Сортировщик

В тачке долбит Whole Lotta Ice. Бас бьёт в живот, сводит челюсть. Стёкла в моей Nissan GT-R дрожат, будто вот-вот пойдут мелкими трещинами. Вибрация идёт по всему салону, гудит в костях. Мне пиздато.

Вдавливаю педаль – аппарат послушно набирает скорость, пришпиливая тело к креслу. Виляю влево, вправо. Просто так. По приколу, когда от меня шарахаются консервные банки. Влево. ЦРВик, лезет прямо под меня. Даже не сигналю. Резко выворачиваю руль. Ещё даю на педаль. Подрезаю его в нескольких сантиметрах от крыла. Пролетаю. В зеркале вижу, как он уходит в занос. Ссыкло тупое долбанул по тормозам, а надо было выравнивать тачку. Было бы всё ок. Ему повезло, что я сегодня в настроении просто попугать, а не вытолкать его в кювет.

Впереди поворот. Сбрасываю скорость. Аккуратно вхожу и снова вдавливаю тапку в пол. Впереди две фуры. Обогнать по очереди? Нет, нахуй. Зачем по очереди? Тянусь к “голове”, шлёпаю трек на паузу.

– У-у-у-у! – реву, пролетая между большегрузами.

Клянусь – я буквально слышал сейчас свист, с которым только что пролетал по узкому коридору.

Возвращаюсь в свою полосу под дикий сигнал гудка.

Ой, да завались ты.

* * *

Ровно через сорок минут глушу двигатель у серого каменного фасада главного корпуса. Тишина после рёва мотора и басов оглушает. Внутренности всё ещё потряхивает.

Вываливаю из тачки, тут же хлопаю себя по карманам в поисках пачки сигарет. Забыл. Ладно, переживу. Ускоряю шаг, двигаясь к входу. По привычке считаю ступени. Четырнадцать. Как всегда.

Переступаю порог университета, в котором работает мой отец. Ну как работает. Ну как мой отец.

Работает, да, но это не основное его дело. Основное делается в подвалах “фермы” телефонных мошенников, которым он владеет.

Родитель, да, но только по документам. По факту – чужой человек. Который однажды решил оставить меня себе. Зачем? Видимо, подумал, что из меня можно будет слепить верного пёсика. И оказался прав. Да вот парадокс – ближе него никого у меня нет. Потому что остальные либо сдохли, либо… Я о них просто не знаю. У меня есть только он и Дор, чёртов мудила. Вот он-то как раз кровный сынок моего приёмного отца.

Отец, "Ферма"...

Если ад действительно существует, то для "фермы" и ее сотрудников там давно забронировано место. А для моего папаши приготовлен отдельный самый жгучий котел.

Отец сидит за массивным столом, перебирая какие-то документы. Дор устроился по правую руку от него, развалившись в кресле, вытянув вперёд ноги. Грёбаная шпала.

– Садись, говорит отец, не глядя на меня.

Он редко смотрит прямо в мои глаза, словно показывая, насколько я незначителен для него.

Сажусь в кресло напротив. Молчу. Жду. Догадываюсь, зачем вызвал. Перевожу взгляд на Дорофея и широко улыбаюсь. “Из-за тебя, сучок”, – говорю ему мысленно.

Проходит не меньше десяти минут, прежде чем отец откладывает в сторону бумагу. Поднимает глаза. Гнева в них нет, но это вообще не показатель того, что он в хорошем расположении духа.

– Иван Лубский, – произносит тихо, растягивая имя, пробуя его на вкус. – Эта мразота шантажирует нас. Угрожает раскрыть структуру. И я узнаю об этом сегодня. Ты ничего не хочешь мне объяснить? Сын.

– Не хотел тебя отвлекать, – пожимаю плечами. – Процедура утилизации запущена.

– Процедура, – передразнивает он меня. – Хорошо. Понял, – кивает, упирается ладонями в край стола и медленно встаёт с кресла. – А кто, скажи мне, дорогой мой Сортировщик, взял его на работу?

– СБэшники, – спокойно отвечаю.

– А перед ними, кто его проверял? Кто, блять, отсеивал весь хлам?

– Ну, допустим, я. И что дальше? – поднимаю бровь. – Вопрос поставлен неверно. Он должен быть другим.

– Внимательно тебя, – продавливает отец, глядя куда-то поверх моей головы.

– Кто довёл Залупского до состояния, когда уже нечего терять? – говорю очевидное, скалясь на один бок.

Взгляд отца скользит по Дору.

Брат даже не шевелится, только дрогнувшие веки выдают, что он напряжён. Внутри. А внешне…

– Этот урод косячил. Пришлось въехать по деньгам, чтоб дошло, – голос Дора спокойный, точно он еженедельный доклад читает. – Я…

– Заткнись, – отец даже не повышает голос, чтобы дать ему понять, что лучше закрыть свой рот. А потом снова переводит внимание на мою персону. – Меня не интересуют подобные разборки. Ферма должна работать, как швейцарские часы. Точно. Без единого сбоя. Лубского – к утру не должно быть. Провести тотальную проверку каждого, кто с ним контактировал. Если будет хоть тень сомнения – убрать. Все его окружение. Ясно?

В голове на несколько секунд становится пусто.

– Это… много шума, – говорю осторожно, бросая взгляд то на отца, то на брата.

– На что ты намекаешь? – хмурит он брови. – Вот чёрт! Аким, какого хера? Мы, кажется, договаривались, что приглашаем этого парня только в крайних случаях.

– А это он и есть, – говорю, потягиваю плечо, ощущая внутри него фантомную боль. Словно кусок арматуры всё ещё там и кто-то методично его прокручивает. – И я уже связался с Каем, кратко ввёл в курс дела. Он согласился.

Отец морщится, как от вида раздавленного по асфальту голубя. Дор резко бросает на меня взгляд, затем переводит его на свои руки, сцепленные в замок, и крепче сжимает пальцы. На его лице так и сквозит тревога.

– Ёбаный Художник… – бросает братец.

– Если тебе не нравится, как я убираю твоё дерьмо, – говорю, глядя прямо на него. – То ты всегда можешь взять совок и сделать это сам. Хотя… – усмехаюсь. – Сомневаюсь, что у тебя получится. Белоручка.

Дор срывается с места так резко, что кресло падает на пол с оглушительным грохотом. В следующее мгновение он уже передо мной, хватает за грудки толстовки, приподнимая с кресла. В глазах бешеная ярость. Умел бы огнём дышать как дракон, уверен – из его рта вырывались бы язычки пламени. Но мне пох. Даже вырваться не пытаюсь. Просто обхватываю его предплечья, блокируя любые последующие движения.

– Хватит! – рявкает отец.

Сначала замираем. Потом одновременно, разжимаем пальцы и отшатываемся друг от друга. Падаем обратно каждый в своё кресло.

Отец наблюдает за нами с прищуром, его челюсть ходит из стороны в сторону.

– Хорошо, я не против твоего решения, – говорит он наконец, прилипая ко мне взглядом. – Но ты торчишь рядом с Художником, чтобы всё не пошло по одному интимному месту. Если будет лишний шум… – он делает паузу. – Ты не просто останешься без денег в этом месяце – ты останешься без работы. И я найду кому её передать. Понял меня, сопляк?

Смотрю на него не моргая. Без работы… Без денег… А значит, без смысла существовать дальше. А я этого не могу допустить.

– Ничего не выйдет из-под контроля. Всё будет чисто. Он делал это для нас десятки раз – без осечек. Да и один я не затащу. Я не Уборщик, у меня совершенно другие задачи, – перевожу взгляд на брата. – Поэтому Дор… тебе нужно проверить остальных.

– Проверю, – бросает он. – Уже начал.

Молча киваю.

– Хорошо. Работайте, – отец отворачивается к окну, показывая, что разговор на сегодня окончен.

Встаю и выхожу из его кабинета первым, чувствуя на спине тяжёлый взгляд брата. Дверь за мной закрывается с мягким, тихим щелчком. Широким шагом иду по коридору, сворачиваю за угол и останавливаюсь. Прислоняюсь лбом к прохладной стене.

“Ты не просто останешься без денег в этом месяце – ты останешься без работы. И я найду кому её передать.” – долбит в ушах фраза отца.

– Сука! – отрываюсь от шершавой поверхности и с силой бью в неё кулаком. Костяшки тут же разбиваются в кровь. Ещё удар. Ещё. Боль отрезвляет. Мне хорошо. Залипаю взглядом на кровавое пятно. Морщусь, достаю из кармана пачку бумажных салфеток и вытираю.

Когда-нибудь… Когда-нибудь я убью отца и Дора. Ну а пока…

Всё должно пройти идеально. Сегодня. Вечером.

Сминаю в кулаке салфетку. Делаю шаг в сторону лестницы, как слышу за спиной шаги, а затем знакомый голос:

– Аким…