1.

Я проснулся резко, как будто меня толкнули. Несколько секунд сидел, не двигаясь — слушал. Сердце билось быстрее, чем должно было. Василиса подошла сразу, ткнулась носом в ладонь — проверяла, здесь ли я. Настя спала рядом, свернувшись калачиком, одеяло сползло на пол. В утреннем свете она выглядела спокойной, и это спокойствие было обманчивым — после вчерашнего.

Я поцеловал её в висок, тихо сказал: «Погуляй с собакой». Она не проснулась, только вздохнула во сне и уткнулась носом в подушку.

Василиса проводила меня до двери, но осталась — ждать Настю.

В машине, по дороге в Контору, я думал о вчерашнем. Трое в подъезде, резиновые дубинки, нож. Василиса, которая перестала быть собакой. И рапорт, который мне предстояло написать.

Я не знал, сколько правды можно в него вложить.

Через сорок минут я заходил в здание Конторы.

Я сел за свой стол и уставился в пустой экран. Рапорт не писался. Слова не складывались в сухие строчки служебной записки — слишком много было того, что нельзя было объяснить.

Я написал коротко, сухо, одними фактами.

«22 июля в 21:30 у подъезда жилого дома на меня и гражданку Анастасию было совершено нападение тремя неустановленными лицами. Нападавшие вооружены. Инспектор применил штатные средства самообороны. Нападавшие скрылись. Пострадавших нет».

Глупый рапорт. В нём не было главного.

В нём не было того, что я испугался. Не за себя. За Настю.

Я распечатал лист и пошёл к Горелову.

Он прочитал, хмурясь, потом поднял на меня глаза и сказал: «Идём к Кречету».

Кречет сидел в своём кабинете при тусклом свете настольной лампы. Шторы были задёрнуты, как всегда. Он не знал, зачем мы пришли, не ждал нас — просто поднял взгляд, когда Горелов положил рапорт на стол.

Кречет взял бумагу, прочитал медленно, потом отложил в сторону.

— Нападение?

— Вчера, в подъезде.

— Андрей? Глеб?

— Похоже Андрей.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Я доложу наверх. Это уже переходит все границы.

Я кивнул. Морозова и Чёрный — я знал, что это значит.

— Теперь по делу, — Кречет перевёл взгляд. — Ты летишь в Варанаси. Нож, один из четырёх элементов ключа. Индийцы дали добро на проверку, но только на осмотр.

— А если его там нет?

— Если нет — значит, кто-то нас опередил.

Он открыл ящик стола, достал бланк с печатью.

— «Застывшее мгновение». В японской коллекции Кунсткамеры. Останавливает время на полминуты. Возьмёшь под расписку, вернёшь на место после операции.

Он протянул бланк мне.

— Если потеряешь — назад дороги не будет, Денис. Даже если вернёшься.

Я взял бумагу, сложил и убрал в карман.

— Настя летит с тобой, — добавил Кречет. — Это не моё решение.

Я кивнул. Контроль или изоляция — я это уже слышал.

— Готовься. Вылет завтра.

Я встал и вышел.

2.

В коридоре я остановился у окна. За стеклом текла обычная петербургская жизнь — машины, люди, студенты, спешащие на занятия. Никто из них не знал, что где-то в этом городе человек по имени Глеб собирал артефакты, которые могли открыть дверь туда, откуда не возвращаются.

Я достал телефон и набрал номер Глеба.

Гудки — один, второй, третий. Потом щелчок, пустота.

Механический голос произнёс: «Номер заблокирован абонентом».

Я убрал телефон. Глеб не просто не отвечал — он сам отрезал эту нить.

Я набрал Андрея.

Его номер я взял у Насти ещё в тот день, когда она переехала — на всякий случай, думал, пригодится. И вот пригодился.

Андрей взял трубку не сразу.

— Нападение в подъезде это твоих рук дело?

— Докажи. — Андрей говорил спокойно, почти лениво. Он не отрицал.

— Не буду. Я звоню сказать: ты перешёл черту.

— Черту? — Андрей усмехнулся. — Ты вообще не представляешь, где эта черта проходит. Верни Ловец. И Настю.

— Не дождёшься.

— Мы найдём управу на тебя и твою собачку, так что не расслабляйся.

Я молчал. Сжимал телефон так, что пальцы побелели.

— Ты будешь рядом, когда это случится. И ничего не сможешь сделать, — сказал он. — Я не тот, кто прощает. И не тот, кто забывает. Ты думаешь, что защищаешь её, но ты просто оттягиваешь неизбежное. Я заберу своё. Рано или поздно.

Он замолчал, и в этой тишине я услышал, как он курит — глубоко, с шумом, потом выдох.

— Подумай, — добавил он уже спокойнее. — Может, договоримся. По-хорошему.

Он повесил трубку.

Я убрал телефон.

Разговор был тяжёлым, вымотал сильнее, чем вчерашний бой. Но решать с Андреем что-то сейчас, накануне отлёта, значило только потерять время и, возможно, не улететь совсем. Я решил разбираться с ним после Индии. Когда вернусь — тогда и посмотрим, кто кому что должен.

3.

Я зашёл в музей антропологии и этнографии и направился в японскую коллекцию.

Работник музея уже ждал у витрины. Пожилой, в очках, с дрожащими руками. Он открыл стекло — ключом, осторожно, будто боялся что-то сломать.

Я взял «Застывшее мгновение». Чёрная шкатулка, на крышке — сосны и журавли, тонкая работа, старые мастера. Внутри на бархатной подушке лежал бронзовый диск с вязью иероглифов. Холодный, тяжёлый. Артефакт дышал, ждал.

Работник достал из кармана белую табличку, поставил на место шкатулки. «Экспонат на реставрации». Делал он это без всякого удовольствия — руки дрожали, лицо напряжённое, будто он участвовал в чём-то незаконном.

— Вернёте? — спросил тихо.

— Верну, — ответил я.

Он кивнул, закрыл витрину и отошёл в сторону, больше не глядя на меня.

Я убрал шкатулку в рюкзак и вышел.

От музея до библиотеки Академии наук — рукой подать. Через десять минут я уже сидел напротив дяди Славы в его кабинете, положил на стол чёрную шкатулку.

— «Застывшее мгновение», — сказал он, даже не открывая. — Кречет звонил, просил проинструктировать тебя. Правильно взял, в Индии пригодится.

Он открыл крышку, провёл пальцем по краю диска, не касаясь, а просто над поверхностью, будто считывая что-то, чего я не видел.

— Активация — дыханием. Два глубоких вдоха, круговое движение пальцами по часовой стрелке и мысленная команда. Не физическая, не голосом. Просто чёткое намерение остановиться. Если засомневаешься хотя бы на секунду — не сработает. Артефакт не терпит неуверенности.

Я кивнул, запоминая.

— И помни: полминуты реального времени. Не секундой больше. Когда время пойдёт обратно, почувствуешь толчок — не сопротивляйся, иначе заклинит.

— А если заклинит?

Дядя Слава посмотрел на меня поверх очков.

— Тогда останешься там. В моменте, который не закончится. Где одна секунда будет длиться столько, что ты забудешь, что такое время.

Он закрыл шкатулку, отодвинул к краю стола.

— Ещё кое-что, — сказал он, не поднимая глаз. — В Варанаси не пользуйся артефактом без крайней нужды. Индийцы это чувствуют. Им не понравится, если иностранец начнёт останавливать время на их территории. У них своё представление о порядке вещей.

— Понял.

— И береги Настю. — Он наконец посмотрел на меня. — Не потому, что Морозова сказала. Потому что если с ней что-то случится, ты не простишь себе. А не прощённый инспектор — мёртвый инспектор.

Я кивнул, забрал шкатулку и вышел.

4.

Из библиотеки я вышел уже ближе к обеду. Солнце стояло высоко, но грело по-петербургски — без надежды, скорее по привычке. Я прошёл мимо университета, свернул к набережной и через несколько минут уже заходил в здание Конторы.

В коридоре на втором этаже меня перехватил Витальевич.

— Стоять, — сказал он, и я остановился.

Он вышел из-за угла, как всегда, массивный, недовольный, с закатанными рукавами и руками, которые помнили больше ударов, чем я — вызовов.

— Ты куда собрался, боец?

— В Индию, — ответил я. — Завтра.

— В Индию, — повторил он с такой интонацией, будто я сказал «на тот свет». — Значит, так. Идём.

Он развернулся и зашагал в сторону тренировочного зала. Я пошёл за ним — спорить было бесполезно.

В подвале горел тусклый свет. Маты, груши, стена с отметинами после метательных ножей. Витальевич подошёл к дальней стене, снял с полки два коротких жезла — тёмное дерево, инкрустация, едва заметное свечение в основании.

— Магические? — спросил я.

— А ты как думал? — он бросил один мне. — В Индию летишь. Там не кулаками махать надо.

Я поймал жезл. Он оказался тяжелее, чем выглядел.

— Смотри сюда, — Витальевич встал в стойку, расслабленную, почти ленивую. — Главное правило: не трать силу на удар. Трать на направление.

Он сделал движение — короткое, почти незаметное. Жезл в его руке описал дугу, и в конце траектории из воздуха вырвался сгусток, ударивший в грушу. Та не качнулась — она разлетелась. Ошмётки кожи и песка брызнули в стороны.

— Понял?

— Не совсем, — признался я.

— Конечно, не понял. Ты вообще ничего не понимаешь последнее время, — он вздохнул, подошёл, поправил мне локоть. — Сила идёт не от мышц. От намерения. Жезл — это просто трубка. Что внутри — твоё дело.

Он показал ещё три приёма: блок, который не останавливает удар, а уводит его в сторону; захват, который ломает не руку, а канал силы; и уход, при котором ты оказываешься не там, где тебя ждут, а на шаг в сторону — в пространстве, а не в плоскости.

— Запомни, — сказал Витальевич, убирая жезл на место. — Ты не сильнее индийских магов. Ты точнее. Потому что они молятся своим богам, а ты работаешь. Не перепутай.

Я кивнул.

— И вот ещё, — он вытер руки ветошью, бросил её в угол. — Тензин просил тебя найти. Говорит, важно. Он в медитационной комнате.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — буркнул Витальевич. — Вернись живым. Мне не нужна бумажка с твоей фамилией в списке потерь.

— Вернусь.

Я прошёл в конец коридора, туда, где стены становились толще, а тишина — плотнее. Комната тонких навыков.

Тензин сидел на своём обычном месте — в углу, на чёрном коврике, с закрытыми глазами. Он не шевельнулся, когда я вошёл, и я не стал его торопить. Просто сел напротив, на пол, и ждал.

Через минуту он открыл глаза.

— Ты уезжаешь, — сказал он.

— Да. Завтра.

— Значит, успел.

Он протянул руку, и я положил на неё свою ладонь. Пальцы у Тензина были тонкие, тёплые, с мозолями на подушечках — след от долгой игры на струнных, которых я никогда не видел.

— Твоя проблема, Денис, — сказал он тихо, — не в том, что ты потерял контроль. Твоя проблема в том, что ты боишься его потерять. Страх делает тебя жёстким. А жёсткое ломается.

— Что мне делать?

— Дыши, — он убрал руку. — Не лёгкими. Пространством. Представь, что границы твоего тела исчезли. Что ты — не точка, а объём. Когда враг придёт, он придёт не в тебя. Он придёт в пространство. А пространством можно управлять.

Я закрыл глаза, попытался представить. Сначала ничего. Потом — лёгкое покалывание, как будто кожа стала тоньше.

— Ты понял, — сказал Тензин. — Не теряй это ощущение. В Варанаси оно пригодится.

Я открыл глаза, хотел спросить ещё, но он уже закрыл их снова.

— Иди, — сказал он. — И не бойся ошибаться. Ошибка — это просто выбор, который не сработал.

5.

Я вышел из комнаты тихо, стараясь не шуметь, спустился на улицу и сел в машину.

Перед тем как завести двигатель, я несколько секунд сидел, закрыв глаза, и дышал — как учил Тензин. Пространством. Границы тела исчезали медленно, но к третьему вдоху я почувствовал, как мир за пределами машины стал… ближе, что ли. Как будто я мог до него дотронуться, не протягивая руки.

Я открыл глаза, завёл двигатель и выехал на набережную.

По дороге домой я заехал в зоомагазин на Среднем проспекте. Контейнер для Василисы нашёлся быстро — жёсткий, пластиковый, с решётчатой дверцей и замками, которые собака не откроет даже в трансформации. Я проверил крепления, заплатил, погрузил в багажник.

Выезжая с парковки, я заметил её.

Серебристый седан. Четыре остановки назад он уже маячил в зеркале заднего вида, но я списал на совпадение — Васильевский остров, машин много. Теперь он стоял у тротуара, двигатель работал, за тонированными стёклами ничего не разглядеть.

Я поехал. Седан тронулся следом.

Я проверил — перестроился в правый ряд, потом резко в левый. Седан повторил манёвр с задержкой в полсекунды. Профессионально, но не слишком. Или просто водитель не хотел выделяться.

Кто? Андрей? У него хватает людей.

Контора? Морозова могла поставить слежку. Три недели контроля, она сказала — значит, контролирует.

Глеб? Эта мысль была самой тревожной. Если Глеб следит за мной, значит, он не просто просил достать зеркальце. Он проверяет, сделаю ли я это. Или ждёт, когда я приведу его к нему сам.

Я сбросил скорость, пропуская троллейбус. Седан тоже сбросил. Я включил поворотник, свернул во дворы — лабиринт старых пятиэтажек, где легко потеряться, если не знаешь выездов.

Седан не поехал за мной. Я проехал два двора, вынырнул на параллельную улицу, посмотрел в зеркало — чисто. Слишком чисто. Если он вёл — он бы не потерял меня так легко. Или не хотел вести дальше.

Я выехал на набережную и через пять минут уже парковался у дома.

6.

Дома пахло чем-то цветочным — Настя опять экспериментировала с новым гелем для душа или кремом, я уже перестал разбираться. Василиса встретила меня радостным лаем, но тут же уткнулась носом в пакет с контейнером — обнюхала, чихнула и отошла с видом оскорблённого достоинства.

— Нравится? — спросил я.

Она фыркнула и ушла в комнату.

Настя сидела на кровати, окружённая вещами, как полководец перед битвой. Купальник — яркий, бирюзовый — лежал сверху отдельной стопки. Рядом — тюбик солнцезащитного крема, шляпа с широкими полями и длинное вечернее платье из тонкого шёлка, тёмно-синее, почти чёрное.

— Ты посмотри, — сказала она, поднимая платье. — Я его три года назад купила, ни разу не надела. Думаю, в Варанаси пригодится.

— Настя, — осторожно начал я.

— Что? — она посмотрела на меня с надеждой.

— Ты знаешь, что Ганг — священная река?

— Конечно! — она улыбнулась. — Я читала. Утром на закате там зажигают лампады, пускают по воде цветы. Говорят, если искупаться — все грехи смывает.

Я хотел сказать, но не стал.

Она не знала. Она не знала, что в Ганге плавают не только благочестивые паломники, но и не до конца сожжённые тела. Что вода там — коричневатая, мутная, с запахом, который не выветривается из носа несколько дней. Что купаться в ней — это риск подхватить всё, что только можно, и ещё пару болезней, которым ещё не придумали названия.

— Искупаемся, — сказал я вместо правды.

Она кивнула, удовлетворённая, и продолжила складывать вещи. Вечернее платье отправилось в чемодан — бережно, в отдельный пакет, чтобы не мялось.

Василиса, которая до этого сидела в углу и делала вид, что ей всё равно, вдруг насторожилась. Она подошла к моей дорожной аптечке — маленький чёрный несессер, который я всегда брал в командировки, — и принялась его обнюхивать. Нервно, быстро, с короткими втягиваниями воздуха.

— Что с ней? — спросила Настя.

— Чувствует, — сказал я. — Я всегда беру с собой кое-какие средства. Защитные. Она их помнит.

Василиса чихнула, отошла, потом вернулась и снова ткнулась носом в аптечку. Она была возбуждена — хвост напряжён, уши прижаты, глаза блестят. Не страх. Ожидание.

Она знала, что мы улетаем. И что там, куда мы летим, эти запахи могут пригодиться.

— Денис, — Настя на секунду остановилась. — А что там, в Варанаси, на самом деле? Ты мне не договариваешь.

Я посмотрел на неё. На бирюзовый купальник. На шляпу. На вечернее платье, которое три года ждало своего часа.

— Там жарко, — сказал я. — Очень жарко. И шумно. И много людей. И ты увидишь такое, чего не видела никогда. Не всё из этого будет красивым.

Она помолчала.

— А ты будешь рядом?

— Буду.

— Тогда всё остальное не важно.

Она снова взялась за чемодан.

За окном темнело. Где-то в городе серебристый седан, возможно, всё ещё ждал. Где-то Глеб сжимал в руке телефон, решая, набрать мой номер ещё раз или не стоит. Где-то Андрей заливал боль виски и думал о мести.

А мы собирали чемоданы в страну, где Ганг течёт не туда, куда нужно, а туда, куда его толкают мёртвые.

Василиса легла у двери, положив голову на лапы, и смотрела на меня.

Я сел рядом, погладил её.

— Завтра летим, — сказал я тихо.

Она лизнула мою руку.

Настя включила свет на кухне. Запахло чаем.

Это должен был быть обычный вечер перед отлётом. Но я уже понимал — обычного больше не будет.