Перед праздником.
Декабрь 1995 года. Город. Сердце Города. Здание мэрии.
— Кстати, забыл уточнить? — я обвожу взглядом нетерпеливо переминающихся собравшихся: — Раз вы ФСБ сюда призвали, и у вас у всех такие лица серьезные, могу я хотя бы узнать — что мне вменяют? Вмешательство в частную жизнь? Или вуайеризм, прости Господи? Или незаконное производство абортов?
— Это он о чем, товарищ капитан? — недоуменно уставился на «фейса» руководитель фракции либералов: — Я половины слов не понял?
— Это гражданин намекает нам, что его действия не подпадают под действующее в настоящий момент уголовное законодательство и наши действия в отношении данного гражданина сплошь незаконные…
— Гражданина и депутата! — уточнил я.
Стоящая недалеко от меня Станислава так выразительно дышала, что я оглянулся — не плохо ли девушке? Но девушке было напротив, хорошо. Она просто млела, находясь в самом центре скандала в кулуарах местной власти, жадно ловя в каждое произнесенное в помещении слово.
— Это вот что теперь⁈ Можно подслушивать, разнюхивать, микрофончики хитрые везде побрасывать?
— Полнейший беспредел, совершенно согласен. — поддакнул я старшему коллеге: — А прикиньте, вдруг камеры в бане если стоять будут?
— Ничего, может быть статьи нет, а вот комиссия по депутатской этике у нас имеется, и ей неважно, есть такая уголовная статья, или нет… — стукнул кулаком по столешнице главный большевик: — Там все быстро решат, по-товарищески. Давайте, товарищ из КГБ, вскрывайте скорее эту штуковину и пойдемте все на обед, а то у меня от этих волнений желудок крутит.
Капитан «фейсов», что-то ставший подозревать, мрачно кивнул и вскрыл пластиковую коробочку лезвием перочинного ножа.
— Ну, чудес не бывает. — я улыбнулся: — Микрофона не вижу, а значит, товарищи понятые — это гнусная провокация против независимого народного избранника, о чем мы сейчас все и распишемся в протоколе.
— Так, граждане понятые, а сейчас вы дадите мне подписки о неразглашении. — деловито начал капитан госбезопасности, на что Станислава дерзко фыркнула ему в лицо:
— Нет, это даже я знаю. Это воспрепятствование профессиональной деятельности журналистов, только номер статьи забыла.
— Статья сто сорок со значком один уголовного кодекса. — подсказал я: — Кстати, товарищ капитан, мы с вами заболтались, а вы даже удостоверение свое мне не показали. Сейчас то покажитесь или предпочтете остаться неизвестным.
Угу, показал — удостоверение прикрытия, капитана милиции из какого-то номерного отдела по охране спецобъектов.
Тут господин старший либерал, которому больше всех было надо, не выдержал и взорвался громкими воплями.
— Да вы что, вот так этого мерзавца отпустите? Да такого не может быть! Значит его сообщник умудрился как-то подменить «прослушку» на настоящий датчик, пока нам этот тип лясы заговаривал!
Мужчина подскочил к сидящему на стуле Матвею, и брызгая тому в лицо слюной, принялся трясти моего горемыку — помощника, требуя показать, куда он дел настоящую «прослушку». Я даже встал, чтобы заступиться за своего помощника, но, к своей чести, Матвей нашел в себе мужество оттолкнуть, впавшего в неистовство, главу либеральной фракции. Тогда главный либерал бросился к окнам, принявшись трясти закреплённые на них датчики магнитно-контактной сигнализации, умудрившись оторвать парочку из них и потребовал, чтобы капитан ФСБ вскрыл его добычу.
Когда обе пластиковые коробочки, при вскрытии, оказались честными датчиками сигнализации, глава либеральной фракции собрался лезть на подоконник, проверять на подмену верхний ряд датчиков, когда молодой либерал, которому доверили нести кожаный портфель-дипломат и которого я узнал, повис на плечах своего шефа:
— Виктор Кузьмич, надо тот ящик в коридоре проверить! Помните, Геращук ему ящик показывал!
— Точно, Яков, ты голова! Покровительственно похлопал парня по плечу шеф: — Надо проверить ту дырку в коридоре.
— Точно, товарищ капитан! — громко зашептал один из здоровяков из группы захвата: — Я же за коридором наблюдал и видел, что он что-то в электрический шкаф сунул.
Я помрачнел и громко крикнул:
— Коллеги, я хочу сделать признание для комиссии по депутатской этике.
Журналист — понятая Станислава одарила меня взглядом, полным глубочайшего разочарования — она так верила в меня, а я слился. Меня тут же окружили коллеги — депутаты из большевистской партии и принялись хором диктовать шапку покаянного письма в комиссию по этике, подбадривая меня, что повинную голову меч не сечет и если покаюсь и саморазоблачусь перед лицом коллектива, то, возможно, все обойдется.
Группа товарищей во главе с опознанным мной Яковом, отправленных вместе с понятыми на обыск электрического шкафчика вернулась минут через пять, злые и испачканные в известке.
— Ну что, Яша, нашли? С плохо скрываемой надеждой спросил главный либерал, хотя все уже все увидели, что «поисковики» вернулись с пустыми руками.
— Нет там ничего. — Яков отводил глаза, стыдясь своего провала.
— А вы хорошо смотрели? Может там куда-то завалилось? — продолжал настаивать главный либерал.
— Да куда там могло что-то завалиться? — даже Яша не выдержал: — Там коробочка двадцать на двадцать в стену вмурована, и рубильник. Меня током дернуло, когда я пытался щель нащупать.
— Значит вы не тот ящик смотрели. — безапелляционно заявил вождь либералов: — Грищук, идите и все ящике тщательно проверьте. Вот, никому ничего нельзя доверить. Кстати, что этот проходимец там написал?
У меня забрали мое заявление, после чего несколько человек пытались разобрать короткую рукописную строчку, уяснить ее сакральный смысл.
— Я что-то ничего не пойму, что он написал? — один из «старых большевиков» протёр стеклышки модных очков в золотистой металлической оправе и снова пригляделся к тексту: — Он написал, что ему стыдно?
— Да, товарищи и коллеги, мне очень стыдно. Каюсь, что мне лень было нести бумажный обрывок до мусорной урны, и я малодушно спрятал его в этот электрический шкафчик. Больше такого не повториться, даю слово.
Входившую в этот момент в кабинет Станиславу, которая в составе поисковой группой вернулась, проверив все лючки и шкафчики в коридоре, разобрала натуральная истерика — она хихикала, как заведенная в течении часа в моем кабинете, куда я отволок ее и Матвея, отпаивать коньяком.
— Ну покажи хоть, что снял? — когда Станиславу в очередной раз пробил приступ смеха, я повернулся к оператору — ну не верю я, что такой профессионал не смог снять скрытой камерой, творившейся в кабинете большевистской фракции бедлам.
Но оператор так отчаянно стал меня уверять, что он ничего не снимал, что я понял, что эти кадры всплывут где-нибудь на федеральном канале, в прайм-тайм, а оператор надеется получить какую-нибудь операторскую премию, типа «Золотого объектива».
— Ну, не снял и не снял. — Не стал я неволить человека: — Только имей в виду, что если я в кадре плохо или смешно вышел, я тебе потом морду набью.
Меня вновь уверили, что никто ничего не снимал, но вышел я исключительно хорошо, а местами — просто отлично.
— Палыч… То есть Николаевич… — ко мне сунулся пьяный Матвей, в которого я влил, чтобы он преодолел пережитый стресс, не меньше стакана коньяка с карамелькой в качестве закуски, но мой помощник, все равно, пытался докопаться до правды.
— Николаевич… — Матвей держался за краешек стола, чтобы не упасть, как конь мотал головой, чтобы сформулировать мысль, но не отступал:
— Скажи мне, как получилось? Ты же показывал мне «прослушку», а потом оказалось фьють! А я тебе, между прочим, поверил!
Компанию я развез по домам — бессознательного Матвея вручил из рук в руки маме, а журналистов — к зданию телеканала. Почти трезвый оператор сообщил мне. что у них своя служба арендованных такси, которая и развозит представителей четвертой власти по домам, ибо посторонним не положено знать, где живут местные расследователи и разоблачители.
Город. Сердце Города. Здание мэрии.
То, что похмельный Матвей продолжит выяснение отношений я понял еще вчера — слишком много обиды вчера скопилось в моем помощнике и если бы не спиртовые пары или что там попадает нам в мозг во время пьянки и мешает держаться на ногах.
— Пиво будешь? — встретил я ввалившегося в кабинет Матвея.
— Не буду. — буркнул Матвей, старательно не глядя в мою сторону.
— Ну и я не буду, тем более, что пива у меня нет.
— А я даже не сомневался в этом… — огрызнулся помощник, в конце пробормотав что-то, что я не расслышал, лишь окончания слова «…бол».
— Сядь и не мельтеши. — резко скомандовал я: — Засунь свою детскую обиду себе в попу, тем более, что это ты нас вчера всех чуть не подставил, и я просто поражен, что вынужден тебе это разжевывать. Ты привел своего приятеля с предложением. Я этого Грицука видел во второй раз в жизни, а ты его привел к нам, значит отвечаешь за него.
Весь этот разговор я продумал вчера вечером, когда рассказывал Ирине о случившемся Моему помощнику пора было взрослеть, иначе он мне, в моем ближнем круге, на хрен не нужен.
— Я для вас старался… — пробормотал Матвей.
— Повторяю — ты привел своего знакомого, сказал, чтобы я его выслушал, то есть, в первом приближении ты взял на себя ответственность за его слова. А в результате получилась голимая провокация, которая могла стоить мне места, да и тебе тоже. Это тебе урок на будущее, причем последний. Мне не нужен в ближайших помощниках бесхребетный тюфяк, верящий каждому проходимцу. Становись взрослым мужиком, Матвей, я не воспитатель детского сада и не собес, воспитывать тебя я не собираюсь, потому что уже поздно.
Матвей сидел, понурив голову, надеюсь, что от стыда и осознания, что виноват он сам, а не от злости на меня.
— Павел Николаевич, а как вообще получилось, что вы мне дали этот… Как его, датчик от сигнализации.
Я сел рядом с помощником и одними губами зашептал:
— Бог отвел. Просто подумал, что твой Геращук получается дешёвкой, если он за две кожаные заплатки, ну пусть за шесть, готов своего работодателя предать — в такое только ты мог поверить, Матвей, а я, видимо, от тебя заразился, приступом наивности. Поэтому, отнес «прослушку», срезал датчик с окна в туалете первого этажа и отдал тебе. Тем более, что, даже будь это правдой, а Геращук — искренним твоим другом, мы эту запись разговора никуда бы не смогли применить.
— Но почему? — вскинулся Матвей.
— Бля… Матвей, ну ты где работаешь? Включи, хоть немного мозги. На пленку разговаривают два человека. Официально, эта пленка непонятно где и кем записана.
— Но ведь можно провести экспертизу, я в кино видел.
— Матвей, мы не в кино. Ты не можешь провести фоноскопическую экспертизу без возбуждения уголовного дела, а уголовное дело, да и административное, в отношении депутата, не возбудить без обращения городского прокурора к его коллегам — депутатам и выдачи соответствующего разрешения от Городского Совета. Даже будь ты любимым племянником городского прокурора, я очень сомневаюсь, что он получил бы разрешение на привлечение к уголовной ответственности двух лидеров депутатских фракций, в сумме занимающих почти восемьдесят процентов мест в Городском Совете.
— Как все сложно то… — Матвей схватился за голову.
— Матвей, ты меня пугаешь. — я всмотрелся в его глаза: — Я надеялся, что ты будешь мне проводником в этом заповеднике политических хищников, а получается, что ты элементарных знаний не имеешь. Ты в Новогодний праздники чем собираешься заниматься?
— Ну это, кино по телеку посмотрю, на диване поваляюсь…
— Ага, мамины салаты покушаешь… — продолжил я: — Нет, Матвей, для тебя эти праздники будут проходить по-новому. Ты проведешь эту неделю в компании настоящих брутальных мужиков из уголовного розыска и службы участковых. Я сейчас со своими внештатными помощниками созвонюсь и составлю для тебя график на все каникулы…
— Вы не имеете права! — красное лицо Матвея, просто на глазах, приобретало аристократическую бледность, пухлые щечки затряслись…
— В каком смысле — не имею права? — возмутился я: — Ты на меня работаешь?
Дождавшись неуверенного, но утвердительного кивка моего помощника, я продолжил: — А я член комиссии Городского Совета по безопасности и борьбе с преступностью. А у тебя в должностной инструкции говориться, что ты готовишь для меня статистические и иные материалы о состоянии преступности в нашем Городе. А где ты эти материалы можешь взять? Так что, давай решай, или ты отказываешься выполнять свои обязанности, и соответственно, вылетаешь с работы, как пробка, одним днем, или выполняешь мои указания. Давай, решай, время пошло.
— Выполняю указания… — потерянным голосом пробормотал Матвей.
— Ну и отлично. — я подтянул к себе телефонный аппарат: — Поверь, Матвей, ты будешь в надежных руках и эти праздники будут для тебя незабываемыми, ты еще возвращаться сюда не захочешь.
Город. Сердце Города. Здание мэрии.
Оставшиеся пара дней уходящего года отметились двумя забавными происшествиями и одним моим фиаско, а в остальном я правил проекты законодательных инициатив по своей линии работы.
Первое происшествие случилось после обеда, когда я в благодушном настроении вышел из столовой мэрии (Матвей на меня дулся, в столовую со мной не ходил, подозреваю, пользуясь удостоверением, прорывался в студенческую «столовку» архитектурной академии, что находилась от нас в трехстах метрах.
Так вот, я подошел к лестнице, будучи в расслабленном состоянии, вскинул голову и заметил замершего в трех ступеньках от меня подлеца и предателя Геращука, который мне остался должен за четыре пары модных импортных заплаток на пиджаки, о чем я ему громко, на все фойе мэрии и заявил. А потом бросился вверх, проскочив пару ступенек одним прыжком и громко топая ногами на месте. Было очень весело наблюдать, как Геращук запнулся на середине длинной лестницы и оставшуюся часть лестничного пролета преодолевал, на четвереньках, помогая себе бежать с помощью рук.
Фиаско у меня произошло, когда я попытался нанести примирительный визит к господину Климчуку, Альберту Степановичу, начальнику управления мэрии по обеспечению деятельности этой самой мэрии. Господин Климчук восседал, иначе не скажу, в великолепном новом кожаном кресле, даже не знаю, под какой расшифровкой они продаются в элитных мебельных салонах? Ну, точно, не «Президент», вероятно «Король» или даже, «Император».
Глаза главного завхоза мэрии торжествующе блеснули, когда я, с приличествующей его рангу, бутылкой «Хеннесси», постучал в его кабинет. На мои поздравления с покупкой новой мебели, мужчина сухо ответил, что это подарок, а мой презент категорически отверг, сообщив, что он спиртное не употребляет. Очевидно, что я пришел к Климчуку с каким-то неправильным спиртным, так как многочисленные пакеты с элитным алкоголем в два ряда выстроились вдоль стенки кабинета. Поняв, что в «Прощенное воскресенье» мне сегодня поиграть не удастся, а поздравил Альберта Степановича с наступающим Новым Годом и покинул помещение, где мне не были рады.
Тем же вечером, который официально считался последним рабочим днем. Я засиделся допоздна за работой и вышел из кабинета, когда коридоры и лестницы мэрии освещались лишь дежурными лампами, а кабинеты были безлюдны. Многочисленные шаги и голоса с верхнего этажа заставили меня остановиться и прислушаться.
А голоса то были знакомые. Судя по всему, руководители городских депутатских фракций, забравшись в один из кабинетов верхнего этажа, где народу в этот день было поменьше, и предались невинному загулу с употреблением алкоголя, а теперь покидали стены родной мэрии.
— Яков! — раздался голос главного либерала: — ты там за нами тщательно прибери и кабинет проветри, а то нам Аполинария Августовна, в следующий раз, ключи от своего кабинета не даст.
— Анатолий Борисович! — узнал я голос Якова: — А можно, я завтра утром уберу? Я прямо с раннего утра прибегу и все уберу. Мне просто сейчас надо…
— Ладно. — голос Анатолия Борисовича зазвучал совсем рядом, и я отступил в тень коридора: — Дозволяю. Только завтра чтобы в восемь утра приступил к уборке, я позвоню в охрану и проверю.
Мимо меня, поддерживая друг друга и хватаясь за перила, прошло несколько мужчин, от которых густо пахло алкоголем и острыми закусками, а сверху донеслось еле слышное «Старый козел!».
Я продолжил ждать. Яков спустился с верхнего этажа минуты через три и лоб в лоб столкнулся со мной.
— Узнал, сука? — я шагнул из коридора, под свет тусклой дежурной лампочки: — А сейчас ты мне, Яшка, ответишь, почему моя любимая Иришка Кросовская в сырой могиле зябнет, а ты, сученок, ее помощничек, цветешь и пахнешь?