Вестовые от казаков прибыли. Судя по разговорам выходило, что из Долгомостья основные силы в количестве двух тысяч выдвигаются и будут к вечеру. На вопросы моих людей, а где еще люди, казаки ответить не смогли, помялись, покрутились. Да и что с вестовых взять.

До вечера еще целый день, значит политику налаживать надо. Дело делать.

Отправился я с отрядом своим в Смоленск.

На подъезде приметил суету на стенах, а затем ворота, мимо которых ехал, начали открываться, а колокола за крепостными стенами начали бить что есть мочи. И такой перезвон поднялся дивный, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Ехал мимо стен и башен и понимал почему шляхта не смогла взять такую крепость.

Мощь, давящая человека этого времени к земле. Невероятная, могучая.

Ночью, когда похищал я короля, как-то не видел я всего этого. Там же темно, черт разберет, что за сены и как все это укрепление выглядит. Вечером вчера, когда лагерем становились, как-то издали оно казалось хоть и могучим, но вполне привычным. Мне ли, человеку иного времени, удивляться каменным строениям. Я в Москве бывал, и в Петербурге бывал, да и в моем родном Воронеже, из-под которого родился и там, видимо, сгодился, тоже высотных зданий за последние годы понастроили. От них — то я и на малую родину убрался, в Чертовицкое.

Ночной поход к Войскому тоже как-то во мраке прошел. Значения не придавал громаде.

А сейчас, идя недалеко от этих стен, взметнувшихся ввысь. Стены с пятиэтажку высотой, если не больше. Башни раза в два выше. Массивные, каменные. Местами со следами ударов ядер, опалин и сколов, но не так чтобы прямо много где и ощутимо. Все же тяжелую артиллерию подвезти Жигмонту не удалось.

И, смотря на это все вблизи при свете дня, понимал, угнетали эти стены стоящих лагерем окрест воинов Речи Посполитой. Не могли не давить. Да и периметр внушал. Это не Воронеж и даже не Московский кремль. Башен больше, пространства больше, и внутри целый город. Да, посад пожжен. Все же слободы были вокруг и за зиму их все разобрали, раскатали на бревна для строительства и растопки. Тут уж никуда не денешься, война. Но сами каменные сооружения, хоть и построенные не по новейшим идеям инженерной технологии, не крепости звезды с перекрестным огнем, но монументальные и выглядящие неприступными.

Понятно отчего Шеин упорно здесь сидел. Пока еда была и порох, можно было отбиваться. Штурм такого укрепления без разрушенной стены — безумие.

Гул от ударов колоколов бил по ушам. Но звук был приятен. Он создавал в душе какое-то возвышенное чувство радости. Ведь звонили они не просто так. Возвещали победу. И пусть уходящая шляхта запомнит этот звук. Пусть он снится им по ночам в кошмарах. Город устоял и радовался. Провожал своих врагов громкой песней.

Я не стал добираться до ворот, единственных открытых ночью. Раз нас приглашали, открывали иные — южные, направил отряд туда.

Проехали под массивными, давящими сводами, попали внутрь.

Осмотрелся быстро, привычно. Все же признаки усталости от осады имелись. Кое какие домишки имели признаки запустения. Что-то было разобрано и на улице ни с того ни с сего, виделся приличный прогал, пустырь. Грязно было, но признаюсь я ожидал худшего. Шеин требовательно относился к порядку и, вероятно, наказывал за бардак.

Люди худые, утомленные и местами изможденные, смотрели на нас с радостью на лицах. Глаза их горели, а на губах играли улыбки.

Победа!

Смотря на всех них, собирающихся все большей массой у домов вдоль улицы, по пути моего движения к местному кремлю, где и был центральный собор города, понимал, вот оно счастье. Скорее всего отец мой испытывал то же самое, входя в освобожденные от коричневой фашистской чумы деревни и города. Возможно смоляне были даже еще более рады. Почему? Да потому что мы вернули им не только свободу, но еще и спасли от голодной смерти.

Люди смотрели, молчали, начали кланяться. Мои бойцы озирались по сторонам, кивали в ответ.

Так и проследовал мой отряд к холму, где располагался кремль. Его издали видно было и ошибиться невозможно. Там же к небу вздымался собор. Древнее, могучее здание. Видно было, что построено оно ощутимо раньше крепости. Стены и башни — новодел. Их же еще мой Филко помогал строить. А то, что возвышалось над кремлем, явно помнило еще домонгольскую древнюю Русь. Богатырей давних времен.

Я смотрел и вспоминал.

Насколько подсказывали мне познания реальной для меня истории, здание это не пережило осаду. Оно ввиду размеров и нахождения на холме, было хорошим ориентиром для осадных пушек и по нему били, когда доставали. А в последний штурм произошел подрыв. Могучие стены святыни позволяли хранить там, за ними, порох и свинец. А когда враг уже пошел на решительный приступ, рвануло все это так, что камня на камне не осталось.

Мне удалось сохранить памятник древнего зодчества, и от этого на душе было радостно и тепло.

Звон прекратился. Народу у ворот в кремль было много. С холма было видно, что по правую руку у уже известных мне ворот, работает корпус моих лекарей. Там развернут настоящий лазарет. Несколько домов занято под смотровые и операционные. Еще отряд во главе с Войским как раз тоже подходил к кремлю.

— Ты чего здесь, Фрол Семенович? — Удивился я.

— Так, тяжело раненые и самые больные в кремле. Перевозить их никак нельзя. Мы вчера тут уже были, но на ночь все же решили уйти к себе в лагерь. Вот, с первыми петухами, как работу у ворот поделали, сюда. А ты? — Он улыбнулся. — Господарь?

— Шляхту проводили, вот с воеводой говорить.

— Ушла зараза. — Он перекрестился. — Туда ей дорога.

Мы двумя отрядами вошли в кремль. Войский сразу же направился в крупное длинное здание, что справа. Видимо там в нем и были его пациенты, ну а я направил скакуна и свой отряд к храму. Служба должна закончиться, и тогда можно будет поговорить с местным владыкой — Епископом Сергием. Он мне сразу показался человеком толковым. Надеюсь общий язык мы найдем и поймет он мое желание.

Навстречу от терема воеводского, построенного очень похоже на Воронежский, крупный, только из камня, что было даже несколько удивительно, выдвинулась пешая процессия. Это были служилые люди. Вел их облаченный в доспехи человек, не сам Шеин. Видимо какой-то важный. Сотник?

— Здравствуй… — Он явно не сразу понял кто перед ним, но по сопровождению моему и неким ведомым только ему косвенным показателям, догадался. — Здравствуй господарь московский. — Склонил голову в уважительном поклоне. — Петр Горчаков, князь, второй воевода смоленский. С чем ты к нам?

Я смотрел на этого весьма пожилого, седого, сухого и уже не выглядящего крепким, человека. Дивился, как так вышло, что его поставили вторым. Он лет на, я пристально изучал человека и казалось, что на двадцать уж точно старше Шеина, князь, о чем сразу и заявил. А второй. И, на удивление, это осаде никак не повредило.

Все же кремень был Михаил Борисович. Видимо заслуги его личные настолько высоки были, что власть под сомнение не ставилась.

— Ищу батюшку вашего, кажется… Сергий. — Я не был уверен в имени. — Он с Михаилом Борисовичем ко мне говорить приезжал вчера.

— Так то не просто батюшка. — Лицо второго воеводы посуровело. — Епископ Сергий он Смоленский владыка.

Пропустил неудовольствие мимо, задал прямой вопрос:

— Так где мне его найти?

— Так он в Успенском соборе службу служит. — Перекрестился второй воевода. — Мы — то здесь по делам. Служба. А в соборе людей сейчас много. Кто не на посту, тот богу молится.

— Доброе дело. — Я кивнул.

Махнул рукой своим людям и всем отрядом двинулись мы пешком через кремль Смоленский к собору. Службу постоять с ратными людьми, дело благое. Я уже поднаторел за месяцы пребывания здесь в некоторых религиозных обычаях. Все по уму сделал, как и пришедшие со мной служилые люди. Поднялись по паперти к основному входу. Люди, стоящие здесь, кланялись в землю, перешептывались. Из здания доносились звуки молитвы и речь священника.

Мы вошли под сень храма.

Пахнуло холодом и ладаном.

В притворе было людно. На удивление, никто не держал свечей и лучин. И то ли из-за оскудения, то ли из-за наличия в храме пороховых запасов. Слева и справа видно было, что стоят бочки. И дураку было ясно — это порох. Здание крепкое, вполне могло выдержать удар пушечного ядра на излете. Поэтому и хранили здесь припас. Это, в известной мне истории, сыграло злую шутку. Разрушило святыню. А может быть в этом был скрытый умысел защитников, взорвать, придать огню, чтобы не оставить на поругание шляхте.

Мы двигались в основной зал, люди Якова прикрывали меня, памятуя о всяких событиях, которые происходили в храмах. Сколько там раз на меня покушались в местах намоленных?

В полумраке было видно, что множество усталых, изможденных людей стоят сжимая шапки в руках и молятся. Они крестились, повторяли слова молитвы. А когда стали понимать, что к ним в святую обитель явились гости, вначале косо смотрели, а потом кланялись, расступались.

Шепотки пошли по помещению, но все это забивал голос епископа, произносящего молитвенные речи.

Весь мой отряд встроился в происходящее. Присоединился к службе. Абдулла только стоял, как вкопанный, по сторонам смотрел. Он был иной веры и люди мои привыкли к этому. Зачастую, когда мог, он не посещал православных храмов, несколько раз спрашивал, дозволено ли будет. Но вот сейчас почему-то не поинтересовался и сам по своей воле вошел. Хотя ситуация — то была не критической. Можно было и обойтись без его участия.

Стояли, молились, слушали.

Служба продлилась еще по моим прикидкам минут пятнадцать, может двадцать. В конце ее Сергий, уже завершив каноничные речи, обвел собравшихся взглядом, уставился на меня и заговорил. Голос его гудел, отдаваясь резонансом от потолка и стен. Все же батюшка умел использовать помещение на все сто. Мастерски управлялся с тембром голоса и говорил очень выверенно.

— Смоляне. Милостью господней, сегодня на молитву пришел к нам избавитель наш! Господь привел его под Смоленск. Его и его войско. И кончилась осада. Храни господь воеводу московского, господаря Игоря Васильевича! — Толпа загудела. Люди кланялись, крестились. — Аминь!

Служилые люди, собравшиеся в соборе, вторили:

— Аминь!

Батюшка произнес еще несколько жизнеутверждающих фраз о том, что осада завершена, но враг не дремлет. О том, что господь отвел утраты великие, спас тех, кто достоин на великие дела в будущем, но не стоит это избавление считать даром. Трудом и служением надо поддержать, ответить на это событие. Говорил священник о подчинении воеводе, о том, что город нужно будет восстановить, и что скоро можно будет уже и в посад, пришедшим оттуда людям, возвращаться. И по поместьям разъезжаться, коли бог даст.

Еще минуты две он говорил, а потом повисла тишина. Богослужение и политическое просвещение через него, были завершены. Все же раньше церковь была не только домом божиим, но еще и стержнем, той скрепляющей силой для людей. Раз батюшка сказал всем, значит все вместе и делать должны. Как слова священника игнорировать? Да, у нас в православии не было всего того, что в католичестве — наместник бога на земле и исходящие из него странности мировосприятия. Но к батюшке всегда прислушивались, хоть и не был он кумиром для многих. Не сотвори кумира, как говорится в писании. Это даже я, человек не воцерковленный, знал. И понимал некоторые отличия и взаимные непонимания и неприятия конфессий.

— Здравствуй, Игорь Васильевич. — Сергий спустился ко мне от алтаря. Там служки занимались наведением порядка. — Рад, очень рад я, что соизволил ты, господарь московский, на молитву прийти. Сегодня, в такой день, в мой храм.

— Здравствуй, отец Сергий. Я не только на молитву, я еще и по делу. Важному.

Лицо его стало сразу заинтересованным.

— Ты о порохе, что здесь хранится? Шеин его… Никак убирать не хочет. Я ему еще вчера говорил… Заклинал именем господа убрать побыстрее… Видано ли, богослужение без свечей… Да…

Я слушал его и как-то язык не поворачивался перебить священника. Не будь у меня свободного времени, уверен, сделал бы это, а так, решил послушать чаяния человека. Все же знать, чем Смоленск живет, полезно. А он продолжал:

— Да, мы поиздержались за осаду. Воска нет, свечей нет. Но лучины — то. Лучины! Их в достатке, а мы… Из-за бочек этих с зельем служить приходится без света. Заутреня еще ничего, а вот вечерняя — то. А зимой… — Он тяжело вздохнул. — Я рад бы все эти бочки тебе отдать, господарь, но Шеин не позволяет.

— Я не за этим. — Спокойно проговорил, добавил. — Но с Шеиным поговорю. Сапега ушел, со шляхтой мы замирились.

— Господь, благослови тебя и твои чаяния. — Перекрестился Сергий. — Чем тогда помочь могу? Словом божьим? Молебен нужен по павшим воинам твоим? Или…

— Дело есть у меня к тебе. — Я видел, что Сергий хочет угодить и выслужиться. Скорее всего это связано с тем, что устал человек сидеть здесь в осаде. Нервы на пределе. Нужно казаться незыблемым, крепким, стойким, несгибаемым. Все же он духовник целого города. К нему прислушаются. И если слабину дать, то и войско ее дать может. Хочет быть полезным, чтобы побыстрее забыть, отбросить те мысли тяжелые о месяцах осады.

— Все что могу. — Проговорил он, постарался взять себя в руки, успокоиться.

Уверен, еще фактор службы наложился. Чтобы говорить с массами, нужен определенный настрой, и пока с него Сергий не сошел. Находился в возбужденном состоянии.

— Дело очень сложное. Политически важное, но опасное.

Он нахмурил брови. Я видел что дыхание выравнивается, трезвость сознания после бурной жизнеутверждающей молитвы, возвращается. Отец Сергий становится тем, кем был на протяжении всей осады.

— Господарь московский, говори как есть. Чем смогу. — Он перекрестился, окончательно смирив буйство духа своего. — С божией помощью.

— Я думаю писать письма Папе, в Ватикан… — При этих моих словах смоленский владыка насторожился. Чувствовалось, что сама фигура наместника бога на земле ему не нравится. И упоминания о нем воспринимаются не радушно. Но я продолжал. — И хочу чтобы их, для большей важности, вез наш православный представитель церкви.

Повисла тишина.

Люди, что сопровождали меня, стояли чуть поодаль, в нескольких шагах. Паства уже почти вся покинула храм. Осталось только несколько служилых, охранявших пороховой припас. И маячило еще человека три, может четыре, занятых разговором. Но я их не столько видел, сколько слышал. От выхода доносился звук тихого разговора. Ну и служки делами по храму занимались, казалось, не обращая на мой отряд никакого внимания. Мол пускай главный говорит с главным, а мы тут своими делами займемся.

— Господарь московский. — Кашлянул, настороженно произнес Сергий. — Осмелюсь я спросить, а… А что в письмах тех? Папа он… Он же далеко. И мы… Мы с ним же дел никаких… — Он тут же выправился, показал свою решимость, но все же чувствовал я, гложут его сомнения и опасения. — Так — то, коли надо, то человека найду. А если прикажешь… — Лицо его говорило, что сам он ну никак не готов. Но собрался, перекрестился. — Прикажешь, сам поеду.

— Сам или нет, то тебе решать. — Я прикинул, что такой человек потребен больше здесь, на границе. — Но если не сам, то нужен толковый. Подкованный богослов. Которого речи латинянские с веры истинной, нашей не собьют.

Казалось, он выдохнул. Неужто думал, что я после победы над шляхтой решу о чем-то просить святой престол? Но, пока священник молчал, я продолжал доносить до него свои мысли:

— Письма. — Вздохнул, показывая что сам не очень-то рад данной необходимости. Дело в том, что латиняне нас за людей — то и не считают. Еретики мы для них. Хотелось бы Папе обозначить, что мы со своей дороги не сойдем. Стоять будем крепко, это раз. — Смотрел на епископа пристально. — Поэтому и священник там толковый нужен. Ну а в письмах предложение. Есть османы. И есть рыцари Папы, которые… — Я усмехнулся невесело. — Которые мешают нам и вставляют палки в колеса всей работе. Творят свою игру. При Сигизмунде, короле польском, их прилично было. Правда. — Тут моя улыбка стала довольной. — Правда их шляхта побила всех. Всех, кроме одного, что у меня в плену. Так вот. — Вернулся к основной теме. — Надо дать понять Папе и это в письме будет, что несмотря на противоречия старые, мы все же приемники византийской традиции. Так?

— Вестимо. — Склонил голову батюшка. — Все так, господарь. От греческого корня вера наша. А их, латинская, она тоже… Она от нашей, истинной — то откололась. Так что кто еретики, тут… — Он плечами пожал. — Тут поспорить еще надо.

— Аккуратно урезонить надо Папу и на место поставить. Глаза открыть на ситуацию. Точнее. — Я хитро улыбнулся. — Заставить задуматься. Ввести его в двоемыслие.

Отец Сергий смотрел на меня со все более нарастающим интересом.