Я вернулся, раздал важные и четкие указания по встрече посольства, повозился с бумагами, и где-то через полчаса по моим прикидкам явились ляхи.

Но опередили их примчавшиеся бояре и полковники. Узнали, что я вернулся и явились.

Слухи о том, что я привез короля, пока что никто не распространял. Все бойцы мои, участвующие в операции, валились с ног от усталости и отправились отдыхать. Да и за время службы при мне знали, не стоит раньше времени говорить о том что творится. Поэтому полтысячи разошлись в кремле по домам, занимались чисткой лошадей и отдыхом.

В крепости стало весьма людно и плотно.

Первым явился Трубецкой, вошел быстрой походкой, уставился на меня.

— Игорь Васильевич, господарь. А я уже… Мы уже… — Он действительно рад был меня видеть. — Уже думали ты сбежал от нас, покинул. — Перекрестился быстро. — Здоров ли, все ли в порядке, все ли хорошо? А то этот твой воевода… — Он кинул взгляд на Тренко, который помогал мне с бумагами. — Уж больно скрытный. Или сам не знал ничего.

— Как велено было, так и сделал. — Проворчал воронежский сын боярский.

С высокими московскими боярами да князьями сложно ему было пока что контакт налаживать. Чувствовалось, что нет у него понимания, как так эти люди его слушают. А тут все просто. Смута. Если в Тушинском лагере какого-то вора, лже-царя слушали, то человека поставленного тем, кого на царство все войско ставить хочет, точно послушают. Но, пока что это не в традиции, а больше исключение.

— Как же ты покинул нас — то? Где был?

За спиной Трубецкого в коридоре я услышал тяжелые шаги и пыхтение. Князь, судя по всему, тоже их услышал. Улыбнулся, чуть посторонился.

— Я как только… Как только! — Это был грозный старик Репнин. — Так сразу. Неужто…

Он уставился на Дмитрия Тимофеевича, выпалил.

— Здравствуй, князь.

— И ты здравствуй, князь.

— Садитесь, так и думал, что рады будете. Послов Речи Посполитой послушаем. Скоро будут.

— Ох уж эти… — Репнин зыркнул на Трубецкого. — Ляхи чертовы. Я к ним ни ногой! А звали! Приглашали, черти.

Он прошел вперед, глянул на меня и сел на лавку по правую руку. Но не прямо рядом, оставил место. Понимал, что все же Трубецкому я больше доверяю. Не стал пытаться из-за места спорить.

— Что, Дмитрий Тимофеевич, хаживал к ляхам? — Я уставился на боярина из тушинского лагеря.

Тот замер, вскинул на меня взгляд.

— Господарь, так… — Смутился. — Так врага — то в лицо знать надо. Ходил, говорил, развлекал Дорогостайского. Он человек в Речи Посполитой известный. Для Великого Княжества Литовского… — Он кашлянул, потише говорить начал. — Один из трех, на ком вся власть — то и вся сила Литвы держится.

— А кто же еще? Кто эти двое? — Я махнул рукой, показывая на место подле себя. — Ты садись, Дмитрий Тимофеевич, я зла не держу. Они же послы. Меня нет. Кому как не боярам с равными себе из иной стороны говорить. Тренко мой, Чернов. — Я ухмыльнулся. — Он, конечно человек верный безмерно, и войска ему верны и руководит толково, но все же для шляхты, думаю, ваше боярское общество ближе. Да и дел у воеводы больше, чем у каждого из вас. Все войско на нем.

— Спасибо, господарь. — Проговорил Тренко. Он занял место по левую руку. Пара писарей засуетились, начали убирать бумаги. Раз совет планировался, то лучше стол расчистить для кушаний.

Один спросил с поклоном:

— Господарь, может ужинать изволишь.

— Нет, рано. — Я отрезал.

Есть и делить хлеб с врагами не дело. Да, был план превратить этих самых врагов в союзников, возможно временных, возможно на постоянной основе. Но, пока что мы люди готовые перебить друг друга, стоящие друг против друга, так что ломать хлеб не стоит. А с боярами, полковниками, потом можно и потрапезничать, когда шляхта обратно к себе в слободку уйдет.

— Все так, господарь, все так. — Трубецкой неспешно прошел, пока суета вокруг стола была, сел ближе ко мне, справа. — А что до еще двоих из Литвы. Так это дело известное. Радзивиллы и Сапеги. — Он голос понизил, наклонился ко мне. — Дорогостайский он же кто? Маршалок. Что-то вроде главного московского, почетного воеводы у нас. Распорядитель княжеского двора. — Он пожевал губами задумчиво, собрался, добавил. — Лицо достойное и род его богат, но…

— Но не настолько? Верно?

— Жигмонт не зря его к нам послал. Твой ход с младшим Сапегой, уверен, расценил король Речи Посполитой как призыв к каким-то действия. Восстанию, смуте. И разорвать в моменте двух важных в Литве людей толковая мысль…

В коридоре вновь затопали сапоги. Зашел, поклонился Голицын младший.

— Здрав будь, господарь, Игорь Васильевич.

За ним почти сразу следовали остальные мои полковники. Все прибывали и прибывали. И, как уже сложилось по традиции, получалось бояре и князья садились по одну сторону, а народ более простого происхождения, казацкие атаманы, наемники, по другую.

Потратив какое-то время на приветствие, я вновь обратился к Трубецкому.

— Давай, пока шляхту ждем, говори мысли свои.

Видел я и ощущал, что весь мой офицерский корпус в предвкушении находится. Сидят, ждут, думают. Перешептываются. Где я был и что делал, куда пропал и для каких целей никто не знал. Возможно догадывались. Но, все верили, раз тут собрались все это раскроется. А с учетом того, что понимали мои полководцы, что будет встреча с посольством от Жигмонта, то хотели видеть и слышать, что же произойдет. Чего ждать. Чтобы из первых уст.

Тем временем Трубецкой собрался с мыслями и продолжил.

— Так вот, маршалок Дорогостайский человек уважаемый, но… Как бы сказать. Это как… Ну фигура ценная и власть есть, и сила, но по ряду причин больше… — Он кашлянул. Мялся и как-то выдать четко не мог. — В общем ты, господарь, думаю понимаешь.

— Допустим.

— Вот. А дальше. Сапега Лев. Он канцлер. В его руках вся сила. Первый человек считай в Литве. И его племянник с нами дело имел. Видано ли такое.

— А третий кто? Радзивилл?

Вспомнилось мне, как в известной мне истории, именно носитель этой фамилии перешел под подданство к шведам, чтобы якобы спасти Речь Посполитую. Как итог — Потоп, Руина и прочие неприятные события, чуть не стоившие существования государства, как хоть какого-то единого целого образования. Повезло, что только частью земель расплатились.

— Сиротка. — Кивнул Трубецкой. — Старик. Ему уже за шесть десятков перевалило. Николай Христофор Радзивилл. Воевода виленский. А так сложилось, что в Литве этот воевда первый среди прочих воевод. Ну и сам понимаешь, господарь. На сейме это важнейшая фигура.

— Значит трое. — Я хмыкнул. — И один из них у нас. Говорить пришел от лица… А вот интересно, вроде же от лица Жигмонта, а может чего и от Великого княжества самого скажет? От сейма.

— Тут сложно, господарь, но ты мудр. Я к нему подход искал. К Дорогостайскому. Говорили мы о многом, о разном. Но как-то… — Кашлянул князь, ощерился. — Лях он и есть лях, господарь. — Будто опомнился, добавил еще, заслышав шум во дворе. — Пока идут, еще мысль господарь. Помимо трех этих есть еще четвертый. Он… Ян Кароль Ходкевич. Он же гетман великий литовский. Только пока что со шведами на севере занят. Говорят, опасный он, полководец отменный. Малыми силами там в болотах лифляндских, где пехоте самое раздолье, шведский бьет их.

Ага, помню я эту фамилию. Прорывался он в Москву, с ополчением бился, только не вышло. Минин с Пожарским остановили, а потом уже и осажденные в столице сдались. Но, сейчас ход истории повернулся прилично. Сильно сменился. И если идти мне на север, там проблемы решать, то знать надо, что Ходкевич там. И либо пытаться сделать его своим союзником против шведов, либо бить.

А со шведами воевать мне совершенно не с руки сейчас.

На этих мыслях моих в помещение приемного пока, которое и так уже прилично полнилось людьми, вошли четверо.

Шляхтичи, трое. Этих я опознал сразу. Первый лет сорока, начинающий седеть, с орлиным профилем, напыщенно богато одетый. Сразу видно — глава делегации. И двое, для порядка, для свиты. Ну а вот четвертый вызывал даже больше вопросов и привлек мой интерес. Небогато одетый на европейский манер человек. Профиль больше южногерманский или даже итальянский. Резанные черты лица, отмеченные худобой.

Постился он и аскезу держал, это уж точно.

Интересно, а тот слуга при нем или нет? Мои люди должны были все это приметить и разглядеть. Ничего не упустить. Именно поэтому Афанасий и Богдан были поставлены снаружи. Наблюдать и примечать. Со мной остался только Абдулла. Пантелей занимался Жигмонтом. Ну а несколько рядовых бойцов из сотни Якова, в нужный момент должны были пустить сюда гонцов, которых мы у Днепра перехватили.

Все было спланировано и поставлено. Все ждало своего часа.

— Здравствуй, воевода, Игорь Васильевич. — С несколько чавкающим и шипящим акцентом, но на вполне достойном русском, проговорил посол. Представился, давая понять, что я не ошибся. — Великий маршалок литовский Кшиштоф Николай Дорогостайский. Послан к тебе королем своим Сигизмундом польским, Великим князем Литовским, Русским, Прусским, Мазовецким и прочия и прочия. — Он сделал легкий реверанс, который по этикету, как мне казалось, можно было показать равному себе.

Ну да и плевать, мне до расшаркиваний и чинопочитания никогда дела особо не было.

— Здравствуй, посол короля Речи Посполитой. Рад видеть тебя. Рад что дождался. — Я сидел, смотрел на него. Выжидал.

Дорогостайский прищурился. Видимо он надеялся, что я поднимусь и окажу ему какое-то дополнительное уважение, но… Какого черта? Я буду играть по своим правилам, а он пускай смотрит и либо принимает их, либо едет обратно в свой разваливающийся лагерь под Смоленском.

— Я приехал от короля Сигизмунда говорить с тобой.

— Ну так говори. Что король решил? Готов ли он принять мой вызов? — Я смотрел ему в глаза с довольной усмешкой.

Повисла тишина. Напряжение росло. Чувствовалось, что шляхтичи рассчитывали на несколько иной прием. Более благосклонный, что ли. Только вот с чего?

— Игорь Васильевич. Если я верно произношу имя твое, воевода. Сигизмунд король. Он благословлен Папой. И… Он не считает возможным скрещивать клинки с тобой, воевода.

— Ясно. Тогда что он просил тебя передать? О чем мы можем говорить? Вы стоите у нашего города, мы стоим здесь у Днепра. Два дня, и мое войско подойдет к Смоленску. Будет бой и… — Я замолчал, уставился на него.

Дорогостайский замер, казалось он изучал меня, изучал обстановку. И не очень понимал, как так вышло, что с ним говорит совсем еще молодой человек и все вокруг него молчат. Мой образ и то, как я себя веду, как подчиняются мне люди, и кто они, не сходились в голове маршалка Великого Княжества Литовского воедино.

— Мой король… Мой король… — Он собрался. — Не хочет войны. Твоя земля, воевода, Игорь, сын Василия. — Маршалок очень четко подчеркнул именно слово воевода. — Она пережила многое. Смута, мы знаем что это. У нас это зовется Рокош. И мы хотим мира.

— Так зачем вы пришли под Смоленск?

— Смоленск был городом Великого Княжества Литовского, воевода.

— Да? Только Великое Княжество не воюет со мной, и с Московией, с Россией! — Я повысил голос. — Это частная война вашего короля. Как это не странно звучит.

Он уставился на меня пристально, прищурился. Все еще не понимал, как так жестко мог говорить с ним человек, в два раза младше его. А я перешел в наступление.

— Ясновельможный Кшиштоф. Я могу предложить тебе… — Расплылся в самодовольной улыбке. — Именно тебе и русским людям из Великого Княжества Литовского. Я могу предложить собрать свои силы и уйти. Тогда… тогда вы будете жить.

— Да кто ты такой! — Взревел один из замерших за спиной Дорогостайского сопровождающих. — Кто ты? Какой-то воевода! Как смеешь ты говорить так с самим маршалком! Встань! Он выше тебя по роду! Он старше тебя!

Дорогостайский дернулся, словно его пырнули ножом. Мои полковники напряглись, но я лишь усмехнулся, смотря пристально в глаза главного переговорщика.

— Скажи своему псу, чтобы он заткнулся. Если я встану, то вы все умрете.

Тот, что выкрикнул эту гневную речь, зашипел. Дорогостайский дернулся еще раз. Но в этот момент в дело вступил доселе молчавший рыцарь. Рука его легла на плечо разоравшегося пана, сдавила его так, что тот чуть даже присел.

Через мгновение он заговорил. На удивление он не плохо говорил на русском. Да, у него слышался акцент.

— Игорь Васильевич. Воевода русский. Господарь… Господарь московский, если я… Я верно говорить. Прошу простить моих… Моих спутников. Они слишком… Ре… ретив… Ретивый. — Он поклонился. Ощутимо более уважительно, чем это сделал Дорогостайский. Но в интонации его и манерах я видел больше работу, чем уважение. Он делал это потому, что так было нужно. Он гораздо лучше понимал ситуацию. — Ясновельможный Кшиштоф Дорогостайский я говорить. Твой человек… Твой человек лучше молчать.

Маршалок побледнел. Это было видно даже через все помещение. Скрипнул зубами, это было видно по движению челюсти, но кивнул, отступил на пол шага.

Наконец-то рыцарь выпустил плечо шляхтича и сделал шаг к столу. Навис над ним, словно человек, олицетворяющий некую могучую силу. А может оно так и было. Ведь если это тот, о ком я думаю, то за ним Ватикан и Папа, а это очень и очень много.

— Я рыцарь иезуит Иоанн Грубер… — При упоминании ордена среди моих людей прокатились шепотки. Все глаза со злобой уставились на этого немца. — Вижу, мой орден известен твой… твоим людям. Я послан сюда король Сизимунд. Король просить меня узнать тебя получше. Понять, что ты за человек. Я видеть… Я вижу… — Он сбился. — Ты молод, ты силен. Зачем ты рисковать? Зачем воевать мой король Сигизмунд? Отдай Смоленск и мы уйти. Мы подписать вечный мир твой страна. Мой король назвать тебя брат… Даже нет. После вечный мир он назвать тебя любимый брат. И мы вместе воевать против магометан. Твой страна и страна мой король страдать. Татары. — Его глаза уставились мне за спину на, казалось бы, дремлющего Абдуллу. Я, хоть и не видел своего татарина, был уверен, что он занял именно такую позу, потому что почти всегда на советах, если он не стоял за моим плечом, то было именно так. Дремал в углу. — Татары наш единый… Общий враг.

А он наблюдателен. Стоял, смотрел, пока Дорогостйайский распинался, отмечал и примечал. Но, это все слова. Я уверен, он понимает, я пошлю его к черту.

— Мои люди знают о твоем ордене, рыцарь. — Я уставился ему прямо в глаза. — Знают, потому что иезуиты не раз пытались убить меня. Они хотели спалить Москву. Нашу столицу. Они заплатили татарам… — Лицо мое исказила кривая усмешка. Я показал ему ненависть специально, чтобы он знал, мы не друзья, не союзники, мы враги. — Они заплатили, чтобы наш, как ты говоришь, общий враг разграбил весь юг моей страны. Иоанн Грубер, твой орден сделал очень много плохого для нас. Людей русских или как вы их зовете, московитов. — Взгляд мой перешел на Дорогостайского. Вроде бы ясновельможный отошел от шока. — А тебе, Кшиштоф, люб твой спутник?

— Это… Это не имеет отношение к делу. — Проговорил он зло. Шляхтича явно бесило то, что рыцарь влез в переговорный процесс.

— Да? Иоанн Грубер, что еще передавал твой король Сигизмунд?

— Он не желал войны. Но, он считает, что ты. — Это было сказано четко мне в лицо. — Ты, господарь московский должен заплатить за… За…

— За то, что вы разорили мои земли? — Я рассмеялся.

— Тебе есть что добавить, Кшиштоф Дорогостайский?

— Наше войско, если ты не согласишься. — Голова маршалка дрожала. Я чувствовал, что он находу ищет аргументы. — Наше войско выступит к Днепру и ты не сможешь перейти реку, воевода. Мы не дадим тебе. Смоленск умрет с голода. Скоро… Скоро нам придут пушки. И тогда дни города будут сочтены. Мы придадим его огню и мечу. Сдай его и… И люди не пострадают.

— В эту игру можно играть вдвоем. — Я усмехнулся. — А что если, Кшиштоф, я предложу тебе поднять мятеж против твоего короля? Он же начал войну, неодобренную сеймом.

Два шляхтича за спиной своего предводителя потянулись к саблям. Тот болтун, которого осадил рыцарь, выпалил.

— Тому не бывать. Это измена!

— Заткни рот этим двоим или это сделают мои люди. Сказал я спокойно. И послушай. И ты… — Я перевел взгляд на рыцаря. — Послушайте оба. Я предлагаю тебе, маршалок Великого Княжества Литовского, вернуться в лагерь, поговорить с Львом и Яном Сапегами. Написать письма сенаторам. Самое важное Радзивиллу и, возможно, Ходкевичу. Провозгласить конфедерацию или рокош. Как у вас там все это зовется и… Поскольку ваш король Сигизмунд запятнал честь, голосовать за избрание нового короля или… — Я смотрел ему прямо в глаза. — Или! — Неспешно начал подниматься, распрямляться. — Или за отделение Литвы от Польши и отмены унии, объединяющей вас воедино.

— Что ты такое… Что за… — Замотал головой Дорогостайский. — Ты безумен. Ты… Ты…

А рыцарь смотрел на меня со все нарастающим интересом и ужасом.

— Безумен? — Я рассмеялся. — Пора показать тебе, маршалок, твоего короля. Введите!

Дверьца за моей спиной в небольшую коморку, где жил писарь, отворилась и ведомый Пантелеем, пред всеми собравшимися предстал король Сигизмунд собственной персоной.

Повисло молчание.

— Король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жемайтский, Ливонский, а также наследный король Шведский, Готский и Вендский. И… — Я выдержал краткую паузу. — Мой пленник!