить: отсюда прямо и на собрание. Ковать так ковать!

— Раньше, помню, только перед пасхальной заутреней так не спалось, — отозвался дядя Хрящ. И, широко улыбнувшись, добавил: — А ныне торжество вроде еще сильнее…

_____

Утром Федосеич снова пошел было наряжать. Но народ без зова валом валил к Совету. Шли и те, кого не было вчера. Хозяйки убрались еще по-темному и вышли раньше мужчин. Мокродольские махали навстречу сторожу шапками и кричали:

— Воротись! Не наряжай! Ныне, кроме ребятишек, дома никого не осталось!

Шли деловито, озабоченно, словно на работу. Кто-то из женщин даже заметил:

— Идем постать дожинать…

Нагорные собрались позже: хозяйство у них богаче, уборки требуется больше. Даже с первого взгляда было заметно, что группа у чана за ночь растаяла, словно сугроб под первым дождем. У ограды народ стоял густо.

После всех явился Василий Успенцев. Вид у него совсем больной: нос покраснел, глаза слезятся. Одет он в полушубок, снятый с чьего-то плеча, горло укутано красным шарфом. Чихая и кашляя, он оглядел собрание, поморщился, сипло сказал пастуху:

— Вы не поторопились — молодого Силаева исключили?

— Опоздали немного! — вызывающе ответил Семен, уже готовый к новому спору.

— Ладно, ладно, — немощным голосом говорит инструктор. — Вам отвечать, вам и виднее. В конце концов, организация ничего не потеряла: одного исключили, другую приняли… Только — что у вас там за обряд такой?.. Клятва, присяга… Ничего этого в комсомольском уставе нет. Все у вас как-то шиворот-навыворот, по-своему, по-усладовски. Очень жалею, что не мог быть на собрании.

Пастух хотел было сказать: «И ничего мы от этого не потеряли». Но удержался, объяснял, как мог, спокойно:

— Это Чеботарев такую торжественность завел. А по-моему, неплохо.

Успенцев промолчал, поднялся впереди пастуха на крыльцо, ударил в колокольчик, потом взмахнул чистым листом бумаги:

— Прошу намечать кандидатов!

Сход напряженно притих. Слышно только, как люди переступают с ноги на ногу, хрустя морозным снегом, да изредка похлопывают рукавицами.

Справа от пастуха кто-то хрипло без останову дышит, словно после долгого бега. Пастух оглянулся, это — Анка. Она облокотилась — почти легла грудью на перила крыльца. Дышит часто, высоко вздымая грудь, яростно закусив налившуюся кровью губу; на лбу выступило несколько крупных блестящих капелек пота.

Перегнувшись через Федосеича, Хрящ шепчет ей на ухо:

— Самое первое дело, не тушуйся. Стушуешься — пропадешь.

Федосеич, постукивая палкой, отжимает плечом навалившегося Хряща.

— Отодвинься! Чего гнешься? — И спешит тоже ободрить Анку: — Слыхала, как я резал? Режь и ты. Нам чего терять? Нечего. Лапти всегда при нас останутся.

Где-то в глубине у пастуха вспыхнуло чувство гордости за Анку и вместе с тем затеплилась жалость к ней. Он даже привстал, чтобы пожать ей руку, любя и ободряя. Но в эту минуту на крыльце вырос Игнатий Тараканов со своим брезентовым толстым портфелем. Резко потянуло водочным перегаром. Но держится Тараканов твердо. Сняв очки и положив их вместе с портфелем на стол, он заговорил:

— Граждане, отвыкнем от дедовской привычки выбирать того, за кого сильнее кричат. Давайте голосовать поднятием рук, после обсуждения кандидатуры. Так ли я говорю? — спросил он Василия Успенцева.

Тот одобрительно кивнул головой.

— Советская наша власть, — продолжал Игнатий, — есть первая защитница беднейшего и среднего крестьянства. Выбирать надо таких, которые крепко стоят на защите крестьян. Хорошим защитником является наш уважаемый Семен Садофыч. У него, я полагаю, есть списочек кандидатов. Пусть он нам его зачитает, и мы проголосуем поднятием рук.

— Ныне без списков! — крикнули из толпы.

— Без списков так без списков, еще лучше. Я с своей стороны выставляю Семена Садофыча Гасилина, человека грамотного и достойного, весь год на мир честно работавшего. Но… — Тараканов поднял кверху палец и строго взглянул на Анку, — не голосуйте за людей, про коих худая слава, как набатный колокол, бьет.

Он, не торопясь, сходит по ступеням и возвращается к чану на свое место. Оттуда он, склонив голову набок, захлопал в ладоши в сторону пастуха. Семен краснеет от похвал. Но в сладеньком голосе Тараканова он чует скрытую вражду — и, стащив с головы картуз, ерошит волосы.

Председатель голосует. В толпе слышится легкий шум, словно увядший лес чуть качнулся под ветром. Пастух поднял голову, ему почудилось, что над чаном взметнулась рука Филиппа в черном суконном рукаве бекеши.

— Товарищ Гасилин, — просипел Успенцев, — избран единогласно.

Пастух вздрогнул. В легкости победы ему опять почудилось что-то недоброе.

— Ах, вы так! — Он скверно выругался про себя и вызывающе задорно крикнул: — Предлагаю дядю Хряща! Самсона Дерябина!

Тот испуганно замахал на него длинными руками, словно забыл, что вчера на совещании сам же согласился с выдвижением своей кандидатуры.

Еще не замер голос пастуха, как справа братья Каплины опять, по-вчерашнему, дружно громыхнули:

— Окулова Алексея просим сидеть председателем!

— Пусть сперва за старое посидит в другом месте! — отозвались от ограды.

— Окулова! — поддержали братьев от чана.

— По порядку поступления голосую. Кто за Самсона Дерябина?

Слева подняли. Справа мялись и переглядывались. Пастух пристально смотрит на толпу. Теперь он отчетливо видит, как поднимает Филипп руку. На правой стороне за ним потянулись и другие.

Теперь на крыльцо поднялся мельник:

— Прошу слова за Алексея Окулова. Уже много годов работал человек и показал…

— Что показал? — спросил от ограды Тулупов.

— Свою работу показал…

— Видим и чуем! Вот она где, его работа, сидит! — хлопнул себя по затылку Корнил Лущилин.

— Окулова! — упрямо кричит правая сторона.

— Вор! Не надо! Без него воров много!

— Окулова голосуй!

— Видали?! — крикнул Семен на ухо Успенцеву. — Как по нотам!

Но тот притворился, будто не расслышал.

— Слово! — крикнул было пастух.

Но в эту минуту к крыльцу пробрался Окулов. Он — без шапки, бледен и пьян. Бывший председатель махнул рукой, жалко усмехнулся, обводя сход виноватыми глазами.

— Хватит спорить! Сажусь… Всю правду выложу… Не один сяду. Ели, пили, крали… Прошу у мира прощения…

— Мир простит, да суд накажет! — ответил дядя Хрящ.

— Мир простит, сидеть легче будет! — убежденно сказал Окулов и пошел прочь шатающейся походкой.

Филипп рванул на себе ворот бекеши:

— Д-дурак!

После этого уже никто не упоминал Окулова.

Василий Успенцев склонился к пастуху, проговорил вполголоса:

— Знаете, меня определенно трясет. Вы уж ведите, заканчивайте…

Он, как и вчера, ушел в помещение Совета, лег там на лавку и больше на крыльце не появлялся.

Пастух взял колокольчик и тут же увидел перед собою Чеботарева. Ванюшка часто и взволнованно заговорил:

— Ячейка комсомольцев, всесторонне и полностью обсудив… Но его сейчас же перебил Филипп:

— М-молод, чтобы обсуждать! — Он выдержал паузу и веско продолжал: — С своей ст-тороны, предложу в Совет Авдея Пахомыча Тулупова. Радетельный человек, справедливый. Н-ни той, ни другой стороне потачки не даст…

— Эй, я знаю, куда ты гнешь! — оборвал его Гасилин. — Это верно — Авдей спуску никому не даст, одна беда — сам любит брать…

— Это ты про что? — дрогнувшим голосом спросил Тулупов.

— Сейчас все объясню, — угрожающе сказал Семен. — Сейчас все объясню, и пусть люди рассудят… Ответь нам, Авдей Пахомыч, зачем к тебе заходил с большим узлом Гафаров? Что было в том узле и в какой сундук ты положил его?.. Нам не нужны такие, кто за подачки продается!

Тулупов ровным шагом отошел от ограды, выступил на середину площади, обеими руками снял с головы шапку. Он наклонился в левую и правую стороны, встряхивая курчавыми волосами:

— Спасибо, мир, за честь! Спасибо, что выкликнули!

Потом повернулся к Гасилину:

— Вспыльчив ты, пастух! Да не всяким огнем меня обожжешь… Верно, приходил ко мне Гафаров. И в узле у него была мануфактура. Только не клал я ее в сундук, а выбросил в сени. Не беден Тулупов, чтобы подачки принимать. Вместе с узлом вытолкнул я за дверь и самого Али Хусаиныча…

— Своими ногами мы ушли! — завопил Гафаров.

— Так-то оно так, а все-таки шапку тебе на голову хозяйка моя нахлобучила.

По площади пробежал смешок. Смеялся и Семен, потирая зябнувшие руки. Он сказал Тулупову:

— Прости за обиду, Авдей Пахомыч! С почетом ты гостя вытурил.

Тулупов не ответил ему, снова обратился к сходу:

— Если угоден, готов служить! А теперь слушай ты, Филипп Парфеныч… Не тебе я слуга! И с поклоном не приду, не жди. Нет моего к тебе доверия, не дадим в твою пользу голоса. Верно я сказал, Корнил? Не дадим?

— Ты у нас голова! — отозвался Лущилин.

— А тебе и своей не худо бы пошевелить, — упрекнул Авдей.

Тулупова в Совет проголосовали дружно. После этого Ванюшка Чеботарев продолжил свою прерванную речь:

— Ячейка комсомольцев, полностью обсудив, нашла подходящего представителя от товарищей крестьянок — Анну Климову. Она вполне сознательная и хорошо грамотная…

Сход на минуту затих. Потом раздались отдельные голоса:

— Кто такая эта Климова?

— Сирота. Покойного бакенщика Назара дочка…

— Да не дочка, а внучка…

Слова опять попросил Тараканов. Уже не слезая с чана, он заговорил:

— Я хочу дать фактическую справку. Такого юридического лица, как Анна Климова, в Усладе не существует. Писарь, есть у тебя список граждан?

— Таковая не проживает и в списках логически не числится, — подтвердил Петр Иванович.

— Значит, и выдвигать это призрачное лицо нельзя, — закончил Тараканов.

— Я же обмолвился! — оправдывался Ванюшка. — По дедовой фамилии ее случайно назвал. Так многие зовут Анну Воеводину!..

Но справа заорали:

— Все равно не надо! Гулящая!

— Дегтем мазанная! — заголосили женщины.

— Честных хватит! В Совете подолом будет трепать!

Раскрасневшись, что-то кричала тетка Павлина. Надрывался Ванюшка, размахивая над головой шапкой:

— Товарищи! Бытовые явления! Предрассудки! Мы должны на сто процентов… обязаны…

— Не хотим! Молоко на губах вытри! Проценты надбавь!

— На смех, что ли, такую голосовать поставили? Другую давай!

И напрасно пастух потрясал колокольчиком: звон тонул в общем шуме.

Когда сход сам собой немного утихомирился, на крыльцо, белая как мел, неверными шагами тяжело поднялась Анка. Она с трудом перевела дух, словно захлебнувшись воздухом, и свела к переносице свои темные брови. Потом она подалась животом вперед и вдруг пронзительно крикнула:

— Хочу говорить!..

От этой неожиданной дерзкой выходки и резкого высокого голоса сход сразу притих. Стараясь не пропустить тишины, Анка торопливо говорит:

— Я к женщинам обращаюсь! Бабы, проходи вперед, к крыльцу, у меня голоса не хватит, чтобы сильно кричать!

Первая решительно шагнула к крыльцу тетка Павлина, за ней с любопытством потянулись другие, что помоложе и порезвее. Анка темнеет лицом, кусает губы.

— Про нашу женскую жизнь буду говорить…

Анке кажется, что крыльцо, качнувшись, поплыло из-под ее ног, и она легко поднялась над толпой.

— Наташа Каплина! — крикнула она не своим голосом. — Скажи, Наташа, почему это у тебя синяки под глазами?

Женщины даже закачались от смеха, отшатнулись назад.

— Вот так дело! Вот те про нашу жизнь говорит!

— Это мы без тебя знаем. Ты лучше про себя расскажи…

На них ястребом налетела тетка Павлина:

— Вы чего ржете? Своему позорищу! Дальше слушайте, может, плакать, а не смеяться будем… Дальше сказывай! — крикнула она Анке и ответила за Наташу: — Муженек ей синяки подставил. Так свекор-батюшка приказал. Никиша, вон он стоит!

Наташа горько всхлипнула:

— От них только и жди!

— А ты не молчи! — советует Павлина. — На бабьей беседе шепчешь, а на миру молчишь. Здесь надо про наше горе кричать…

Пока Павлина пререкается с женщинами, Анка успокаивается. Она продолжает окрепшим голосом:

— Слыхали?.. Наташа у Каплина Самона в ногах ползала — возьми, Христа ради, замуж, прикрой грех венцом! А теперь вот сохнет. Это хорошее дело? А к Павлине по бедному вдовьему делу Филипп ходит. Сладко? Поняли? Несладко! Нужда заставляет. Молчите! Дуню связанную под венец вели. Это хорошо? Это нам свободу дали, да? Понятно?!

— Ее не про нас писали, свободу-то…

— Писали про нас, да прочитать не умеем…

У чана опомнились. Дед Каплин завизжал:

— Вы для бабьих бесед посиделку устройте, а здесь мирское дело — не до вас!

Вслед за ним что-то неразборчиво заорали сыновья.

Но женщины зашипели на них и теснее сбились к крыльцу.

— Ого, крючком за живое сердце уцепила! — обрадовался Хрящ. — Теперь за собой потянет!..

Пастух, ничего другого не видя, не слыша, не спускал глаз с Анки.

Она продолжала:

— Теперь я вам про свою чертову жизнь речь поведу. С брюхом — кричите. Гулящая! Конек — дегтем мазанный! Сынка у Филиппа Парфеныча знаете? Слыхали? Видите его папашу? — показала Анка на Филиппа. — Кряхтит, сопит, прячется. Стыдно! Ты не стыдись, выдь сюда! — вызывающе кричит она. — Я вот не стыжусь. Сынок его с маслом, с перцем подъехал ко мне… А мы разум только с тех пор начинаем копить, когда под грудями толкнется. А сласти нам говорят только, пока ближе подбираются. Поняли?

— Сами знаем! Чего не понять…

— Вот и со мной так случилось…

— Морду ему набей. В подоле принеси да на крыльцо положи, пусть кормит!

— И набила бы, да руки пачкать не хочу. И дите не понесу! Дите мытарить не буду, оно неповинное, сама воспитаю. Горем да злобой на бабью проклятую старую жизнь, пополам с молоком, свое дите вспою…

В голосе Анки угрожающе задрожала туго натянутая струна. Вот-вот со звоном лопнет струна и загремит при этом какой-то еще не слыханной в Усладе болью, страшным женским злобным плачем. Женщины затаили дыхание. Даже справа, у чана, притихли. И в этой тишине вдруг зашелестели, начали падать густые, пухлые хлопья снега.

Анка перевела дыхание, отерла тыльной стороной ладони лоб:

— …Он после приходил ко мне, уговаривал меня, даже Филипп Парфеныч самолично был.

— В глаза бы ты ему плюнула!

— Я не плюнула. Я лучше сделала. Я посмеялась над ним и пошла своей дорогой. Понятно? А теперь он дегтем мажет…

— На это они мастера!

— Мажь! — крикнула Анка Филиппу. — Чернее твоей души все равно конек моей избы не будет!

— Бороду ему выдери!

Чуть повернувшись к столу, Анка неразборчиво шепчет:

— Дай, дай!.. Жарко!..

Семен понял, подал ей стакан воды, подернутой тоненькой коркой льда.

Анка обеими руками вцепилась в стакан, жадными глотками пьет холодную воду, звонко стуча зубами о граненое стекло.

На сходе продолжает стоять пугающая тишина.

— Говорят — честных нам в Совет давай. Это значит тех, которые, по дури прежней, своей бабьей доле покоряются? Нет! Таких нам не надо. Уж вот я-то в Совете прочитаю, на каком листе про нашу свободу написано.

— Прочитай да нам расскажи!

— Мы им покажем! — затрясла кулаками Павлина. — Мы им скажем цену за наши гребешки!..

— За Анну Воеводину! — закричал дядя Хрящ и высоко взметнул свою длинную костлявую руку.

— Давай, бабы, подымай! — слышатся голоса. — Она теперь не девка, — у ней живот, это ума да заботы прибавляет.

Вслед за Павлиной женщины, кто с серьезными и озабоченными, а кто с плаксивыми лицами, начали сгибать в локте правую руку; под локоть правой они подставляют ладонь левой руки, словно собираясь подпереть щеку. Переглядываясь, пересмеиваясь, мужчины слева тоже вынимали из карманов руки.

Звонким голосом Ванюшка Чеботарев считал голоса.

— Восемьдесят пять! — крикнул он пастуху, приподнявшись на цыпочках.

Ванюшка насчитал против Анки восемьдесят два голоса.

— П-подвох, — заикается Филипп. — Переголосовать!

— Лишнего процентщик насчитал. Считать не умеет! — поддержали Каплины.

— Два раза не голосуют! — обозлился пастух. Анка спокойно отстранила его рукой:

— Женщины, если Филипп не верит нашим голосам и Ванюшкину счету, давайте переголосуем, а он пусть сам, вместе с Ванюшкой, считает! Поднимай выше…

Женщины вытянули руки высоко над головами. Те из мужчин, что голосовали против, увидев, что за Анку набралось больше, стали также поднимать руки.

Теперь, вслед за Ванюшкой, тяжело ходит и считает Филипп. Хрящ не отступает от них ни на шаг, вслух повторяет счет. Когда насчитали девяносто восемь, Филипп остановился и попробовал было что-то сказать.

— Нет, валяй дальше, или до сотни не знаешь?! — подзудил дядя Хрящ.

Но Филипп молча отошел к чану. Всего за Анку набралось теперь сто четыре, против только шестьдесят три. Остальных кандидатов голосовали не задерживаясь.

— Кончай скорей, — торопили справа и слева, — вторые сутки паримся.

Не дождавшись конца собрания, многие стали расходиться.

Дядя Хрящ сгреб в охапку Анку и колет ей лицо жесткими редкими усами:

— Золото! Вместе поработаем!..

— Пусти!

Оттолкнув его, Анка бессильно опускается на ступеньку, хватает руку пастуха:

— Семен, дай еще воды…

Со схода Тулупов возвращался вместе с Еленой Степановной. Теперь она шла рядом с ним, плечо о плечо. Авдей, вздыхая, часто оглядывался назад, словно хотел проверить, не возобновилось ли собрание и не следует ли вернуться. Будто оправдываясь в чем, он проговорил:

— Кажется, народ дельный выбрали. Ошибки не должно быть.

— Чем плохой народ, — согласилась Елена Степановна, — не хапуги, работящие люди. Хорошо все порешили.

— Порешили! — горько повторил Тулупов. — И чего я впутался в это дело? Что мне, без этого чести не хватало? Эх, голова, голова! А еще умной считаешься.

Елена Степановна заметила:

— Мы не помещики, чтобы сход стороной обегать. Мы с тобой — крестьяне. Мимо жизни не пройдешь.

Тем же вечером, на первом заседании нового Совета, председателем прошел дядя Хрящ, заместителем — Гасилин. Принимая у писаря круглую печать и коробочку с мастикой, Хрящ потребовал:

— А теперь доставай из бумаг прошлогоднее постановление о лишении Филиппа права голоса. Хоть и поздно вспомнил, да лучше, чем совсем забыть.

Петр Иванович все еще никак не мог понять, что над ним теперь новое начальство. По старой памяти грубо ответил:

— Завалялось где-то постановление.

— Ну, ну, шевелись! — грозно прикрикнул Хрящ.

— У председателя, должно быть, в папке…

— Не в папке, а в шапке… Бывший председатель — на тебя, ты — на него. Смотри, как бы не стать тебе бывшим писарем. Резолюцию собрания слышал?..

Петр Иванович отмалчивался.

— Чего тут время вести, — предложил рыбак Евграф, — повторим сейчас прежнее постановление и утвердим на первом же общем собрании.

Так и решили.

Василий Успенцев на этом заседании не присутствовал. Задолго раньше он потребовал подводу, закутался с головой в тулуп и тронул в волость.