Я смотрел ему в глаза и видел непреклонного, холодного, спокойного человека. Казалось, если рядом грохнет бомба, он не шелохнется. Михаил Борисович выглядел, несмотря на достаточно молодой для воеводского чина возраст, настоящим кремнем.

— Здравствуй, Михаил Борисович. — Я улыбнулся ему по — доброму, но глаза мои оставались холодными. Видно он не очень-то рад сдавать крепость мне. Не до конца понимает и не доверяет, а значит нужно объяснить ему. Не льстить, не по — дружески говорить. По — деловому, только так.

Он помолчал мгновение, но все же оказался непреклонен.

— И тебе здравствовать. Сказали мне, что ты Игорь Васильевич. Сказали, зовешься господарем московским и воеводой русским. Всея Руси. — Сделал краткую паузу, продолжил играть со мной в гляделки. — Но хочу понять я. От тебя услышать, кто ты? Уж больно молод, а знамя…

Взгляд его дернулся, скользнул по прапору, что развевался на ветру за моей спиной.

— Долгая история, воевода смоленский. Очень долгая. — Смотрел на него. — А сказали тебе все верно. Вышло так, что на юге я собрал людей служилых. Татар там побил, обратно Джанибека Герая убедил повернуться. Ну а дальше… — Я продолжал буравить его взглядом. — Дальше решил, что пора Смуте конец положить. Земский Собор созвать. О чем каждый мой человек служилый знает. Это моя цель, мое слово. А оно крепко. — Сделал краткую паузу, понял, что Шеин ждет еще слов. Не удовлетворила его моя речь. — Деметриуса к себе в гости забрал. Оказалось и не царь он никакой. Матвеем Веревкиным кличут. Сам с Северской слободы. С Трубецким и Ляпуновым объединили мы силы, чтобы Смуте конец положить…

— Погоди, воевода. — Процедил он. — Я вот смотрю и не пойму. На Руси царь избранный. Василий Шуйский. Ты его человек или воровской?

Ситуация накалялась. Этот упертый воевода не желал признавать никакой иной власти. Для него было важно чей я человек. И думал он, что раз не Шуйским я направлен, то воровской царь, а никакой не господарь.

— Я, Михаил Борисович, Смоленск освободить пришел от шляхты. Давай с этого начнем.

— За это спасибо. Только от одного освободить, а другими-то что? Заменить?

И не боялся он, что вокруг сотня моих бойцов, бояре, служилые люди. Говорил спокойно, взвешенно.

— Михаил Борисович. — В голосе моем послышалась сталь. Не желал я допускать сомнений в своих намерениях. — Сапега с армией своей вон, уходит. А ты все не веришь мне.

— Верю. Отчего не верить. Вышел, говорю с тобой. Только, такой уж я человек, понять хочу. Кто ты? Чьих будешь?

— Так уж вышло. — Усмехнулся я. — Что ничьих. Земле Русской служу и делаю то, что для нее потребно. Сейчас вот Смоленск от осады освобожу и на север. Там еще один Деметриус вылез. Надо его спросить, откуда такой некрасивый.

Видимо с Шеиным говорить надо как-то иначе. Подобрать ключик к этой упертой скале. Он тем временем нахмурился, уставился на меня.

— Сапега говоришь, отходит. Почему без боя? И… Где Жолкевский, где Сигизмунд? Может… — Он скрипнул зубами. — Может Москву ты им всем сдал?

Люди вокруг напряглись, переглядывались. Батюшка, явившийся вместе с Шеиным, даже попытался ему что-то сказать, но тот резко руку поднял. Мол я здесь главный, я говорю, а вы все помолчите. Я здесь вождь, я решаю сдавать город или нет.

— Воевода. Жолкевский и десять тысяч его шляхтичей кормят червей где-то в поле не доходя Можайска. Там еще монастырь сожженный есть. — Я уставился ему прямо в глаза. — Король Жигмонт, мой пленник. Недавно помнишь, стрельба, паника, шум гам ночью были. — Улыбнулся криво. — Так то я.

— Диво.

Все же мне удалось поколебать его уверенность.

— Если не веришь, да у любого из войска спроси. Ивана спроси Зубова. Он же твой человек. Смоленский. Он здесь ляхов бил, пока вы крепость держали. Голицына слово разве не значит ничего? Воротынский, что над стрельцами стоит, его слово?

Он прохрипел что-то. Кашлянул в кулак.

— Я не боярами ставлен, воевода. А царем.

— Шуйский… — Я усмехнулся. — Так уж вышло, скинут был Мстиславским. Ну а я… Я на царский трон не сажусь. Я Собор Земский собираю.

— Собираешь… — Повторил он за мной. — Собор.

— Михаил Борисович, да что мы тут припираемся. Ты же лекарей моих в город впустил. Мы тебе обозы сейчас подведем, накормим.

— Я пустил. Городу еда нужна позарез, и порох, и свинец. — Отчеканил он. — Но я для себя понять хочу, кто ты такой.

— Ох и серьезен ты… — Я усмехнулся. — Войско за мной идет. Господарь, воевода. Если Земский Собор скажет… А если не скажет, то и не царь. Поеду со шведом воевать, коли надо, а коли надо с оторвой. Мы с тобой похожи, Михаил Борисович. Мы Отечеству служим.

— Отечеству. — Он словно распробовал на вкус это слово. — Отечеству. — Повторил, вздохнул. — Видно в отечестве все сильно поменялось за эти месяцы. Многое. Смута свое истинное лицо показала.

Замолчал, смотрел на меня, а я на него.

— Что, правда Жолкевского побил? На поле?

О, это победа. Понял он, что не враги мы, за одно стоим.

— Да.

— И что, всех шляхтичей?.. — Глаза его прищурились.

— То не моя заслуга и не мой грех, воевода. — Я мотнул головой. — Прокопий Петрович, царство ему небесное, на лагерь штурм повел. Приказа моего ослушался.

— Вот же старый черт. И прямо всех? — Шеин мотнул головой. — Да… Большое дело этим напыщенным индюкам показать, что и мы кое чего стоим. — Перекрестился, повернулся к батюшке. — Отец Серий. Думаю… Мыслю верно сделали мы, что людям этим ворота открыли. Долго сидели мы, многое в царстве сменилось, но… Верю я этому воеводе. Хоть и молод, но… По глазам вижу достойный и славный боярин. Езжай, звони в колокола. Вели никакого вреда и хитрости лекарям не чинить. Чтобы во всем гарнизон им, чем мог помогал.

Стоящий рядом в бронях и рясе мужчина кивнул, поклонился воеводе, мне.

— Храни господь защитников земли русской. — Проговорил, перекрестился и отправился в город.

Дальше началась рутина. Мы с Шеиным обсудили как он просидел осаду. В основном в ключе того, что городу нужно для восстановления сил. Что для крепости потребно. Утром в столицу помчится гонец со славными вестями — ляхи отходят, Смоленск деблокирован. Славная победа русского оружия свершилась.

Слушал и я на душе, не смотря на победу, тяжкое бремя было.

Если сложить воедино то, что говорил Шеин и рассказы о бесчинствах шляхты Ивана Зубова, то выходило, что смоленщине не один год раны зализывать. Да и не все еще кончено. Сапега — то войска уведет, а еще на юге казаки. Их там несколько тысяч. Каких-то, я надеялся, удастся использовать через влияние Заруцкого. Переговоры намечены на завтрашний день. Должны от них послы вновь прибыть. Или все воинство подойти. Все же я им предложил некоторый вариант сотрудничества. Откажись они, мы их перебьем. По крайней мере они так должны считать и верить в это.

Но, помимо этих казаков, есть еще откровенные разбойники, заполонившие смоленщину и, скорее всего, окрестные земли. Еще, уверен, несколько городов качается, они не лояльны никому, ни мне, ни кому бы то ни было.

Нужно рассылать гонцов во все концы, и этим я тоже занялся. Писари мои из обоза начали, пока еще было достаточно света, писать тексты, списки. Подписи я должен был ставить свои, как и печать, за которую использовал перстень с единорогом. От Шеина тоже потребовал участия, чтобы знал народ русский, что воевода смоленский подтверждает освобождение города.

Но была еще проблема — бежавшие поляки. Где они, сколько их? Конечно, в большей степени это проблема Сапеги. Но они могут и у нас на протяжении всей границы отсюда на север и юг разбойничать. Если смотреть южнее, там все больше казацкого влияния, поскольку все ближе к запорожью и там, я был уверен на все сто, будут встречаться отходящие от Смоленска отдельные банды. А на север, там конгломерат противостоящих Сапеге сил, и туда может потянуться католическая шляхта Великого княжества Литовского. И с ними мне на севере придется схлестнуться. Люто сойтись в бою не на жизнь, а на смерть, потому что они не столько враги новому великому гетману и все там прочее, что Сапега себе придумал, но еще и Руси, моей России.

Смеркалось.

От Сапеги примчался вестовой, сообщил, что на рассвете с первыми лучами солнца на нейтральной территории, к югу от города, канцлер предлагает встретиться и подписать бумаги. Их проект был прислан мне для прочтения заранее.

Дело хорошее. Мы пока не настолько доверяли друг другу и не были союзниками. Нас пока что объединяли общие цели.

Я пробежался взглядом. Писано было криво, косо. Все же письма читать сильно отличается от печатного, привычного мне текста, но за время пребывания в этом времени читал я сам многое. И сметы, и учетные книги, и переписку явную и тайную, и дневники, и чего только еще не доводилось. Много, очень много всего.

Бумаг было несколько.

Первая о взаимном признании и добрососедстве. В ней, если быть кратким, излагалось, что Великое Княжество Литовское в лице гетмана, канцлера и маршалка, сожалеет о том, что Сигизмунд начал войну с целью захвата Смоленска. И раз военная удача озвученному выше господину не сопутствовала, значит дело это не богоугодное и противное Речи Посполитой и ее целям. Канцлер обязывался увести войска за границу, признавал ее нерушимость и устойчивость. Никаких претензий к русской стороне не предъявлял и считал законным владение московитами Смоленском, Северской землей и всеми прочими землями, которые на момент начала похода Сигизмунда включены были в московское царство.

И конечно же Сапега признавал меня господарем и претендентом на царский престол московского царства, если конечно, по законам этого царства, избирательный орган выберет меня таковым. А я взамен признавал его гетманом, канцлером и временным наместником Великого Княжества Литовского и представителя его на сейм, как лица управляющего княжеством.

Толково в целом придумано. Мне важны первые строки, а ему вторая часть.

И получается так, что ни мне не выгоден разгром Сапеги и его сил, ни ему поражение мое, заговор и предательство.

Вторая бумага была торговым договором. Его проектом. Я в этом плохо чего понимал и рассчитывал свалить согласование основного документа на Григория и людей ему верных и им отобранных. По факту в переданной бумаге было написано примерно то, что мы и обсуждали. Без конкретики. А также указаны намерения о заключении зимой, до конца года основного договора.

Еще была бумага о взаимодействии с казаками — запорожцами. Очень условная, что всех на территории московского царства надлежит выдворить, если они воюют против Игоря Васильевича и московского престола. Очень обтекаемая грамота, но толковая.

А еще, что важно, Сапега в отдельном письме писал о том, что отказывается хоть как-то поддерживать Лжедмитрия третьего, Псковского вора. Канцлер признавал его самозванцем и требовал от всех людей литовских отказаться от служения ему.

Еще были бумаги, требующие возвращения всех шляхтичей на Родину, поскольку там решаются важные дела, и негоже им воевать за других, когда за себя потребно.

Как-то так.

Прочитать все это мне пришлось. Причем через строку ни в коем разе делать нельзя было. Поэтому и костер мне был в помощь и свечи, которые притащили по моему требованию писари. Знакомые два человека приставлены были ко мне на время работы документации. Еще из Воронежа, отец и сын. Савелий и Петр. Они верой и правдой заслужили прощение, работали не покладая рук все то время, пока были при войске.

На рассвете я их планировал взять с собой, поскольку должны быть при делегации официальные писари.

— Темно уже, господарь. — Прогудел Пантелей. — Завтра с рассветом может буквы выглядывать? А то… Мушки в глазах.

На удивление он был прав. От всех этих текстов голова шла уже кругом. Я вздохнул, отложил бумаги. Мда, стоит перед сном принять хоть какие-то водные процедуры. Для этого взял Богдана и пятерых из сотни Якова, и двинулись мы к Днепру. Там в лагере, занятом людьми Трубецкого, были организованы еще запорожцами мостки для стирки, мытья, набора воды.

Пока ехал сквозь лагерь, смотрел по сторонам, слушал.

И то, что слышали уши, радовало мое сердце.

Люди воодушевлены. Говорили, радовались победам. Тяготы походной жизни не казались им такими уж страшными. Доносились хвалебные речи полковникам и господарю. Тянулись протяжные, грустные песни, напоминающие о тяжелом сражении и потерях. Но слышалась в них и надежда на будущее. Само собой в воинской среде складывалось новое искусство, зарождалось оно. Ведь песня, она всегда отражает происходящее на земле. В русской культуре так и есть, прославление героев через пение, грусть и печаль утрат, радость побед, слава тем, кто добыл ее.

Слышал я все это и думал, что надо бы записывать такое, чтобы уже сейчас сохранять для потомков.

Ведь из этого и формируется любовь к Родине, к ее героям. Так воспевается слава русского оружия.

Купание прошло без приключений. Служилые люди у реки, что несли дозор, завидев меня кланялись. Предостерегли, сказав, что на той стороне еще один лагерь шляхты. Они тоже собирались, но что затевали ночью, черт его знает. Поэтому по руслу стояли наши дозоры, чтобы наблюдать, мало ли что.

На обратном пути решил переговорить с Войским.

Они лагерем стали, как мне доложили еще вечером, прямо сразу за воротами. Именно эти, восточные, были открыты на ночь, здесь стояла массовая охрана. Было размещено очень много возов и вокруг отвалов, нарытых шляхтой, и редутов для артиллерии, до входа в город разместилась добрая часть обоза. Горели костры, люди отдыхали. Отгородились и от реки, и от более открытой местности возами.

Подъезжая, я приметил ходящего от воза к возу с парой человек главного медика.

— Едем. — Махнул рукой. — Вон Войский.

Малый мой отряд свернул. Дозоры издали приметили, насторожились, но почти сразу поняли, господарь едет. Видимо с инспекцией. Те, мимо кого мы проехали внутрь огороженного возами лагеря, вытянулись по струнке, поклонились в пояс, пропуская.

Войский тоже заметил нас, всадников, остановился, дождался.

Подъехал, спешился.

— По мою душу? — Лицо лекаря было утомлено, но на удивление он выглядел ощутимо лучше, чем при нашем первом знакомстве в Воронеже.

— Да, Фрол Семенович. К тебе. Из первых уст узнать хотел. Как оно? Как смоляне? Насколько плохо?

Он пожал плечами.

— Да ты знаешь, господарь. Я ждал худшего. Все же почти год сидят. Когда? С конца лета, выходит. Но… — Он хмыкнул. — Нет, конечно истощали, утомлены, но злы и жалеют что ляха не побили. Отпустили.

— Значит в крепости все хорошо.

— Ну как может быть хорошо, если почти год сидят? Господарь. — Он мотнул головой. — Но, но могло быть и хуже, гораздо хуже. А тут… Болезней особо нет. Какого-то поветрия, чумы… Не приведи господь. — Войский перекрестился. — С божией помощью все, господарь. Раненых мы осмотрели, самых тяжелых. Завтра, как света больше будет, займемся плотнее.

— По снабжению всего хватает?

— Да, господарь… Я за пули и порох не отвечаю, того не знаю. Это вон к Филарету нашему.

— Филарету… — Я вначале не понял. Романов же в Москве, а потом… — Филке, что ли?

— Да уже как-то и не назовешь его так. Вся посошная рать на нем.

— Это да. — Я усмехнулся. — Так что с пищей, с припасами, с бинтами?

— В достатке. В Можайск я уже писал, да и в Москву. Григорию. Отчеты тоже веду. Все посчитано.

— Вот и славно. Думаю я, Фрол Семенович, на север тебя не брать. Здесь оставить на неделю. А как с делами тут разберешься, в Москву и… Помнишь, что мы тобой обсуждали? Людей для обучения лекарскому мастерству собирать, учить.

Он посмотрел на меня, вздохнул.

— А ты же как? Кого с собой?

— А ты мне оставь зама своего или кого еще. Лекарей — то я с собой возьму. Без них никак. Мне еще упыря Лисовского бить да со шведами что-то думать. А там еще Псков да Новгород колеблются и Деметриус очередной. Без потерь и боев никак не обойдется.

— Эх… — Он помрачнел. — Да замом — то у меня… Дочка. Настенька.

— Ого. — Я был удивлен. Девушка, конечно, работала при госпитале и была, судя по всему, довольно толковой. Но не ожидал такого поворота. Чтобы она и второй номер при Войском.

— Ты не думай. Не потому что… Дочка. Хоть и не родная кровь. Молчаливая она, нелюдимая, но… Но лекарь от бога. Иногда смотрю, сам не знаю что, а она… Память — то молодая и руки ловкие.

— Хорошо, только мне бы еще и мужиков к ней каких.

— Этих-то найдется. Учим, набираем.

Поговорили мы еще недолго о делах, о снабжении и лекорской премудрости, и я двинулся обратно.

Вернулся, завалился спать. Не стал я в Смоленск заезжать со своими телохранителями. Редут вполне хорошее и отлично защищенное, охраняемое место. К тому же вокруг все мое войско, верные телохранители, кому в голову взбредет лезть? А если дурь шляхецкая проявится, то у меня тут целое войско.

Среди ночи проснулся от возни какой-то. Спор шел недалеко от палатки. Стоит ли будить господаря или нет.

Но раз я проснулся, то… Видимо — стоит.

* * *

Книга С. Васильева «Полное погружение» https://author.today/work/596526.

— С чем или с кем связаны загадочные несчастные случаи и нераскрытые убийства отечественных ученых и инженеров начавшиеся в конце XIX век и не прекращающиеся до сих пор.

— Что общего между взрывом на флагмане русского флота «Императрица Мария» году и на линкоре «Новороссийск» в 1955 м?

— За какую диверсию были одновременно награждены офицеры разведок воюющих стран — Британии и Германии?

Ищем ответы на эти вопросы в 1916 и 2023 году. Первая книга уже вышла в печати.