В понедельник, 3 апреля, мы переехали сюда из Берлина. Строительство дома на нашем участке в поселке толком завершено не было: Фольман2 и товарищи, вероятно обманным путем, подвели нас. От городской квартиры мы отказались по совету архитектора3, и когда дом был закончен лишь вчерне, деньги закончились, и теперь до всей строительной бригады, все члены которой во время переворота оказались нацистскими товарищами по партии, не достучаться и не дозвониться. В последнюю минуту мы все-таки отыскали себе жилье, своего рода летнюю беседку, деревянную пристройку в хозяйстве у деревенского пекаря Хинца. Для размещения в одном жилом помещении с прилегающей кухней пришлось избавиться от множества вещей, оставшихся от нашей предыдущей семикомнатной квартиры; большая часть из них упакована и сложена на полу над пекарней, но и того, что оставили, все еще слишком много для двух человек…
Весь переезд получился отвратительным, все происходило в холодную дождливую погоду. С первой частью наших вещей выехал я, вечером приехала Грета4 с собакой. Когда мы встретились, уже стемнело. До этого я сходил на место стройки нашего злополучного дома, который выглядел весьма безрадостно. Я шел по мокрым полям, чувствуя, будто воздух сгустился, как в прошлую войну…
Во вторник рано утром, когда мы еще не пришли в себя, пришел Эрих Мюллер5 и принес «Иовову весть» о моем увольнении. За завтраком мы поговорили о положении дел, которое меня, в сущности, мало волновало; Грета тоже, как оказалось, была не так уж потрясена. Мы слишком часто говорили с ней о том, что такое может вот-вот произойти. Я ожидал этого несколько недель, хотя по службе у меня не было повода. После долгих разговоров вокруг да около с моим начальником, доктором Визером6, я в конце концов сам ему объяснил, что отношусь к НСДАП с серьезными оговорками, да и коалиция Гитлера – Папена[2] вызывает у меня озабоченность. По сути, все это было бессмысленным…
В весьма ветреную и прохладную погоду пешком отправился с Мюллером в Шпандау, оставив Грету одну среди хаоса из коробок и мебели. Мюллер весьма разумно посоветовал не устраивать сцен при встрече с доктором Визером, хотя мы оба были убеждены, что главный виновник моего увольнения именно он.
В Шпандау, где мы с Мюллером расстались, у входа в ратушу я встретил доктора Визера, который впервые за несколько недель пожал мне руку и рассказал кое-что об увольнении. Он неоднократно уверял меня, что он сам ни в чем не виноват, на что я отвечал, что, собственно, и не утверждал этого. По его словам, увольнение было инициировано советом сотрудников. Я, должно быть, где-то упомянул о том, что запретительные меры (в отношении публичных библиотек и марксистской литературы) свидетельствуют о внутренней слабости гитлеровцев. Доктор Визер пытался меня как-то обнадежить; видимо, вся эта история взволновала его даже больше, чем меня. Он считал, что это просто донос. В одном из служебных помещений библиотеки мы встретили, помимо Шёнинга7, еще и приехавшего из Галле8 господина Херрмана9, о котором я немного слыхал. Доктор Визер не раз повторил, что ни в чем не виноват. Доктор Херрман пошел дальше и хотел предложить мне более оптимистичное и удовлетворительное решение – возможно, такое, которое даже будет выглядеть как продвижение.
Доктор Херрман, лет двадцати с небольшим, невысокий, резкий, возможно, переоценивает себя, но, похоже, проявляет кое-какие дипломатические способности. По своему духовному типу мог бы соответствовать Геббельсу. Он рассказал, что Герхард Герман10 «реабилитировался» в Фридрихсхайне. Похоже, что в настоящее время именно в такой реабилитации и заключается основная деятельность этих людей.
Наверху – высокопарные речи, внизу – все те же старые игры: интриги, погоня за должностями, политика, политика. А в самом низу – народ: крестьяне, рабочие, штурмовики и коммунисты, наивный средний класс – именно они расхлебывают эту кашу.
Обратно вернулся пешком. Когда я пришел домой, наше новое жилище уже выглядело как дом, и с этим Грета справилась в одиночку. Завтра должен вернуться на службу. Поскольку об увольнении меня предупредили за три месяца, мне нужно продолжать работать. От доктора Визера поступила телеграмма с просьбой подать апелляцию на увольнение.
Свои личные возражения против увольнения я уже передал в производственный совет, который, казалось, уже ждал этого. Похоже, все сводится к формальности, во всяком случае, выглядит все это недостойно, как бы то ни было. Теперь я должен выбрать Фридрихсхайн или Райникендорф, но я не очень верю в эти маневры, и в принципе в данных обстоятельствах у меня нет никакого желания этим заниматься. Доктор Херрман спросил меня, не хочу ли я, по крайней мере, вступить в «Стальной шлем»[3]. Я отказался.
Наш дом едва ли будет достроен так скоро. Да и Фольману верить нельзя. В нашем нынешнем жилище нам пока и так неплохо. Больше всех радуется Джеки, наш ньюфаундленд: пес прямо-таки воспрянул духом, но при этом ведет себя вполне прилично.
На велосипеде доезжаю до Шпандау за сорок минут. Дорога красивая и удобна для велосипедистов. В воздухе все еще очень свежо, погода в основном пасмурная, но сегодня впервые выглянуло солнце.
Первое мая, как мы вчера прочитали, приурочено к национальному празднику. В этом году он выпадает на понедельник…
Речь Геринга11, примечательную своей нереакционностью, мы прочитали в ресторане железнодорожного вокзала Шпандау-Вест. Уехали в семь часов утра; Грета – к могиле Куртхенса12, а я – на пункт специальной службы.
Будучи солдатом, учишься не придавать особого значения речам и обращать на них внимание. Реальность – это всегда что-то другое; у нее есть своя логика.
В полдень – снова стычка с доктором Визером в присутствии доктора Энгельгардта13 (из городской библиотеки Берлина) и доктора Херрмана. Во время гневной тирады Визера выражение лица последнего выражало смесь веселья и смущения. Визер, укрепив свою уверенность, принялся упрекать меня за мою чересчур «самонадеянную» позицию; выглядело это чрезвычайно бестактно, и редко какой человек вызывал такое презрение, казался столь мелким и неискренним, столь непохожим на немца. Он прямо заявил, что намеренно игнорировал меня несколько недель после того, как я был настолько откровенен. Я не скрывал своего мнения о его поведении; доктор Херрман, стоя за спиной у Визера, несколько раз прикладывал палец ко рту, но я не мог упустить возможность высказать этому низшему существу в лицо, при свидетелях, то, что я о нем думаю. Наконец, после воцарившегося молчания доктор Энгельгардт, который в этом подлинном триумвирате, по-видимому, играет роль Лепида14, сказал, что теперь и в самом деле можно ожидать примирения. Доктор Визер так мало ощущает коварство такой процедуры, что с легкостью относится к так называемому примирению через рукопожатие с оскорбленным. И вот таким людям поручено реорганизовать берлинские библиотеки; при этом, по крайней мере, двое из них таковы, что не смогут долго терпеть друг друга…
Согласно Закону о государственных служащих15, каждый должен доказать свое арийское происхождение, включая бабушек и дедушек. Так что если еврейкой была твоя прабабушка, то уже не страшно. Эрих Мюллер признался мне, что у него была бабушка-еврейка. Этот мальчик – самый честный немец, которого только можно себе представить, а в его прошлом оказался такой «порок»!
Открывается величественная картина масштабного духовного и нравственного разложения, куда более страшного, чем та небольшая материальная деградация, что наблюдалась в прошлые годы. Особенно тревожно то, что любая независимая критика и контроль теперь подавляются. Если из числа честных национал-социалистов, которых, кажется, немало, не начнет постепенно формироваться своего рода протестующий отпор, Германия надолго погрузится в состояние внутренней слабости, которое будет маскироваться все новыми громкими речами и показными демонстрациями силы, лишь все больше обнажая свою истинную суть.
Стало тепло. На березах перед нашим домом поют скворцы.
Люди здесь просты и добропорядочны. То, что происходит в Берлине в наших кругах, кажется мне куда менее интересным. Однако те, кто стремится быть ближе к «народу», выступая в роли просветителей, живут в совершенно ином мире. Практическая работа с деревом, камнем или хлебом создает реальность. Совсем другое дело – полностью выродившийся «дух», обезумевший интеллект, который в лучшем случае выдает садовый участок за источник «священного» материнства и лишь вызывает смех. Нужно быть достаточно честным, чтобы, будучи человеком умственного труда, признать свое истинное положение. А оно, надо сказать, весьма плачевно.
Лоуренс16 так важен потому, что он [неразборчивый отрывок] имел смелость произнести то, чего не осмеливается произнести это порочное образование, которое плодит нам все больше и больше предателей. Болезненность этих отступников напрямую связана с испано-католической ролью, [неразборчивый отрывок] которую играет интеллект.
Моя апелляция против увольнения была отклонена. Я поговорил с одним из членов рабочего совета, который с сожалением сообщил мне об этом. Похоже, кто-то из наших сотрудников действительно решил донести на меня – будь то по глупости, из желания выслужиться или, скорее всего, по обеим причинам сразу.
У всех сложились определенные подозрения по отношению к нашему шефу. В присутствии доктора Визера я сказал Шенингу: если кто-то из недоброжелателей заявит о вас что-то, что способно сломать вам шею, то совершенно безразлично, правда это или нет. Потому что вас не слушают и вам не скажут, кто вас обвиняет. Самый ярый и преданный националист должен бежать без оглядки, и здесь не до приличий. Доктор Визер выглядел несколько растерянным. «Геринг такого не потерпит», – сказал он. Возможно, так оно и есть, но даже если он «не потерпит» этого, как он рассчитывает этого избежать? Указами? Взывая к порядочности? Каким-то образом сквозь этот грязный клубок чьих-то сугубо личных переживаний просматривается общее, и именно слабое место: обращение к идеализму имеет успех только там, где для этого сложились необходимые условия. Но там, где слишком много предпосылок для карьеризма, мнимого идеализма и даже подлости, следует взывать к страху, а не к идеализму. Это единственное действенное оружие против подлости.
Вчера вечером мы прошли через деревню и немного по проселочной дороге на Фельтен; затем вернулись к лесной опушке. В ночном свете окрестности смотрятся особенно красиво…
Увидели первых ласточек и пару аистов, свивших себе гнезда в деревне. Джеки почуял кроликов, с любопытством повизгивая. В сумерках маленькие зверьки сновали по засеянному полю, словно гномы в лесу, довольно густом в тех местах. На горизонте виден свет от берлинской радиобашни…
Дикая природа в полутора десятках километров от Столицы мира весьма разнообразна. На днях в сумерках прямо перед моим велосипедом дорогу перебежал олень, так что я чуть не врезался в него.
Вчера мне в руки случайно попал томик «Священной рощи»17, которому почти десять лет. К своему удивлению, я заметил, что, несмотря на некоторую напыщенность и излишнюю мелодичность стихов, в ней есть немало строк, которые звучат актуально и сегодня. Мне приятно видеть, что уже тогда я чувствовал многое правильно. Грета считает, что я должен попытаться его куда-нибудь пристроить. Почему бы и нет?
Мне снова вспомнился случай, предшествовавший пьесе: история «Индийских саг» Хольцмана18 о короле и двух сыновьях. Идея жертвы ради жертвы, востребованная в драме: жить там, где жизнь важнее смерти. По сути, это была весьма революционная драма, слишком размытая. Во всяком случае, это никоим образом не соответствовало популярным в то время представлениям об отношении отдельных людей к целому.
Потребовалась бы переделка. Восточный антураж вызывает опасения.
Листал черновики. Воланд, Эстер! Нордическое и еврейское. Как современно!
Вчера, в пасхальное воскресенье, в эту пасмурную, ветреную погоду, у нас были Ганс и Герда Хеннеке19. С Гансом мы много беседовали, прогуливаясь вдоль опушки леса. Он выразил серьезные опасения, что «дух» будет подавлен и коллективизирован – «что станет с Гофмансталем, с Рильке?» Я тоже не знаю. Однако мне кажется, что не стоит слишком беспокоиться об этом в каком-то смысле запредельном духе, даже если сейчас его положение плачевно. Но и раньше оно было не лучше. Мне вспомнилась поминальная церемония Рильке в Мюнхене, в Государственном театре, это смешение общества, литературщины и фальшивого пафоса20. То, что называют духом, по крайней мере в понимании Ганса Хеннеке, обычно способно лишь констатировать, формулировать, пусть даже изящно. Но к одному оно не способно – вести за собой. Такие редкие исключения, как Рильке, будут существовать при любом режиме и вопреки любому режиму. И если они не смогут громко заявить о себе, то эта потеря не так уж велика на фоне всеобщей беды. Этот начавшийся период резкости и напора, который так часто связан с сытой или сомнительной жизнью и обычно обнажает внутреннюю пустоту, пройдет. Такое долго не держится.
Люди важнее написанных слов и размышлений. Я все же искренне доверяю здравому смыслу немцев и верю, что в конечном итоге они станут духовно самодостаточными. У нас не так много жизненных резервов, как у русских, и поэтому так называемая народная энергия быстро иссякает, если ее постоянно стремятся переработать в духовные ценности.
Вечером отправился домой через поля от закусочной «Лебединый кувшин», до которой провожал чету Хеннеке. Вообще, уже глубокая ночь, что вполне соответствует времени года. Орион был на закате. То тут, то там вдали вспыхивали огни, и дул «ветер Вселенной»21.
Сегодня оценщик осмотрел участок и постройку. От мужчины попахивало спиртным, но он производит впечатление спокойного и рассудительного, при этом оптимистичного, как и все, кто связан со строительством.
Библиотечный комитет принял решение о проведении 10 мая аутодафе22. Итак, на площади перед национальным театром предполагается сжечь несколько сотен экземпляров книг двух десятков авторов, пригвоздить их к позорному столбу и т. д. Среди авторов – Генрих Манн, Фейхтвангер, Глезер, Стефан и Арнольд Цвейги; в основном евреи…
Университетские власти не смогли предотвратить размещение студенческого объявления на доске, в котором, среди прочего, требовалось маркировать произведения еврейских авторов как «переводы с иврита». Если бы это была студенческая шутка в пивной, ее можно было бы назвать безвкусной, но как публичная акция это вообще не поддается оценке. У немцев скоро появятся куда более серьезные заботы, чем такие детские забавы.
Обратно в средневековье? С другой стороны, иногда можно разглядеть что-то отрадное в наступлении подлинно нового времени. Но почти никогда в том, что передается из уст в уста. Судя по всему, страсть ответственных лиц к выступлениям не поддается никаким ограничениям, и празднованиям нет конца. Грандиозный фейерверк в Темпельхофе 1 мая; прелюдия к другому фейерверку, предвестие другого «фейерверка» – с бесплатным входом на зрелище, но с последующей оплатой всех расходов…
Людям не нравится видеть все в мрачном свете, они предпочитают содействовать в том, что действительно ценно и может создать будущее, и как хорошо было бы праздновать вместе с единым народом, где все братья. Но это чертовски сложно и практически неосуществимо. Отрицательное отношение многих людей, как это ясно видно, ведет к бесплодному нытью, особенно когда эти люди молоды…
Несколько дней назад я встретился с Рудатом, председателем рабочего совета, который уволил меня. Я потребовал объяснить, в чем меня обвиняют. В итоге он ответил: «Вы занимались марксистской деятельностью». Последующие, довольно скудные ответы на мои возмущенные вопросы звучали невнятно и неубедительно. «С разных сторон» поступили сведения о моих взглядах, среди прочего меня назвали «салонным большевиком». Кто эти «разные стороны», так и не было раскрыто, даже намека не дали. В принципе, люди были правы, что выгнали меня, но их аргументы совершенно не соответствуют действительности, а метод действовать исключительно исподтишка говорит сам за себя.
Ко мне случайно зашел некий Кусиан, один из моих слушателей в народной школе, причем до того, как со мной соизволили побеседовать эти господа. Он поприветствовал меня и выразил глубокое сожаление по поводу того, что курс не будет продолжен. Из комнаты Кусиан вышел с нацистским приветствием. Я отметил это и вполне достойные предложения комитета. Вокруг воцарилось угрюмое молчание. Человеку в форме СА, казалось, стало ясно, что здесь совершена какая-то ошибка, странность и необычность которой он, к его же счастью, можно сказать, уловить не может, потому что иначе бы он не служил в СА.
Невозможно управлять народным движением, опираясь на сложности, и нельзя присоединиться к нему через призму трудностей. Это было ясно как никогда во времена войны. Но действительно ли так сложно ощутить себя немцем – полностью, абсолютно и безоговорочно? Одна лишь мысль о том, что я живу где-то вне Германии, внушает мне глубокий страх.
«День национального труда»1 начинается с хорошей погоды. Приятное тепло, какое-то движение в воздухе заставляют забыть о вчерашней духоте. В Доме учителя громкоговоритель с раннего утра надрывается от военных маршей.
Вчера к нам заходил Эрих Мюллер со своей невестой. Он что-то разузнал и по этому поводу не испытывал особой радости. Но даже и без его сведений все это праздничное мероприятие выглядит устрашающе, учитывая внешнеполитическое положение Германии, которая еще никогда не находилась в такой изоляции.
Раньше говорили: сначала работа, потом веселье. Нынешнее пропагандистское поколение отмечает праздники перед работой. В настоящий момент это выглядит чудовищно в смысле пропаганды. Но надо хорошо знать немцев, чтобы понять, что на самом деле это люди не энтузиазма, а трезвого молчания. Таким образом, создается видимость, которая выходит далеко за рамки реальности.
В нашей деревне тоже намечается свой праздник; его мы и посмотрим.
В полдень на автобусе приехала мама2. Мы второпях поели, а затем отправились на деревенскую площадь, где перед гостиницей Шютце собирались люди. Пожарные, в том числе наш хозяин, пекарь Хинц, в синих воскресных униформах; затем команда трудового лагеря «Лебединый кувшин» в сером. Явилась и женская половина нашего пекаря. Все выглядело непринужденно и мирно. Лесничий важно вышагивал, выставив вперед свой увешанный звездами и лентами зеленый живот. Несколько пожилых мужчин в черных сюртуках и цилиндрах. Из Хеннигсдорфа с шумом подъехали два грузовика со штурмовиками. Четверо штурмовиков верхом на лошадях. В конце концов все построились, и с военной точки зрения наилучшее впечатление по-прежнему производила «Трудовая повинность»[4]. Штурмовики из СА[5] с грубоватыми манерами больше походили на какой-то костюмированный клуб. Построились в каре: СА, пожарные, гитлерюгенд, «Трудовая повинность», последняя – лицом к местному приходу, у дверей которого теперь стоял пастор. Пели «Мы приступаем к молитве»3, строфы которой пастор для верности заранее повторил; последовало громкое вступление и «Отче наш», затем речь о включении рабочего в народ, подобно тому, как раньше был включен революционный средний класс. Знакомая теория продвижения, которая теперь, в отличие от исторической концепции Эрнста Юнгера4, получила широкое распространение. Пастор был еще молод; гладкое, очень бледное лицо, дитя «лучших» сословий с явными признаками учености. Это был скорее немецкий национальный митинг, чем национал-социалистский. Подпевали не очень. На лицах работников «Трудовой повинности» отразилась привычная с давних времен командная тупость, когда вместе со скукой пропускаешь сквозь себя неизбежное и, в сущности, в высшей степени безразличное. Кроме того, деревенская среда слишком спокойна, слишком естественна для экстаза, который находит для себя больше пищи в больших городах. Здесь не образуется масса. Это символично и в то же время вызывает отчаяние у оратора, которому приходится считаться с тем, что он конкурирует с детскими криками и плачем. Здесь бессодержательные слова обнажаются куда явственнее, чем где-либо еще…
После празднования, которое завершилось словами «Се, ныне все благословляйте Бога»5, все выстроились для торжественного марша. Впереди четверо всадников, которые казались самыми веселыми, затем господин учитель6 со своими малютками – на каждом празднике дети одеты всегда лучше всех, – далее отряд девушек из Лиги королевы Луизы7 в васильково-голубом, группа из Союза немецких девушек в коричневом. Они проследовали через всю деревню – к счастью, не бесформенное нагромождение домов, а деревню рядовой застройки, с главной улицей, за исключением усадьбы, которая отделена от остальной части садами и канавами. Здесь приветствовали г-на фон Риссельманна8, который, как говорят, произнес в ответ всего несколько слов, потому что он не оратор.
Больше мы ничего не увидели, так как отправились домой выпить кофе; когда процессия достигла конца нашей деревни, мы с мамой и Джеки вышли из дому, чтобы и им тоже досталась порция этого зрелища. Джеки громко лаял в такт барабану.
Погода стояла чудесная. Вечером направились по тропинке в Вансдорф. Вдаль меж лесов простирались луга и зеленые посевы, удивительно свежие после вчерашнего дождя; нежно-зеленые березы и ивы, цветущие клены. В оврагах бурно цвели желтоголовники. Видели оленей – вообще, здесь, под Берлином, необычайно много дичи. Лес весьма разнообразен и красив благодаря полянам и просекам; старик Риссельманн, дядя нынешнего владельца, очень хорошо за ним ухаживал и заботился ради дичи. Нашу собаку можно вести по лесу только на поводке, у него разыгрался нешуточный охотничий азарт. Он станет отличным следопытом, выносливым и терпеливым.
Отсюда можно было наблюдать за фейерверком в Темпельхофе, который, должно быть, получился просто грандиозным.
Утром состоялось торжественное открытие библиотечной школы в Берлинской государственной библиотеке. Комитет в составе моего начальника, доктора Визера, маленького доктора Вольфганга Херрмана и «Лепида», доктора Энгельгардта, по сути, без каких-либо действий с моей стороны сумел включить меня, паршивую овцу, в преподавательский состав этой школы, что вообще-то грубо противоречило моему увольнению, потому что здесь, в качестве учителя, я могу нанести гораздо больше «марксистского» вреда будущему поколению, чем в самой библиотеке.
Видимо, я должен поблагодарить доктора Херрманна за чересчур высокое мнение обо мне и за его попытки сохранить меня в профессии и, не в последнюю очередь, доктора Визера – за желание избавиться от меня более или менее приличным образом. В конце концов, нет никаких сомнений в том, что он хочет от меня избавиться, пусть даже с помощью такого вот повышения по службе. Я слишком сильно обидел его своим постоянным неприятием его комплекса Германа Вирта9, к которому в последний момент добавился еще и комплекс национал-социализма. В памяти всплывает наш с ним разговор, состоявшийся летом прошлого года, когда после поездки в отпуск я вдруг обнаружил, что он, незадолго до этого призывавший своего кумира Вирта как можно дальше дистанцироваться от национал-социализма, теперь, как оказалось, сам исповедует нацистскую идеологию. После того как он весьма подробно изложил мне свою точку зрения, я просто спросил, почему же он тогда сам не вступил в партию, на что он, заметно смутившись и все больше волнуясь, уклончиво объяснил, что якобы не может этого сделать. Я ответил, что не понимаю: если бы я был так в этом убежден, как он только что сам меня уверил, ничто не могло бы помешать мне заявить о своей открытой поддержке этого дела. Более того, ему ведь уже ничто не угрожало, поскольку закон, запрещавший государственным служащим вступать в НСДАП10, был отменен. Он не может, твердил он, все еще не может «сделать это» – из бог знает каких туманных побуждений.
Заседание протекало не слишком празднично. Аудитория из двух десятков девушек и трех-четырех юношей, похоже, была настроена критически. Д-р Херрман, балансируя на цыпочках за кафедрой, огласил директивы – речь шла, разумеется, о гляйхшальтунге[6]. Доктор Визер, выступавший после него, вновь высказал одну из своих любимых идей: когда перед ним сидят молодые девушки, он уже давно говорит только об уборке дома, готовке, огороде и рождении детей: «Когда копаешься в огороде, забываешь о чем угодно, а порой просто обо всем!» Девушки взирали на него с удивлением…
Обратно ехали с Шенингом, который будет читать лекции по этнографии и, как и я, начнет завтра.
Поприветствовал старых знакомых: Вилькенса, доктора Тренша, доктора Рихтера, госпожу Негт/Хайе11.
Происходит гляйхшальтунг профсоюзов12. Рабочие промолчат. Напротив, НСДАП13 сделает многое, чтобы привлечь их на свою сторону. НСДАП – мастер в этом и в своем искусстве настойки масс против всех бывших партий, не исключая и КПГ[7]. Прежде всего, она сообразила, что демократически организованную массу очень легко одолеть, как только отрезано руководство, особенно если это не «руководство», а скорее просто функционирующая администрация. В любом случае, из этого можно извлечь много уроков. Решающим моментом является политика, которая в конечном итоге будет иметь значение даже при самом искусном массовом воздействии. Кстати, «руководство» действительно есть, по крайней мере, оно выглядит таковым, и в каком-то смысле дует свежий ветер. Но все идеальное сомнительно, то есть та же политика. Ух уж эти поездки в Рим…
Странные слухи приходят из России14. Неизвестно, как теперь быть. Поговаривают о политических последствиях для СССР со стороны Германии. В то же время Германия изолирована больше, чем когда-либо прежде. Естественная общность интересов с пролетаризированными странами так же хороша, как и иллюзорна.
Сегодня остался дома. Грета сообщила, что на сегодня и завтра я «заболел», и мы рады побыть вместе. Однако после многих дней прекрасного самочувствия я вдруг чувствую, что мне это надоело, полное истощение, коллапс, как в прошлом году в Граале.
Весь день простояла великолепная майская погода, было очень тепло, над местностью висела легкая дымка. В обед и ближе к вечеру ходил в лес, видел много оленей… кругом царит неописуемое спокойствие.
После обеда вычитал кое-что у Бауэра15 в его романе «Человек переехал в город» (Ein Mann zog in die Stadt). В целом неплохо. Однако временами Бауэр поддается писательскому тщеславию и допускает ошибки в выражениях, например, говорит о сумках, которые «клювами ранят лицо рыночной площади». Если он избавится от таких глупых манер, из него может получиться что-то стоящее. Пока же он неуверен, иногда не знает, с какой точки зрения вести повествование. Он способен сменить точку зрения в середине предложения, и это может выглядеть эффектно, но на деле лишь выдает его неопытность. Стоило бы больше внимания уделять ремеслу, которое у самых талантливых часто превращается в рутину, доступную любому ученику парикмахера. У честных писателей, как Бауэр, стиль портится, когда они пытаются сделать из природы больше, чем в ней есть, полагая, что иначе читатель «увидит» слишком мало или недостаточно ясно. Это совершенно ложное тщеславие. Профессиональная литературная критика в этом отношении испортила всю писательскую среду, и возникает вопрос, могут ли авторы, избалованные таким образом, вообще воспринимать критику, прежде чем научатся писать на хорошем немецком. То, что сейчас запрещенный Тухольский[8], который, как и его духовный предшественник Гейне, в политическом плане никуда не годится, осмеливается указывать таким величинам, как Цвейг16 и Тисс17, на их языковые ошибки, – большая редкость. Такой человек, как Стефан Цвейг, несомненно, произвел разрушительный эффект, и Франк Тисс[9] с его сильным влиянием на молодежь в этом смысле не лучше, особенно там, где он становится «философом». Вот и выходит напрасный вздор. Если уж кого-то и запрещать, я бы занес в черный список его, а также Флаке18, наравне с их еврейскими коллегами; ведь их новомодный способ представлять реальность как некий конкурс духовной красоты, подобно автомобилям или дамам, столь же невыносим, как и интеллектуальное вырождение других, о котором сейчас так много шума[10]. Это можно назвать одним словом, для которого, правда, нет немецкого эквивалента: снобизм.
Существует, однако, и снобизм варварства, и совершенно непонятно, что хуже. Одно явление порождает другое, в то время как при наличии некоторого терпения можно уверенно сказать, что все дельное и хорошее в народе не заботится ни о снобизме, ни о варварстве. Имена, которые некоторое время были на устах у всех, зачастую справедливо забываются. Нацистская кампания против «литературного» наполнена наивной переоценкой духа; она характеризуется тем, что, хотя и оказывает влияние, но не обладает настоящим руководством. В действительности она используется более реальными силами, превращаясь в помощника и слугу политической теологии. Этот процесс сегодня все более укрепляется среди тех, кто стремится реализовать планы, вполне совместимые с такой теологией. Что касается «духа», его положение выглядит закономерным, так как он согрешил против самого себя, подобно аристократии до Французской революции. Это можно проследить даже на примерах таких честных людей, как бывшие пасторы Никиш19 и Петрас20, а также Эрнста Юнгера, некогда воина. В их среде веет гораздо более чистым воздухом, но миазмы больного духа не полностью исчезли и у них.
Иными словами: даже они не вполне способны формировать реальность в духе и истине. Так или иначе всегда, возможно, неизбежно проскальзывает то, что может привести к сектантству, даже у самых талантливых всё в конечном счете остается в пределах литературы. А литература, даже при лучшем исполнении – невольно приходит на ум это выражение – становится конвейерным товаром, готовым изделием, по крайней мере в своем воздействии. Такой продукт быстро утрачивает свои качества и при длительном использовании становится поношенным. Это неизбежно. Конечно, причина лежит глубже, чем в самих авторах; она кроется в общем состоянии нашего современного мира.
Напротив, в сфере политического действия личности вроде Гитлера и Геббельса, особенно первого, производят впечатление людей, способных не просто описывать, а формировать реальность. Полагаю, сегодня Гитлер должен рассматриваться как человек, который сумел выделить ту сторону действительности, из которой можно что-то вылепить. В определенном смысле здесь можно говорить о своеобразном «гении» политической интуиции. Если этот «гений» становится роковым, то лишь потому, что он с поразительной точностью отражает кризисное время. Гитлер действительно уловил многие потребности своего времени и выражает их самым доступным для масс языком. Его влияние объясняется тем, что он делает это настойчивее и громче других.
В отличие от него, такие люди, как Никиш, сосредотачиваются не на потребностях, а на политической необходимости, и в результате это не вызывает у публики восторга. Хотя подобные фигуры, как он и Эрнст Юнгер, могут стать пророками и провидцами, судьба пророков такова, что слушают их самое большее с холодным уважением, и то лишь в том случае, если они правы в десяти случаях из десяти…
Вчера мой первый урок в библиотечной школе прошел вполне успешно. Как ни заманчиво, но хочется все бросить…
Перспективы «Триумвирата» оказывать решающее влияние на назначение новых сотрудников в Берлине значительно сократились. Очевидно, ситуация гораздо сложнее, чем предполагал доктор Херрманн. Округа сохраняют свою независимость, и для достижения каких-либо результатов приходится полагаться на изобретательность и ловкость самих заинтересованных сторон. Даже маленький доктор Херрман, несмотря на свою активность, не добился ничего значительного; все остается расплывчатым и зависит от неопределенных обстоятельств. Во всяком случае, многое вновь идет по каким-то подпольным каналам, которые, по-видимому, не в состоянии перекрыть никакая революция.
Утром небо было похоже на прозрачный шелк. По нему плыли небольшие облака. Вчера вечером приехали Хайнц и Илона21, сегодня утром – Вальтер22 и Гертруда с их Ролли; вчера все добирались до канала на лодке. После обеда мы снова отправились обратно. Разразилась гроза, и полил сильный дождь. Вечером еще несколько раз прогулялись на свежем и прохладном воздухе.
Вчера доктор Херрман появился в Шпандау и спросил меня о Центральном институте. Я предложил навестить его там после того, как он возьмет это на себя. Но все висит на волоске, все более неопределенно, чем когда-либо.
Постоянно прихожу к выводу, что своим увольнением, прямо или косвенно, обязан Визеру. Сейчас он относится к этому вопросу отстраненно, ему это явно неприятно.
Контраст между этой тихой, открытой местностью с ее широкими просторами и людьми в городе, которые гоняются за выгодными должностями, чаще всего оказывающимися миражом, – этот контраст поразителен. Отсюда, издалека, городская суета кажется мне наполовину смешной, наполовину призрачной, как погружение в безумие. Куча картошки обладает большей реальностью, чем вся эта каменная громада, и все же там живут миллионы людей. В этот самый момент там, возможно, тысячу раз совершается акт зачатия. И это тоже кажется призрачным, нереальным: все происходит как будто слишком громко, с акустическим усилением, хотя по сути должно быть тихим.
То, чему мы предаемся, не романтика, а трезвое определение и измерение пропасти, разделяющей культуру и цивилизацию. Культура – это регламентированный человеком ландшафт, упорядоченная и умиротворенная природа, ибо природа, предоставленная самой себе, лишена откровений, омерзительна, бесчеловечна и, можно сказать, почти безбожна. Из шиллеровского «Die Welt ist vollkommen überall, wo der Mensch nicht hinkommt mit seiner Qual»[11] следует лишь то, что Шиллер понятия не имел о природе без вмешательства человека. Вероятно, я совсем не то имел в виду, но какое-то неверное представление в этом есть.
Опять же парадоксально, что эти гигантские города в свою очередь выглядят как обратная сторона того, что возникает в результате чрезмерного накопления и чрезмерной активности людей, как своего рода девственный лес человеческой организации. Этот девственный лес должен быть когда-то вырублен, как и подлинные девственные леса.
Причины моего увольнения стали еще более очевидными. Истинным вдохновителем был и в самом деле мой шеф, который умело вел двойную игру и ведет ее до сих пор. Мое прошение привело к беседе между ним и бургомистром Штритте24, а также к беседе между последним и мной. Бургомистр посоветовал обратиться с жалобой в полицейское управление. Из всего этого могу сделать вывод, что доктор Визер выдал меня за своего рода национал-большевика, а все нижестоящие могут с ведома доктора Визера или без такового выбрать вариант «марксистская деятельность», более подходящий для производственного совета. Вероятно, сам он едва ли будет в курсе. Отчасти он согласился, отчасти помог, остальное довершило его заявление, поскольку в нем говорилось, что он несколько месяцев «боролся» со мной, дабы обратить меня в национал-социализм, к сожалению, напрасно; комиссар ведь тоже поставил восклицательный знак.
Лживая натура доктора Визера проявилась во всем блеске. Ведь за мой счет он основательно подчистил собственную репутацию…
Дождливое воскресенье, хорошая «картофельная»[12] погода. Вчера были в Берлине у Ганса Хеннеке и Герды; они тоже живут в подвешенном состоянии и не знают, как быть дальше. Прежде всего, они хотят пожениться. Раньше они не могли этого сделать по экономическим причинам, потому что иначе бы Герду уволили. Теперь она рискует потерять работу, если продолжит жить с Гансом без брака, или, как выразился ее ответственный сотрудник, молодой чиновник, если она продолжит жить с ним в «комбинате»… Мы долго смеялись над этим чудесным неологизмом[13]. В любом случае, вполне возможно, что Ганс, как журналист, что-нибудь сейчас придумает. Он послал сонет о Вагнере в Völkischer Beobachter. Вместо «Зиг хайль» подписал его «С совершенным почтением», добрая душа, что, судя по всему, неправильно[14].
Мышеловка, которую я купил вчера, отлично себя зарекомендовала. Однажды вечером она одну за другой прихлопнула трех мышек, упитанное состояние которых доказывало, что перед смертью они прекрасно питались. Преимущество ловушки в том, что, быстро защелкиваясь, она избавляет зверьков от ненужных мучений. Теперь ночному буйству, вероятно, придет конец. Весь этот шум и суета уже порядком надоели.
Как видно из подобных мелочей, это половинчатая революция в типично немецком духе со своим «католическим» гляйхшальтунгом, который внутренне означает очень мало и лишь имитирует направление, которого на самом деле не существует. Эта революция в своем официальном облике показывает все, что могло бы быть второстепенным, отступлением или в лучшем случае более поздним итогом немецкой революции. Силы сверху и снизу имеют чисто внешнее соответствие, а по отдельности у них все по-другому. Снизу творятся самые разные вещи, которые выглядят как подлинные революционные настроения и имеют смысл. Сверху этого не видно. Только власть, власть. Власть однажды встанет на глиняные ноги и уже сейчас стоит на глиняных ногах: безвыходное положение во внешней политике, отсутствие таких мер во внутренней политике, которые означали бы подлинную ориентацию на социалистическую цель, на отмену частной собственности. А при словесной расплывчатости такого не произойдет. Вместо этого – культ личности и дорогостоящая коллективизация не там, где надо, например, если речь идет о «Трудовой повинности».
В результате ни один человек, который не находится в состоянии алкогольного опьянения и не лишился рассудка, не знает, во что ему верить. Грудь буржуа вздымается, и в то же время ему не по себе и приходится уступать, где только можно, лишь бы чувствовать себя в безопасности. На днях видел роту рейхсвера – сплошь молодые парни, – возвращающуюся с тактических учений на местности. Все задорно пели, впереди шел лейтенант, на вид едва ли старше своих солдат, ничем от них не отличающийся, кроме своих значков; этот парень, который первым бросается в грязь, чтобы показать хороший мужской пример сослуживцам, пел во все горло. Такое зрелище не могло не радовать и странным образом, можно сказать, «по-большевистски» контрастировало с подтянутостью и подчеркнутой элегантностью многих офицеров СА.
Если бы внезапно воскресший солдат Великой войны очутился в новой Германии, то обнаружил бы своих потомков и наследников в этой и, надеюсь, во многих других ротах рейхсвера; если бы он увидел штурмовиков СА, он бы, по крайней мере, спросил, не оккупирована ли Германия итальянцами или Иностранным легионом.
Коллеги с некоторым трепетом относятся к требованиям национал-социалистов, которые теперь становятся все более очевидными. Ориентация на народ в целом выдвигает серьезные требования, которые становятся неприятными даже для тех, кто искренне приветствовал новый режим или, скажем так, относился к нему доброжелательно. Классовое сознание заявляет о себе сверху и противится тому, чтобы пожимать руки всем подряд на производственных собраниях. Что ж, стать «народом» братьев не так-то просто, и соответствующие «сестры» – не самое легкое препятствие на этом пути. Мужчинам проще с этим свыкнуться. Женщины переживают внутренние баталии, которые можно было бы считать делом привычным, если бы дамы, благодаря своему упорному и столь же аполитичному характеру, раз за разом не выбывали из строя.
Разговоры до переворота: № 1. С коллегой-женщиной определенно буржуазного, грубо немецкого националистического толка с либеральным привкусом.
«Почему вы голосуете за нацистов?» – «Потому что надеюсь, что они прижмут к стенке коммунизм и вообще всю эту мешанину из социалистов. Знаете, я хочу вновь почувствовать себя такой, как есть…» – «То есть, – перебил я, – дамой из хорошего общества, которая ездит отдыхать в Аббацию25». – «Именно так, я хочу, чтобы все было как раньше!» – «У вас, – замечаю я, – явно выраженное классовое сознание». – «Конечно, – непринужденно отвечает она, – будь я работницей на мыловаренном заводе в Берлине, я бы, наверное, проголосовала за Тедди Тельмана, тогда я точно была бы коммунисткой». – «Вы стали бы довольно отчаянной коммунисткой», – говорю я, и она кивает. На мгновение мой взгляд задерживается на ней; она всегда была прекрасной коллегой, и мы отлично ладим с ней.
«Вспомните наш разговор через десять лет», – серьезно говорю я. «Возможно, – говорит она, пожимая плечами, – но шанс есть».
Разговор № 2 с другой коллегой, которая происходит из полусельской среды и пользуется всеобщей любовью, хотя у нее есть склонность к экзальтации. Мы также хорошо ладим друг с другом. «Ну, так за кого вы проголосуете?» – спрашиваю я ее однажды. «О господин Штрезау, – говорит она, разминая руки, – за кого проголосовать? Когда вижу своих мальчиков на Зеебургерштрассе, я всецело за коммунизм». – На Зеебургерштрассе проживает много молодых коммунистов, некоторые из них – прекрасные ребята, я знаю кое-кого из них. «Ну, так проголосуйте соответственно!» – «Да, но…» – «Но что?» – спрашиваю я, и меня уже разбирает смех. «О, я все еще не знаю! – говорит она, – Никак не выберу между советской звездой и свастикой!» Два дня спустя: «Вчера вечером была на митинге нацистов на стадионе, – говорит она, – вы бы это видели: как все получилось, такие подтянутые, крепкие ребята!» – «Так вы собираетесь голосовать за Гитлера?» – спрашиваю я. «Да, когда я вижу это вот так, господин Штрезау, то не могу иначе!» Позже опять спрашиваю у нее: «Кого же вы выбрали?» – спрашиваю я. Она смотрит на меня с некоторым смущением, но с открытыми голубыми глазами. «Я выбрала Гитлера, – говорит она. – Вы очень на меня сердитесь?»
То и дело приходится читать о митингах представителей правительственных учреждений, например, только что прошел митинг сотрудников министерства юстиции – обсуждался вопрос о том, что революция не желает быть «мелочной» в преследовании инакомыслящих. На самом деле такой мелочности, какая свойственна людям, не избежать, и это было бы даже не так существенно, если бы атмосфера, не терпящая никакой критики, не поощряла бы такую «мелочность». Никакого принуждения «быть не должно»; на самом деле одна из сторон осуществляет принуждение, которое грозит уничтожить последние остатки протестантских настроений. Но в то же время, поскольку в Германии все запутано в противоречиях, руководство явно стремится сдержать давление снизу, которое, вероятно, отчасти носит вполне реалистичный характер и не имеет ничего общего с нордическими, германскими или прочими благочестивыми лозунгами, а является просто разновидностью большевистского давления. «Нападения» членов НСБО на предприятиях, которые даже привели к их закрытию, как и предполагалось, – это о многом говорит.
Но в Германии всегда было так, что истинное революционное содержание, то есть требование протестантской свободы, превращалось руководством в догматику, в авторитет «власти», причем с помощью определенного словесного фетишизма. Вот что произошло с крестьянами при Лютере или с рабочими при Эберте и Носке, и бог знает, что будет дальше. Мир сейчас в тяжелом положении, и мы видим, что снова наступает XVII век. Век Тридцатилетней войны…
Радиослушатели озвучили свои пожелания. Они хотят веселых развлечений, как можно больше музыки и танцев.
Геббельс в своих «золотых словах» заявил, что театр, наряду с героической, бесчувственной патетикой, должен культивировать и более легкие развлечения, иначе люди перестанут туда ходить. Таким образом, героическая патетика и оперетта.
Комиссар в Шпандау запретил мне «побочную деятельность», то есть преподавание в библиотечной школе. Наше положение становится угрожающим. Скоро я больше не смогу смотреть на эту сволочь.
Мы были в саду, в «нашем» саду, который нам еще даже не принадлежит, а, в силу этой несостоятельной концепции частной собственности, «принадлежит» господину фон Риссельману, хотя лично ему все равно, обнесем ли мы или кто-либо другой его забором. Мы с сомнением посмотрели на несколько дубов, на набухшие почки на ветвях.
Вся эта история с участком и домом оставила у меня впечатление, что всякий, кто оказывается рядом с деньгами, становится мошенником. Вдруг перестаешь видеть вокруг честных людей.
Вот, например, тот же господин Фольман, член партии, которая борется с «процентной кабалой», предлагает «ипотеку» в 5000 рейхсмарок под 6,75 % с выплатой 98 %. И все это с единственной целью – поправить свои собственные дела. А партайгеноссе Хельген поспешит согласиться на это и заключить еще несколько сделок.
Сегодня, несмотря на запрет, я продолжил свой курс в библиотечной школе. После занятия проконсультировался с профессором Фрицем26, который, как обычно, пребывал в растерянности. Затем появился д-р Херрман и в аудитории библиотечной школы сразу же принялся за дело, обрушившись с гневом на Визера, который совершил глупость, негласно назвав Херрмана «национал-коммунистом». Кроме того, по словам Херрмана, Визер подозревал и других коллег, в том числе Шустера27. Херрман отпускал по адресу Визера крайне резкие словечки, из которых самым объективным и, кстати, довольно точным было «вредитель». Кроме того, студенты библиотечной школы жаловались на манеру преподавания Визера.
И если бы я захотел, то мог бы добавить еще кое-что. Но в этом нет необходимости, достаточно того факта, что Визер замышляет против Херрмана, чтобы усыпить его бдительность. В лице этого остроумного паренька он заполучил соперника, равного ему по сообразительности и энергии. Однако опасность для Херрмана заключается в том, что он может стать слишком уязвимым, а еще в инстинктивной хитрости Визера, которую невозможно просчитать. Шанс Херрмана на самом деле заключается в склонности Визера к несдержанности. Херрман явно хочет мобилизовать различные инстанции; в любом случае он намерен «утопить» этого человека.
Уже сегодня мы можем предвидеть, что из этих нацистов, которые, по сути своей, являются национал-демократами, возникнет радикальное ядро, которое после войны будет играть роль СДПГ, а та в своих отношениях с национал-демократами будет играть роль КПГ по отношению к социализму большинства. Оппозиция станет, возможно, еще более острой, а задача – более трудной, поскольку НСДАП обладает силой, которой СДПГ никогда не имела, а если б имела, то не использовала бы. Выразителями этой оппозиции будут нацисты в правительстве, находящиеся в тесном контакте с реакционерами, и сами реакционеры, прежде всего церковь; с другой стороны, части СА и СС, бывшие коммунисты, национал-большевики и – большой знак вопроса! – рейхсвера. Революционно настроенная часть нацистов на данный момент является наиболее значимой, поскольку обладает большим интеллектом на фоне других. Коммунистам придется извлечь уроки из своих прежних глупостей.
В Берлине будет воздвигнут гигантский памятник «Труду»28. Работа только начинается. Это демократия в ее крайнем вырождении.
Весь день шел дождь. Утром мы с Гретой поехали в город, зашли в «Цунтц»29, где встретились с мамой. В обед Грета поехала в Берлин, чтобы повидаться с Хайнцем и Илоной.
После обеда Визер занимался со мной, просматривая списки и обращая особое внимание на старомодную безвкусицу. Потом он заговорил туманными и какими-то одержимыми намеками о тяжелых битвах, конечно духовных, «с Римом».
В списке – это был список книг из госпиталя – обнаружился неизвестный автор по имени Руст, книга называлась «Дорога во тьму» (Der Weg ins Dunkel), по-видимому, роман. На собственное шутливое замечание, не министр ли это культов30, Визер многозначительно кивнул и зловеще произнес: да, да, дорога в Рим. Поразительно, что Визер выражает антиримские настроения не из протестантских побуждений, а из «нордического» сектантства, романтизма, который, как и большинство современных духовных движений, несет в себе печать эклектизма. Однако именно поэтому романтизм становится столь жестоким и фанатичным: ему недостает подлинной жизненной силы, что ставит под сомнение саму суть романтических идеалов. В отличие от этого, подлинный романтизм наполнен духом и возникает из искренних связей – из народных традиций и живописности.
Но с одержимыми севером людьми все обстоит иначе. Они утратили способность находить реальные связи и ищут их в неконтролируемом, будь то в доисторическом или исключительно духовном. Оба этих подхода одинаково лишены жизни и глубины. Когда у людей исчезает «кровь» – как символ жизненной силы и способности к духовному или физическому деторождению, – они склонны превращать эту «кровь» в метафизику. Временные переживания и чувствительность, которые, по крайней мере, были характерны для Вакенродера31, постепенно исчезают, уступая место фанатизму. Дервишизм таких людей, как Визер, Вирт и им подобные, вызывает крайнее отвращение. Их крайняя одержимость лишь подтверждает отсутствие подлинной связи с реальностью и жизнью, что делает их идеи и взгляды поистине пугающими.
В Государственном театре была поставлена пьеса «Святой Криспин» покойного Пауля Эрнста32. Старику не суждено было дожить до этого события, хотя такая постановка – не более чем дань уважения автору. Здесь человек, испытывающий недостаток творческого сока, нашел спасение в классической «форме», и это всегда достойно уважения, хотя и не выходит за рамки реабилитации.
Грандиозный день гитлеровской речи33. В ней он делает сдержанные выводы. Отметил, насколько опасно положение Германии. Признал Версальский договор, но на паритетных началах. Поскольку в игре наций речь идет не о справедливости, а об интересах, эта словесная дуэль остается несколько академической, и прежний политический курс будет продолжен. Ничего другого на данный момент не остается; quod erat demonstrandum[15].
Воскресенье… Прогулял работу в пятницу; гуляли долго и в полной мере насладились этим днем. Очень часто возникает острая необходимость проветриться. С 1 июля, вероятно, буду «наслаждаться» постоянным отпуском, если только не произойдет ничего непредвиденного. В принципе, был бы счастлив, если бы такого поворота не произошло, вопрос лишь в том, на что жить дальше. Был принят закон о доносах34, согласно которому заведомо ложное обвинение считается уголовным преступлением. Все скатывается к полной анархии, каждый готов укусить того, кто рядом…
Визер пытается сместить Херрмана, а тот хотел бы «обезглавить» Визера. Представители других кругов, например книготорговцы, атакуют обоих одновременно. Книжная торговля переживает не лучшие времена. «Ненемецкая» интеллектуальная собственность весьма популярна, а немецкую или ту, что называет себя немецкой, никто не покупает. В одной из австрийских левоцентристских газет появилась статья о докторе Визере, в которой его очень метко охарактеризовали как перебежчика. С другой стороны, в национал-социалистской газете расстроились из-за доктора Херрмана, потому что тот однажды очернил Гитлера. На самом деле, в коллективном обзоре политических книг он однажды назвал «Майн кампф»35 Гитлера книгой, в которой нет ни одной оригинальной мысли. Доктор Визер пребывает в апокалиптическом настроении и вчера заявил, что закончит так же, как я. Он явно напуган. Да уж, кто роет яму другому…
Создается впечатление, что это «пляска святого Витта»[16] тех, кто открыл свое немецкое сердце только в прошлом году. Вместо того чтобы твердо стоять на своем, эти управляющие народным образованием работают друг против друга. Дело в том, что все народное образование, по крайней мере его ведущие умы, не проявило и следа того духа, который необходим сегодня. Народное творчество также повисло в воздухе и не имело оправдания в вере, да и не могло иметь, согласно своей традиции. Этот недостаток можно было отнести к положению дел в целом, и поскольку духовное не было делом национального движения, народное образование все же соприкасалось с «левыми» силами народа. В последнюю минуту оно рассматривало возможность исключения (см. В. Хофманн и д-р Беер36), но вполне возможно, что все народное творчество будет поглощено водоворотом и просто погибнет. Прежняя форма не может быть сохранена ни при каких обстоятельствах, а новой пока нет.
С самого начала у меня возникло ощущение, что здесь что-то не так. Когда я изредка намекал на это, в ответ мне либо удивленно пожимали плечами, либо проявляли явное недоумение. Старшее поколение вообще не понимало, о чем идет речь; у них просто не было чувства вакуума, в котором они находились. Все зависело от уровня личной культуры или, как в приграничных районах, от естественной боевой позиции, когда речь шла о чем-то полезном и конструктивном. Однако неясный и невидимый контакт отсутствовал. Связь, выходящая за рамки профессионального общения, позволяла бы и требовала индивидуальности и духовного лидерства через общность.
Молодежь же хорошо понимала эту ситуацию. Их дискуссии сначала были плодотворными, но постепенно сошли на нет, в то время как организационно активная группа В. Хофманна выражалась лишь бессмысленными фразами.
Визер сейчас, когда ему, кажется, угрожает личный риск, представляет собой почти жалкое зрелище. Когда я в прошлом июле или августе задал ему вопрос, почему он не вступает в партию, он отказался, смущенно, но решительно. Это было бы естественным шагом, он мог сделать это тогда и был бы сейчас в безопасности. Вступить в партию сейчас он менее способен, чем когда-либо, хотя он делал пропаганду для Гитлера так, как ни один нацист не смог бы лучше, или, скорее, не захотел бы, потому что с умением у него были проблемы из-за его страха перед окончательными обязательствами. Теперь он близок к тому, чтобы погрузиться в своего рода совершенно анархическую оппозицию, что, конечно, окончательно выведет его из строя. Он анархическая натура, он действует как сорняк. Сколько их таких…
День пролетел довольно незаметно, если не считать визита к адвокату Легарту37, еще юному сыну советника по делам строительства, чей красный нос производит столь пугающее впечатление в моем строительном деле. Но лучше уж такая солидная «колба», чем лишенная всякой плоти элегантность господина Хельгена, носом которого можно было бы побриться, правда, не избежав коварных порезов. Легарт и его партнер, седовласый адвокат, похожий на сенатора, хотят наладить отношения с этими мошенниками, архитектором и подрядчиком, чтобы в дальнейшем мы могли отделаться от этих негодяев-банкротов.
В результате Грета вновь обрела надежду, несмотря на наше весьма шаткое положение. Две соломинки, доктор Херрман и доктор Визер, к которым я должен был привязать свои невидимые веревки, могут в одночасье сломаться. Партия сейчас демонстрирует недоверие к массовому притоку, и это правильно. Геббельс выразил это довольно резко, говоря о «разгуле буржуазии» и тому подобном, что хорошо характеризует ситуацию. Теперь он еще сильнее подчеркнул «революционный» аспект, в то время как Гугенберг радовался росту цен на сливочное масло38. Тем временем в Мюнхене за завышенные цен были арестованы 220 лавочников.
По улицам под барабаны маршируют солдаты. В Киле Гитлер вновь подтверждает нашу любовь к миру39, и хочется надеяться, что он говорит серьезно, хотя бы потому, что ему необходимо подтвердить любовь к миру.
Французы тем временем объявили предложения по разоружению неприемлемыми. Пакт четырех держав40 пришелся не по вкусу Малой Антанте41, и, как следствие, он также имел свои отрицательные стороны для Франции.
Политика и реальность – два почти противоречащих друг другу фактора. Истинное в народах так или иначе представлено в их лидерах – но лишь представлено, и этого недостаточно.
Вчера, на 70-летие мамы, собралась вся семья. Завязался разговор, который перешел или, скорее, свернул в политическое русло – я говорю «свернул», потому что, учитывая присутствие дяди Эрнста, была дана установка избегать политических тем, чтобы дядя не рисковал лопнуть от злости. Этот поворот, как и следовало ожидать, привел к ожидаемому результату: дядя Эрнст, конечно, не лопнул, но был близок к этому, и он сам предотвратил дальнейшее, восприняв одно из высказываний на свой счет и запретив любые намеки на неуважение к своей персоне. После этого наступило неловкое молчание, а затем перешли к более безобидным темам, которые, однако, своей бесплодностью навевали скуку и утомляли, как песчаная дорога по пустынной местности в душную погоду.
Дядя Эрнст принадлежит к тем людям из правых партий, которые хотели бы дать Гитлеру «шанс» и верят, что фюрер либо набьет себе шишки в сложном искусстве управления, либо потерпит крах, доказав свою несостоятельность, после чего можно будет вернуться к обычному порядку вещей.
Мы с Гретой не сели в последний автобус, который отправляется в Шёнвальде в семь часов вечера, и предпочли прогуляться пешком от Йоханнесштифта. Ночь выдалась довольно светлой, и прогулка была приятной. В десять часов утра Грета уже отправилась в Шпандау.
Я приехал в Шпандау на велосипеде только в полдень; до этого меня раздражали звуки губной гармоники, на которой играл мальчишка из гитлерюгенда, расположившийся у деревенского пруда с группой своих сверстников. Он сыграл партийные марши, а затем старинную – «Puppchen, du bist mein Augenstern»42. В какой-то момент, – признаюсь, я не мог поверить своим ушам – зазвучала «Марсельеза», и это, наряду со всем остальным, дало точное представление о том, в каком смятении мы сейчас живем.
Сегодня утром Визер появился в библиотеке с лицом человека, ожидающего неминуемой казни: отчасти страх, отчасти покорное изнеможение, отчасти страдальческое терпение. Мне стало почти жаль его…
В читальном зале появился ученик в форме гитлерюгенда – невероятно яркий юноша, свежий, здоровый и с тем искренним взглядом, который одновременно и наивен, и подлинен, и обезоруживает своей абсолютной чистотой. Ему было дано задание провести сравнение между произведениями Томаса Манна или Герхарта Гауптмана, с одной стороны, и «Гётцем» Гёте – с другой. Замысел педагогов был ясен: использовать самый испытанный и проверенный «сравнительный» прием, чтобы очернить двух живых людей. Но что такое Томас Манн для шестнадцатилетнего подростка! Я дал ему «Флориана Гейера» Гауптмана[17].
Вчера один из студентов библиотеки сообщил следующее: профессор Фриц объявил в пятницу, что я не смогу продолжать курс по художественной литературе и что он будет вести его сам. Официально меня об этом еще не известили, и Визер, который, конечно, был в курсе, тоже ничего мне не сказал. Интересно, когда они сочтут нужным сообщить мне об этом. Я так устал от всего этого.
Кстати, похоже, взорвется вся национальная система образования, которая, разумеется, по своей природе является «скомпрометированной».
В этом отношении мой случай может лишь предвосхитить то, что может произойти с каждым. Образование – это роскошь, и, как следствие, появляются слухи о том, что библиотеки должны быть ограничены политической литературой, а все остальное будет делом книготорговли и библиотек. Книготорговля играет значительную роль в «Кампфбунде» и имеет частный капиталистический интерес в удушении публичных библиотек. Что ж, пусть они оставят свою чушь себе.
Ганс Гейнц Эверс со своей книгой о Хорсте Весселе43 стоит на своем и борется ради заслуг (заработка), выдвигая на первый план мать Хорста Весселя. Даже в Neue Literatur44 весьма резко отозвались об этом охотнике за конъюнктурой. N.L. подтвердил, что г-н Вальтер Блём45 не чувствует конъюнктуры, оправдывая это своей «интеллектуальной инертностью». В целом N.L. г-на Вилля Веспера46, по крайней мере, демонстрирует нечто похожее на порядочность и мужество, что стало редкостью в наши дни, несмотря на всю его непримиримость и его собственную «браваду».
Мои коллеги выйдут сегодня днем. Также ожидаем Хайнца и Илону.
Вчерашний воскресный день выдался приятным, но без Хайнца и Илоны, которые, вероятно, уплыли с Вальтером. Мюллер был похож на лист бумаги из-за внутренних потрясений в его аскетическом теле. Мальчику давно пора прийти к Реку, который, надеюсь, его покормит.
Из библиотечной школы по-прежнему никаких новостей. Визер тоже ничего не сказал. Сегодня появился мой предполагаемый преемник, доктор Мюллер, до сих пор работавший ассистентом у Германа Вирта. Он совсем не нордического склада, в его глазах есть что-то коварное.
В отделе кадров мне дали возможность подать жалобу. Поскольку мне больше нечего терять и не нужно соблюдать какой-либо такт, я собираюсь так и поступить, но большого значения это иметь не будет.
Нынче вечером пришел Эрик Вилькенс47 с новостью о том, что профессор Фриц объявил о моем завтрашнем возвращении. Вот так, вот так. Я уже не в том состоянии, чтобы раздражаться или даже расстраиваться.
Сегодня я подал свою жалобу Утешу в отделе кадров, который внимательно изучил ее и обещал передать дальше.
Долго беседовал с Вилькенсом. Он умный мальчик, уравновешенный и образованный, с чувством юмора и определенной человеческой глубиной и зрелостью.
Визер вновь начал от меня отдаляться. Значит, что-то опять происходит. Или он достаточно озабочен самим собой. Новый доброволец, доктор Мюллер, ему весьма подходит. Особого доверия он не внушает. В воскресенье я закончил первый акт «Богов и людей»; вечером прочитал третью сцену. Пока что неплохо. Но Грета считает, что в нынешних условиях пьеса не пойдет. Для меня это пока не имеет значения.
Самая великолепная погода на Троицу за долгое время, чудесная, вселяющая надежды и, что то же самое, рассеивающая все сомнения.
И словно специально, чтобы добавить мрачных красок, вчера пришел платежный приказ, который выхлопотал благородный господин Валентин, на сумму 200 марок, подлежащую уплате в течение трех дней. Благодаря «святому духу», который изливается в течение двух дней, срок продлился до 8 июня. От подлости этого сброда никуда не деться. Против мошенников-строителей, ростовщиков-евреев и всего этого глубоко укоренившегося вырождения есть только одно средство – отмена частной собственности, устранение частной конкуренции и искоренение торгашеского духа с помощью таких мер.
Наши бандиты-домостроители, включая архитектора, состоят в действующей партии, но на самом деле олицетворяют собой все то, против чего сама эта партия обещала выступить в своей предвыборной агитации. Теперь бандиты неприступны, потому что вовремя нацепили свастику. Я слишком отчетливо замечаю это по осторожному поведению моих адвокатов («Правовая неопределенность – мы не можем этого сказать, нам нельзя этого говорить, но все же», – пожимают плечами в ответ!), которые советуют мне не слишком полагаться на свои права.
Немцы в очередной раз взяли быка за хвост, а не за рога. Возможно, другого пути просто нет. Создается сильное впечатление, что в жизни народов дух, знание и истина мало что могут сказать, но сила так называемых фактов неумолимо, слепо и безответственно движется вперед.
Как двое пьянчуг, вернувшихся утром со свадьбы, которые, пребывая в прекрасном расположении духа, перепутали двери и отправились к дому учителя по соседству, и их пришлось направлять к нужной двери окольными путями – вот как все это происходит.
Вчера весь день провели на своем участке. Я подметал листву и складывал ее в компостную кучу. Непривычная работа утомляет, даже если она легкая, и это приятно – вот если бы мы навели порядок во всем!
Позади четыре тихих и спокойных дня, и мы благодарны за то, что нам удалось провести их вместе и ничто не нарушало этой идиллии. Я прекрасно расслабился, что, конечно, таит свои опасности – опасности такого вот совместного расслабления. И дело тут скорее в чисто душевном состоянии, нежели в физическом. Отвлечься на уход за садом, что само по себе так полезно, не помогает, потому что оно ново и незнакомо, а также небезопасно, как и все, что связано с этим участком. Более того, я не испытываю к нему никаких инстинктов собственника. С ним связано слишком много неприятного и отвратительного, как и со всем поселком, который вызывал сильное раздражение. Витающие в воздухе миазмы спекуляций, из которых самая безумная связана с землей, и внутренняя непригодность такого поселения для жизни – все это вызывало во мне внутренний протест.
Инстинкт владения обычно передается из поколения в поколение. Его может породить ферма или компания, да и то не навсегда. Настало время для повсеместной отмены частной собственности, в том числе крестьянской, и для права собственности государства, то есть народа, например, в виде модернизированной вотчины. Так же как каждый имеет право на труд, каждый должен иметь право и на землю, но не в форме буржуазной частной собственности. Пока что в «революции» на этот счет ничего нет. Это явно политическая, но не социальная революция, хотя значительные слои народа ждут ее.
Некоторые центральные идеи марксизма действительно устарели. Вместо этого мы оказались в ситуации, которая приведет к еще большему расколу среди людей.
Прочитал Jedermann1 («Каждый») Вихерта. Можно сказать, пораженческий военный роман. На его фоне даже Ремарк выглядит героем – несмотря на лейтенанта Переса, которого солдаты переправляют через Рейн, как готы своего короля. Поэтичный, да, но с той слабостью поэтического духа по отношению к реальности, которая столь часто заметна сегодня.
Слишком много нитей, и читателя слишком явно приглашают рассматривать каждую по отдельности. Всё как тени или туманные клубы, люди движутся за водяной завесой, словно цветы за витриной, которую поливают, чтобы создать видимость жизни. Меланхолия подлинная. Но такой роман слишком явно показывает, что у него больше нет силы формы. А если форма и есть – ему уже нечего сказать. Что может сделать эпоха, которая живет в почти невыносимом напряжении, с романами вроде «Служанки Юргена Доскоцила»2 и тысячами других? В любом случае они – лишь наркотики.
Возможно, реальность еще можно ухватить в драме. Но и здесь ситуация выглядит мрачно. «Большой» формы определенно не существует, и только школьные учителя или профессора литературы могут винить в этом поэтов, которые просто не могут иначе. И все же это отсутствие поражает.
Сегодня я снова прогуляю, хотя вчера меня видели в библиотеке. Визер сам посоветовал мне эту тактику. Он был необычайно дружелюбен, настолько, что на мгновение мне показалось невозможным, чтобы этот человек мог совершить даже косвенную измену. В нем есть что-то детски-безобидное, что кажется совершенно искренним и, вероятно, таковым и является. В такие моменты его даже начинаешь любить. Двойственность его души, в которой неожиданно уживаются два слоя: детская, мирная безобидность и коварная, рабская подлость, – это передается тому, кто с ним общается. Его воздействие отталкивает и притягивает одновременно, это живое противоречие и, вероятно, очень по-немецки. Парадоксальна и его внутренняя бесплодность, анархическая пустота, сочетающаяся с тем, что этот человек все же обладает неким весом, который ощущается, хоть и слабо. Его невозможно не заметить, и даже уважаемые натуры, такие, как наш Шёнинг, не говоря уже о дамах, продолжают находиться под его влиянием, даже если внутренне они против него.
Конечно, этот вес – не совсем его заслуга. Анархическое время благоприятствует таким натурам и предоставляет им пространство для маневра, которое в более упорядоченных условиях они вряд ли получили бы.
Вчера доктор Визер, весь в приподнятом настроении, рассказывал о «северном тинге», который прошел в Бремене под покровительством кофейного магната Розелиуса – того самого создателя улицы Бёттхерштрассе. Для Розелиуса это, похоже, роскошное хобби вроде аквариума, плюс хорошая реклама. Вся Бёттхерштрассе – такой кабинет его музейных увлечений: странная смесь стилей, кое-где даже ацтекские мотивы, абсолютно бесполезная и невероятно дорогая штука. Но финансировать такие вещи, как «германская» первобытная наука, крупной корпорации, видимо, выгодно – это отвлекает от политики и дает выход романтизму. Устраивать «тинг» за 50 000 рейхсмарок, который до смешного напоминает бесконечные споры Сеттембрини и Нафты[18], – это социальная бессмыслица, но никому из участников в их нордические головы это не приходит. Кстати, даже доктор Визер заметил, что сам господин Розелиус по внешности совсем не похож на «нордический тип».
О чем же идет речь? Ученые и полуученые спорят о разных точках зрения, и уже при беглом прослушивании становится забавно ясно, насколько безосновательно они жонглируют понятиями. «Северное наследство» мечется туда-сюда, как мышь, а эти пиквикисты[19] усердно расставляют ловушки, в которые мышь иногда попадается. В основе всего этого лежит нечто примечательное: внутреннее отречение от форм веры, которые уже невозможно удерживать. В этом смысле здесь мог бы действовать верный инстинкт – если бы он не свернул в позднебуржуазную, мещанскую страсть к собирательству. Безусловно, кое-что и вытаскивают на свет: в основном древние камни, значение которых для дедов, довольствовавшихся Шиллером и Гёте, оставалось совершенно непонятным. Какой прогресс – теперь знать все об этих тысячелетних глыбах, которые якобы раскрывают свои тайны новому верованию! Но тайны там, по крайней мере в понимании этих могильщиков, почти не осталось. А сколько они из этого делают – словно могут на доходы от кофе HAG воспроизвести духовное состояние тех эпох. То, что действительно остается тайной, – это то, что мы уже не можем понять и, вероятно, не должны.
Но любопытство европейца, особенно позднего немецкого бюргера, после духовного отрыва от корней, стало ненасытным. Было бы хорошо, даже похвально, если бы оно ограничивалось чистой наукой. Однако он, как, например, Герман Вирт, воображает, что может понять то, что находит: кресты, свастики, т. н. «квесты»4 и т. д., или, скорее, что это его собственный дух породил эти вещи. Он продолжает исследовательскую антропологию, которая раньше изучала народы Африки и Полинезии, так сказать, на собственном эмбрионе, и это производит какое-то инцестуозное впечатление.
Греки произвели на свет своего Эдипа. Немцы, больные историзмом, только собираются – а финансирует все кофейный король весьма неарийской наружности.
Вчера Мюллер заявил, что в Берлине из-за мятежа были распущены четыре штурмовых отряда СА5. Народ напрасно ожидал социалистических мер, таких как национализация банков, социализация шахт и тому подобных устаревших мероприятий. Разочарованные люди отказывались верить в гитлеровский национал-социализм. В свое время суд по поводу поджога Рейхстага6 может быть использован для нагнетания обстановки, но в конечном счете это мало чем поможет. Нельзя глумиться над законом, с которым они все начинали…
Этот процесс может иметь двоякий эффект, причем не столь важно, кто были настоящие виновники. Он может пройти бесследно, а может вызвать острое беспокойство как внутри страны, так и за ее пределами. Возможен и третий исход: он достигнет желаемого успеха, а именно – создаст у тех, кто до сих пор не верил, впечатление, будто коммунисты действительно были способны на столь безумные поступки и чудовищную глупость; а за границей укрепится мнение, что нацисты, даже если они сами подожгли Рейхстаг, в любом случае остаются бастионом против большевизма. Здесь важна не столько истина, сколько политический момент, в который процесс запускается, и то, как он проводится. Этот процесс относится к последним активам нацистов во внешней политике, но он более чем сомнителен и компенсируется определенными пассивами. И однажды это дело может стать одним из самых тяжелых пассивов господина Геринга.
Вчера состоялась свадьба Хеннеке, которая с утра до вечера напоминала настоящую птичью свадьбу – такая идиллическая атмосфера царила вокруг, наполненная радостью, далекой от суеты повседневной жизни. Мне пришлось уехать раньше, так как я был приглашен в качестве шафера вместе с тетей Ганса, Лорде. Перед этим я коротко переговорил в отеле с Паулем Бонгартом7, который случайно приехал из Франкфурта. Грета должна была присоединиться к нему утром. Возникла проблема с размещением, и Ило освободила свой номер.
Я застал «молодую пару» в возбужденном состоянии. Ганс (таким, как вчера, он никогда не был) выглядел солидным и серьезным и в то же время казался чрезвычайно рассеянным. Герду распирало от веселья, что давало повод для беспокойства, по крайней мере, тому же Гансу, который старался деликатно подчеркнуть «серьезность» ее проступка. В ЗАГС мы поехали на машине, и там Герда вновь разразилась нервным смехом, и даже Ганс, не выдержав, сделал ей замечание. Она давно так хорошо не выглядела и была явно счастлива. У ЗАГСа мы обнаружили тетю Лорде с цветами. Церемония получилась короткой и милой, с оттенками комедии; после этого регистратор сказал «до свидания», что вызвало у тети Лорде негодующий протест. В коридоре она высказалась в духе того, что теперь мы будем и дальше следить за их счастьем – я почувствовал себя дедушкой или, по крайней мере, дядей, который добродушно присматривает за юным и совсем еще неопытным племянником. Кстати, пара выглядела как вынырнувшая из «Жизни Квинта Фикслейна» Жана Поля. При этом они оба останутся ни с чем.
Грета пришла с большим опозданием, и Ганс, чувствуя мое беспокойство, разделял его. Мы ходили взад-вперед, мешая дамам, готовившим обед, и, как бесполезные мужчины, читали стихи – девять переводов Ганса, один из которых был особенно хорош. Опоздание Греты объяснялось весьма просто: ей пришлось прилечь и отдохнуть у Илоны. Тем временем появился Рашер – замечательный светловолосый юноша с огромными руками, натура помощника, мужественный и открытый.
В перерыве заглянула жена банкира, женщина меланхоличного и мрачного склада, которая собственноручно притащила на третий этаж корзину с вином и провизией весом в добрых двадцать фунтов.
За обедом мы вчетвером образовали братство, которое давно назрело, а потом поехали в Крумме-Ланке8. Ганс, добрая душа, выглядел несчастным, возможно, потому, что был чрезвычайно взволнован, как-то потрясен и в то же время чрезвычайно счастлив. Однажды он схватил меня за руки и затряс от радости…
Вечером гостей прибавилось. По приглашению Ганса я забрал Пауля из отеля, снова пришли Рашер, подруга Герды, которая оказалась одной из моих студенток по библиотеке, а затем Хайнц и Илона. Стоит упомянуть и фрау Перль, которую выписали из «санатория».
Социологически, кстати, группа подобралась интересная: редактор и писатель (Ганс), владелец гаража (Пауль), врач (Хайнц), рабочий (Рашер), библиотекарь (я). Дочь ученого (Грета), дочь торговца (Герда), безработная добропорядочная рантье из среднего класса (тетя Лорде), женщина из приличных сословий, подрабатывающая уборщицей (тихая фрау Зибрехт), явно состоятельная интеллектуалка из еврейских кругов (фройляйн Мосхайм), а также Илона; причем последняя не может похвастаться ничем, кроме своего в общем-то доброго сердца. Из всех них Пауль был, пожалуй, единственным, кто обладал хоть сколько-нибудь значительной плетежеспособностью. Все остальные были практически такими же обездоленными и находились на пролетарском этапе жизни, если учесть наше парадоксальное состояние владельцев земли и домов, которые не знают, на что им жить…
Царила полная гармония, которая, среди прочего, исходила от личности Ганса, от его натуры, чем-то напоминающей Жан Поля. Ощущение того, что сидишь среди доброжелательных людей, где каждый сам по себе стремится быть радостным и беззаботным, было невероятно приятным, особенно когда за стенами царила чума морального и характерного разложения, которая либо губит людей, либо наносит им тяжелый урон на десятилетия вперед. Это единение без фанфар и помпезности – да, это была какая-то птичья свадьба, не по-бюргерски легкая и беззаботно-веселая, с тем редким ныне ощущением: тебе не нужно с подозрением коситься на соседа, опасаясь, что он покушается на само твое существование. Хотя, по правде, ни у кого из нас, по-настоящему, этого существования и не было. Моему отцу это празднество показалось бы полной загадкой. И отец Ганса также дал соответствующий комментарий в письме, документе гротескной и одновременно печальной отчужденности.
Сегодня я получил предпоследнюю зарплату. На самом деле, я уже начал отсчитывать дни до окончательного ухода. Время, кажется, тянется слишком медленно, хотя ничто, кроме внутреннего ощущения, не должно подгонять меня. Это чувство связано с тем, что я теперь получаю на 200 марок меньше и больше не хочу иметь ничего общего с этим цирком. Но я уже одной ногой на свободе, мечтаю работать в саду, наконец закончить свою пьесу9 и взяться за воплощение замыслов, связанных со свободой и обязательствами.
Позвонил доктор Херрман и заверил, что они (кто они?) сделают все возможное, чтобы я остался в профессии. Звучит довольно мило. Если бы только сохранилась сама профессия как таковая. Был бы счастлив читать лекции в библиотечной школе, но боюсь, что со временем школа тоже превратится в цирк. Пока никто не лезет в мои дела, несмотря на гляйхшальтунг, но, судя по тому, что я слышал о курсе доктора Визера, он делает все возможное, чтобы учить молодых людей теории, а не знаниям а-ля Герман Вирт.
Сложившаяся ситуация порядочно расстроила доктора Херрмана. По его словам, он не может объяснить эти доносы, поскольку они открыто противоречат принципу фюрера. С этим, то есть с последним, я мог только согласиться; что касается эпидемии доносов, то я знал объяснение, объяснение социологическое, на что он рассмеялся и высказался по поводу «мелких буржуа».
Профессор Фриц находится в отпуске. В случае с государственными служащими увольнение называется отпуском. Его обвиняют в том, что он назвал сумму в 25 000 рейхсмарок10 для покупки библиотеки д-ра Пниовера11 из Музея Бранденбургской марки, в то время как те, кто его отстранил, предлагали смету в 6000 рейхсмарок. Даже если предположить, что Фриц ошибся в оценке, разница остается достаточно большой, чтобы оказать демагогическое воздействие. Грязь, как и везде…
Наши коллеги-госслужащие теперь должны заполнять ту самую знаменитую анкету. В течение 14 дней они должны выяснить личные данные своих родителей, бабушек и дедушек. Трудно поверить в такое безумие12.
Что дозволено одному, разрешено и другому: в Австрии становится весьма неспокойно. Там нацисты заявляют о своем праве на черно-желтых13, в то время как последние наводят мосты к дружбе Муссолини с немецким правительством. Парадоксальная ситуация. Австрия становится центром кризиса в Центральной Европе сразу после подписания Четырехстороннего пакта – пакта, который продолжает внешнюю политику предыдущих лет и будет иметь соответствующие внутриполитические последствия. Изначальная консолидация, кажущееся повышение «безопасности», еще большая внутренняя гармонизация Германии. На какое-то время Германия вновь избегает предначертанной судьбы – стать революционной верхушкой Европы. С какой неизбежностью такое происходит!
Встретил вчера доктора К.14, который тоже был в свое время уволен, – как он тогда шепнул, «по той же причине, что и Дюстерберг»15. Его лицо напоминает некоторые картины Георга Гросса из цикла «Лицо господствующего класса»16 (того самого, который, по общему признанию, больше таковым не является), только более добродушное. Сам по себе человек отвратителен, еврея в нем видно за десять шагов, неприятный тип с бледными щеками и дряблой шеей. Он подал жалобу, потому что Королевская прусская армия сочла его «достойным чести носить погоны». По всей видимости, согласно более ранним сведениям, он служил тыловиком в Польше. По его словам, его сыну однажды даже пришлось остаться в школе из-за националистической активности. Ничто ему не помогает. Вчера он сказал, что у него уже есть что-то еще, видимо, по торговой части, но в целом его оптимизм упал до нуля. Националистические директора, враждебно настроенные по отношению к рабочим, были арестованы…
«Большевизм! – презрительно произнес он, жестом подчеркивая, насколько был прав. – Тогда я с таким же успехом могу уехать в Россию».
Он не так уж неправ. Есть симптомы того, что наша страна начинает большевизироваться. Если присмотреться к некоторым представителям молодежи, особенно организованной, к покрою одежды и манерам, то можно заметить медленную трансформацию лица. Это «большевистское» лицо, с восточными чертами, во всяком случае, оно должно было бы поразить современного англичанина или француза. В нем есть что-то неясное, переменчивое, выражение неопределенности течения, которое непонятно куда течет. Но это не выражение какого-то страха; такое увидишь разве только на лицах стариков, людей запуганных – или у доктора К. «Текучее» и «неопределенное» скорее заключено в лице, потому что оно неиндивидуально, деиндивидуализировано, коллективно, если хотите. Оно, конечно, может иметь характер солидности, но это солидность подземной динамики. Лицо каким-то образом осознает эту динамику, оно жаждет ее и утверждает, она – элемент жизни, из которого оно и черпает свое выражение.
В отличие от экспрессионизма: его носителем был индивидуум, и он разрывал себя на части. Отсюда и его короткая жизнь. В эмоциональном отношении он предвосхитил многие вещи, но был больше выражением, чем содержанием, и эта трансформация, которую мы переживаем сегодня, находится в процессе наполнения содержанием, чтобы однажды взорваться, разрядиться. Проблема фюрера и принцип, который провозглашается сегодня, неясны и пока в реальности не существуют. Гитлер облачается во фраки и посещает концерты Бакхауса17 – кстати, почему бы и нет? Он восседает в кругу высокопоставленных и королевских особ, в то время как простой, но бесконечно более опытный человек из «народа» демонстрирует полное неверие в его способность ликвидировать безработицу за четыре года.
Понимает ли этот класс «вождей», что они стоят на зыбкой почве? Как выглядит сам этот класс вождей? Почти напрочь бессодержательными в своих речах, зависимыми в своих делах и, при всей своей силе, натыкающимися на стены как внутри, так и снаружи, на неумолимую логику последствий.
Завтра состоится «примирительное разбирательство» по делу «Валентина и Штрезау». Этот человек убежден в собственной правоте, у меня же весьма слабое оружие, если бы только удалось разоблачить господина Валентина и выставить тем, кем он и является, – изворотливым дельцом… Посмотрим, что из этого получится.
После знойных дней сделалось прохладнее. Вчера отправились на прогулку в поместье Далгоу у канала – затерянное поселение из летних домиков на краю пригородного парка Шпандау. Однако лес там необычайно внушителен: через каждые несколько шагов над густым подлеском возвышается гигантский дуб или сосна – колоссальная, как в первобытном лесу, стена плотной листвы, подобную которой нам редко доводилось видеть. Отсюда открывался широкий вид на луга, бесконечные, окаймленные и пересекаемые участками леса.
Вечером от Джеки чем-то воняло. Сегодня навестил маму, которая вновь чувствует себя получше, и тетю Джи. Обе сидели в тетушкиной беседке, эдакий образ безмятежного покоя, хотя мир между ними носит довольно неустойчивый характер.
Сегодня закончил свой очерк о Германе Гессе.
За пригородным парком Шпандау присматривает лесничий, который, должно быть, необычайно любит порядок. Однажды мы, то есть Грета, я и собака, отправились в Шпандау по тропинке, которая часто используется велосипедистами, но толком не обозначена как велосипедная. Болтая, мы шли по симпатичной тропинке; я закурил трубку, Джеки, отстегнутый от поводка, послушно семенил рядом. Он ходит «по пятам», когда ему велят и когда ему дорогу не перебегает олень. Внезапно, как гром среди ясного неба, появился лесничий, подъехавший сзади на своем велосипеде, соскочил и встал перед нами, задыхаясь от ужаса. «Вы идете по велосипедной дорожке, которая запрещена для пешеходов, – наконец сказал он и, расширив глаза, продолжил: – Вы спускаете свою собаку с поводка и к тому же курите! За одно только последнее придется заплатить 25 рейхсмарок!»18 Он был совершенно ошеломлен таким количеством преступлений. Но нам все-таки удалось утихомирить беднягу…
Тяжба с Валентином выдалась короткой. Я встретил его в коридоре, он поприветствовал меня, как будто между нами все было в порядке, и принялся разглагольствовать о Хельгене, с которым у него явно было больше разногласий. Вероятно, эти два мошенника были куда теснее связаны, чем это казалось еще в январе. Валентин уговаривал меня подать на Хельгена в суд, приговаривая, что сам он в моем полном распоряжении. Я отказался, и через несколько минут мы уже состязались, как на турнире. Никому одержать верх не удалось, и судья уладил дело за 75 рейхсмарок, подлежащих выплате ежемесячно, тремя частями.
Вчера в Шпандау наблюдалось некоторое волнение в связи с акцией национал-социалистов против Боевого кольца юных немецких националистов19. Начался новый этап: роспуск всех ненационал-социалистических организаций. НСДАП хочет полностью монополизировать это поле. Но не создаст ли она себе тем самым оппозицию, которая благодаря своему молчаливому и скрытому существованию станет большим препятствием, чем если бы ей позволили проявить активность? НСДАП все отбросит или попытается поглотить. Последнее противоречило бы революционной практике сохранения правящего меньшинства, свободного от ненадежных элементов. Возможно ли такое вообще – отдельный вопрос. Как бы то ни было, НСДАП сейчас создает себе противников, нежели сторонников. Это рискованная игра, которая какое-то время может удаваться. Социально-революционный элемент сейчас сильно выдвигается на первый план, но что это, в сущности, значит? Все это лишь тактика.
Тем не менее обе составляющие движения становятся заметнее. Его динамика по ощущению социалистическая и обретает свое лицо в трудовых лагерях, в молодежи – словом, там. Но политическая практика связана обязательством или наталкивается на препятствия, которые заставляют, например, Vossische Zeitung печатать успокаивающие заявления о том, что можно не опасаться экспериментов социалистического толка, какого бы рода они ни были. И действительно, немецкий экономический организм требует непревзойденной ловкости, если кто-то хочет внимательно отнестись к выполнению социалистических обещаний. Эта цель в свою очередь не будет достигнута, если в один прекрасный день не будут предприняты решительные шаги, которые поднимут на ноги против нас весь иностранный мир. Обойти этот опасный поворот Германии не удастся, как ни крути.
Шаги, которые Германия до сих пор предпринимала на пути к своему объединению, носили военный характер, и последний шаг тоже будет таким, если руководство не проявит почти невероятной дальновидности и терпения. Мы стоим на лезвии ножа. Как должен быть сделан такой шаг? В данный момент власть в Германии вынуждена делать уступки, противоречащие собственной предвыборной пропаганде, лишь бы сохранить мир – даже ценой немецкой свободы, что, в свою очередь, снова противоречит той же пропаганде: «Хочешь сбросить с себя ярмо Янга?20 Голосуй за список Геббельса номер девять!» – хотя невольно задаешься вопросом, что сами избиратели знали об этом «ярме Янга». Между тем национал-социалистический уполномоченный в Данциге21 поспешил заверить Польшу в своей полной лояльности. Ни одну будущую войну мы не сможем вести в одиночку.
Но где искать союзников? Внешнеполитически Германия обращена к Западу, который будет с недоверием наблюдать за социально-революционными мерами. Не нужно соглашаться с преувеличенной терминологией г-на Никиша22 о сопротивлении, направленном скорее на Восток, чтобы понять, что положение Германии крайне щекотливо.
В целом вся эта политическая атмосфера кажется чем-то нереальным, абстрактным и зловещим, почти что потусторонним. Нигде нерелигиозность нашей жизни не проявляется так явно, как здесь. Поэтому звучит столь гротескно, когда рейхсканцлер, господин Адольф Гитлер, говорит о Всемогущем Боге. Этот анахронизм, несомненно, не осознается им самим, и уж тем более его окружением.
Позавчера долго беседовал об этом с Гансом Хеннеке. Как и многие другие, он предпочитает «меньшее зло» – что я по-человечески могу понять. Он сам это признает. В этом есть доля правды, если подумать о тех рычагах, которые достаточно лишь тронуть, чтобы вызвать взрыв с непредсказуемыми последствиями.
Погода изменилась, прогремел гром, сверкнула молния. Прошлым вечером и в течение ночи прошли сильные ливни. Пришлось переместить наш ночной лагерь, так как крыша протекала и капало прямо на подушки.
Песчаная почва в этой местности заглатывает в себя дождь, словно сито. К счастью, стало прохладнее, и в голове у меня вновь прояснилось. Неприятно, когда твое собственное тело действует как барометр.
Грета вчера была у Хайнца; я тоже хотел поехать во Фриденау, но помешал дождь. Хайнц, хороший малый, пребывал в подавленном настроении и грустил, вероятно, тоже переутомился. Слишком остро на все реагирует. Внутренне он одинок, при этом такой хороший и дружелюбный. Его нрав предполагает общее состояние человека, которого еще нет и, возможно, никогда не будет.
Через неделю я в последний раз приду работать в библиотеку. Время пролетело незаметно. Вчера пришел новый заведующий отделом, еще молодой человек; предполагается, что он инженер и будет руководить отделом на общественных началах. Почетная должность, конечно, но почему инженера назначают руководителем отдела образования, не совсем понятно. Кстати, он произвел хорошее впечатление.
В библиотеке чувствовалось недовольство присутствием людей, с жаждой доносов которых приходится считаться. Стоит вспомнить такие выступления, как речь господина Геббельса во Франкфурте23, в которой он провозглашал систему на века и, что немаловажно, ссылался на католическую церковь. Система продержится, если люди «меньшего масштаба» также получат ее в свои руки. Гитлер даже говорил о тысячелетиях в аналогичном контексте. Мания величия этих господ носит либо риторический характер, в этом случае она неискренняя и беспринципная, либо подлинный – в любом случае она рассчитана на мелкую буржуазию. В сочетании с этим национальным пацифизмом все это оказывает угнетающее воздействие, поскольку пропитано ложью.
Вчера, в воскресенье, к нам заглянул Хайнц. Он выглядел вполне хорошо и был в неплохом настроении. В саду он огляделся в поисках занятия и решил заняться укладкой коньковой черепицы на крыше. Мы забрались наверх, и Хайнц, ловко балансируя, быстро справился с работой. Буквально в мгновение ока он соорудил удобную скамью для сидения. Создавалось впечатление, что одного его присутствия достаточно, чтобы дом был завершен. Вечером ненадолго заглянул Мюллер со своей невестой.
Попытался доработать первую сцену второго акта, но зашел в тупик и вынужден был отложить работу. Вместо этого я продолжил чтение «Одиссеи». Разница в стиле по сравнению с «Илиадой» бросается в глаза. Последняя кажется более архаичной и строгой, но жизненная сила «Одиссеи» не менее поразительна.
В древних текстах, включая произведения наших немецких классиков, можно вновь открыть для себя множество интересного.
Празднования летнего солнцестояния в этом году прошли довольно вяло. Никто не проявил особого энтузиазма, даже дров для костра не заготовили.
Поговорил по телефону с доктором Херрманом, который, судя по всему, снова полон энергии. Он по-прежнему хочет привлечь меня к работе и возлагает большие надежды, в том числе и на меня. Я слушал его с противоречивыми чувствами. По сути, все, чем он занимается, – это политическая эстетика, не намного лучше, чем народная мистика Визера.
Одним махом написал сегодня 2-ю сцену II акта, по крайней мере, до решающего момента. Затем прочитал сцену Грете; ей она очень понравилась. Мы еще говорили об этом по дороге, когда Грета провожала меня в Шаузее.
Эта вещь занимала меня весь день. На сей раз что-то получилось, и я этому рад. Завтра мой последний день в Шпандау.
Первый день июля, суббота – первый день, когда я вновь остался наедине с собой. Моя последняя запись кажется мне сделанной годы назад, хотя с тех пор произошло не так уж много: завершение службы, передача документов, прощание со всеми, особенно с теми, кто оставался верен до конца – фройляйн Кёлер, фройляйн Вагенкнехт, господином Шёнингом – фройляйн Пробст уже уехала. Эти четверо подарили мне на прощание труд Дибелиуса об Англии1 с надписью «В память о верном сотрудничестве». Я был чрезвычайно рад этому подарку, ведь он напоминает мне о том, что именно здесь, в этой некогда превосходной библиотеке, известной по всей Германии, я написал свой очерк об английской литературе2.
Затем был обед у мамы. Для наших скромных возможностей это был настоящий «обед» – мы ели неприлично много, по крайней мере я. После обеда пришел Хайнц. Так как лил проливной дождь и гремел гром, мы весь день просидели в комнате, а Грета и я остались ночевать, ожидая, что наш визит внесет некоторое смятение в чопорный мир этого пансиона для пожилых дам, где однажды уже возникла неловкость из-за того, что супружеская пара ночевала в одной комнате. Мы не могли уснуть из-за духоты и выпитого кофе. Я, faute de mieux3, читал «Солнечное прошлое»4 (Besonnter Vergangenheit) Шлейха и в очередной раз отметил странное самодовольство, даже тщеславие того поколения. Что за манера так важничать! При этом они обладали образованностью, которую сегодня приходится долго искать, разве что у немногих, загнанных в угол людей. Но становится ясно, что эта образованность уже служила лишь социальной связью, – это, конечно, немало, но далеко не все, – и для отдельного человека она, за исключением, пожалуй, музыки, больше не была тем, ради чего стоило бы жить. В ней было слишком много пива и опьянения. Посему это поколение уже не могло иметь подлинной связи с классикой, особенно с Гёльдерлином. Они были слишком трезвыми – но трезвыми в ином смысле: слишком уверенными в успехе, а обратной стороной этого была «мужская» склонность к опьянению, которая у Ницше трагически возвышалась, а у менее значительных умов растворялась в оптимизме.
Между прочим, в 80-е и 90-е годы у них все было хорошо. И нет сомнений, что они чего-то достигли, у них была рабочая сила поразительных размеров. Они были в расцвете сил, но такой человек, как Шлейх, который льстит себе разговорами о «демонах», уже показывает в своей физиономии совершенно недемоническую природу своего скромного существа, в отличие, например, от своего отца, на умном крестьянском лице которого все еще присутствует уникальный дух северного побережья. Это все еще подлинный дух со своим всегда несколько жутковатыми светом и тенью. Одним словом, лицо старого Шлейха по-прежнему имеет форму. Лицо его красноречивого сына уже мещанское, смягченное и размытое. Сегодня, несмотря на весь свой либерализм, он был бы восторженным сторонником Гитлера.
Вчера, в воскресенье, у нас были Герхард Герман с супругой. Мы обменялись историями о наших увольнениях, и он показал письменное обоснование своего увольнения – документ, написанный на отвратительном немецком языке и пропитанный лицемерной моралью. Однако ответ Германа на это послание вряд ли мог опровергнуть столь вопиющую глупость: изящный и сатирически заостренный, он был слишком утонченным, даже высокомерным, и, по сути, лишь давал дополнительные основания для того, чтобы его автора окончательно дискредитировать. То, что обвинения, изложенные на этом гротескном языке, в своей основе имели некоторую правду с точки зрения этих духовно беспомощных инквизиторов, – например, что Герман действительно позволял себе язвительные высказывания, – вполне вероятно. Здесь столкнулись две непримиримые вещи.
Подлинная сила власти проявляется в терпимости ко всему, что не представляет прямой угрозы. В таком случае даже оппозиция может быть продуктивной. Но эта власть в каждом своем действии выдает, что она не является настоящей властью, а лишь деспотией.
И вот начинается наша безработная жизнь при режиме, который обещал ликвидировать безработицу. Над входом в наш дом пара ласточек начала строить гнездо, что, как говорят, должно приносить удачу. Во всяком случае, их уютное щебетание доставляет небольшую радость. И я искренне рад, что избавился от господина доктора Визера – одно это уже стоит мессы. Герман рассказал забавные истории о Беере и Марейссе. Первый сумел избавиться от Вааса5, инвалида войны, а Марейсс так же ловко справился с тем, чтобы отправить в отставку Мёринга6. При этом оба, как говорят, являются полуевреями, что я всегда подозревал в отношении Беера. Любопытно, что из них получится. Их беспринципность дает повод для самых радужных надежд.
То, что Визер отмахнулся от меня, когда я уходил, и то, что он ни слова не проронил об этом накануне, вполне согласуется с остальным. В принципе, я был рад этому, он как проявлял себя хамом в таких случаях, так таковым и остался. В глазах мисс Кёлер мелькнула яркая вспышка негодования. Если так полагается немцу (если в немце осталось хоть что-то, что не вызывает отвращения), то я мог бы остаться американцем почти двадцать лет назад, когда ушел добровольцем на войну[20].
Кстати, в моем положении этот факт, похоже, приносит мне чуть ли не больше вреда, чем пользы. По крайней мере, у меня сложилось впечатление, что мое прошение, в котором я указывал, что стал немцем добровольно, в то время, когда вряд ли мог возникнуть вопрос о «корысти», было в этом отношении совершенно бессмысленным.
Мы провели в отпуске два великолепных летних дня. Вчерашнее утро началось в очень плохом, почти отчаянном настроении. Но ничего не изменилось. Свежий западный ветер дул через лес, призывая нас выйти на улицу. Но вместо этого мы сидели в комнате и ничего не делали, жаловались, ворчали. Не хватало только, чтобы мы еще поссорились друг с другом. Причиной тому стал не кто иной, как директор земельного управления в Шпандау, который появился здесь как ни в чем не бывало и разыскал нас на рассвете. От нас ему ничего не было нужно, но он попросил позвать Хинца, которого тоже зачем-то разыскивал. Прощаясь с неизменно улыбающимся Хинцем, я воспользовался случаем, чтобы еще раз расспросить его о том, как обстоит дело с оформлением собственности на участок. Он ответил, что все будет готово через три недели. Да, раньше он говорил о 1 июля, но было слишком много дел.
Что же нам делать? Мы были крайне подавлены, и наша действительно неприятная ситуация вырисовывалась перед глазами, как черная стена безнадежности. Именно Грете пришла в голову идея выйти прогуляться. Я предложил Финкенкруг, и мы отправились туда под шквальным ветром, а вернулись ближе к вечеру в более веселом или, по крайней мере, более спокойном настроении.
Сегодня тоже почти весь день гуляли, собирали в лесу чернику и вновь осматривали наши владения. Воздух был прозрачен и от мягкого тепла даже светился, местность вокруг выглядела благословенной. При виде лесов и лугов, кружащих в ветреном голубом небе канюков, лесных голубей, воркующих в пахнущем смолой лесу, наши сердца наполнялись покоем…
Напротив нашего участка двое мужчин, отец и сын, собирались повалить дерево. Они уже срубили большую сосну, но ее крона застряла в другой сосне, и теперь они оба тянули за последнюю, чтобы повалить обе. Не получилось: они, правда, освободили вторую сосну, но теперь два дерева образовали треугольник, стороны которого цеплялись друг за друга, и этот треугольник мог наклониться только в одну сторону. Так и случилось, когда по совету присоединившегося к ним лесничего вертикальную сосну спилили на высоте человеческого роста. В итоге она рухнула прямо в открытую калитку нашего забора, что меня по понятным причинам обеспокоило.
Два дровосека попали в неприятную ситуацию. Старик, сутулый и изможденный, смахивающий на корневой клубень, был глуховат, а потому нечувствителен к угрожающему треску в ветвях над ним, а его сын, молодой светловолосый парень, посоветовал хорошенько подумать, когда старик мрачно воскликнул: «Ну, это уж слишком!» Он был явно растерян и, чувствуя, что оказался во власти дьявольского стечения обстоятельств, злился, что до этого дошло. Все на нем повисло от стыда и отчаяния: грязная рубашка, рукава, из-под которых проглядывали твердые, как канаты, старые мускулы, и старые брюки, низко свисающие под бедрами, редкие седые волосы на его старой кошачьей голове…
При виде такого человека я всегда испытываю к нему необычное расположение, почти нежность, которая связана с тем, что старик выглядел как творение природы. Он вовсе не был красив. Но, очевидно, как случается с некоторыми, через жизнь в нужде он вернулся к состоянию человеческого несовершенства, а это почти единственное состояние, которое может вызвать сочувствие.
Необычайно прекрасная погода вдохновила нас встать пораньше, выйти на улицу и отправиться за грибами. Грибов, правда, найти не удалось, но прогулка по западному лесу была невероятно приятной. Больше всех радовался этим вылазкам наш пес – он наслаждался свободой в полной мере. Чистое небо, прозрачное и безоблачное, лишь на востоке легкое перо облака, словно белый мазок кисти. Восточный ветер принес с собой летние ароматы полей, все вокруг казалось легким и беззаботным. Днем приехали мои коллеги из Шпандау, так называемый «Квартет Дибелиуса»7, за исключением уехавшей Пробст.
Мы стараемся провести эти дни как отпуск. Отпуск и для мыслей, которые вчера днем крутились вокруг идеализма и опыта. В остальном мы предавались безмятежности прекрасного леса, где все кажется не таким уж мрачным.
Благодаря гостям вчерашний день получился очень приятным. Я услышал от коллег нечто, что указывало на возможное решение моего дела, по крайней мере, мне показалось, что дело, как они выразились, «идет». Куда оно идет – вот здесь полный туман…
Последняя речь Гитлера8 четко обозначила внутренний надлом, существовавший с самого начала. Само по себе это звучало вполне здраво – если отвлечься от сто раз слышанных банальностей. В частности, прозвучала мысль, что хороший экономист, даже если он не национал-социалист, предпочтительнее, чем невежественный партийный соратник. Это был прозрачный намек со стороны тех отраслей тяжелой промышленности, которые не были заинтересованы в идеологических мерах. Отсюда и арест Герберта Бланка9…
По-прежнему будет много испытаний и невзгод, а счастливый конец так же маловероятен, как и раньше. Но что значит счастливый конец! Все чаще можно наблюдать раскол между двумя взглядами, будь то СДПГ – КПГ или НСДАП – социализм, в последнем из которых две составляющие термина «национал-социализм» сами по себе содержат напряжение, способное перерасти в раскол. Практика НСДАП, по сути, проистекает из беспомощности развалившихся партий, а также из власти, которая оказалась в ее руках, как это было во времена СДПГ и Демократической партии после краха имперской Германии. НСДАП представляла себя наследницей СДПГ – и в большей степени так оно и было, – социологически опираясь почти на те же слои, но рискуя ради власти лишь там, где это было дешевле всего. В то время существовали смутные представления о свободе и демократии, которые теперь сменились столь же беспочвенными представлениями о фашизме с расовым уклоном, который, между тем, ни то ни се. Кроме того, заверения в мире со всех сторон и жестокая решительность по отношению к тем, у кого нет ни капли власти и кто вынужден со всем мириться. Наверху – красивые фразы, гораздо лучше сформулированные Эбертом, а внизу – ужас. Ходят слухи о жутких пытках в каких-то подвалах, хотя трудно проверить, что из этого правда, а что нет…
Между тем достаточно увидеть, как подростки из гитлерюгенда командуют группой молодых парней. Они разговаривают, как в казарме, на самом красивом сержантском жаргоне, и это говорят мальчишки, которые сами еще толком не научились подчиняться…
Нынешний день выдался невероятно жарким. Мы прогулялись до Цигенкруга10, о котором слышали много хорошего. Домик лесничего, конечно, прекрасно расположен, это хорошее место для отдыха. Но в остальном путь туда оказался довольно неинтересным, по крайней мере, для столь жаркого дня. В невысоком, но густом лесу было жарко и душно, и мы вздохнули с облегчением, когда вышли на открытое пространство на холме у Вансдорфа, где поля простираются до самой деревни, а вдали, в дымке над бескрайними лесами едва заметны силуэты огромного города…
Неделя прошла для нас без особых событий. Я чувствовал себя неважно, было много дождей. Один раз съездили в Шпандау, к маме, где также были Вальтер и Гертруда. Вальтер пребывал в прекрасном настроении, и блестящие идеи били из него ключом. Нас особенно позабавила его фраза «торжественное утешение», мы еще долго смеялись над ней после того, как вернулись домой…
На следующий день мы посетили дом Хеннеке. Герда можно сказать, добилась своего: убедила, что она остается. Гансу было нечего делать…
По какой-то причине, возможно лишь физической, не мог избавиться от подавленного настроения. Правда, мало что может его поднять…
Политика Гитлера решительно перешла к отказу от революционных лозунгов и переходу к компромиссной линии. Революция, о которой неделей ранее ходили слухи, будто она еще далека от завершения и идет ко «второй революции»11, по высочайшему приказу была объявлена завершенной. Этот высочайший приказ, вероятно, состоял из угроз со стороны промышленности, которая никак не нуждается во «второй революции». С недвусмысленностью, на которую не была способна даже СДПГ, воздух был перекрыт для всякой социализации, и национал-социализм оказался в точно таком же положении, в каком находилась и справедливо порицаемая социал-демократия. В это прекрасно вписывается идея восполнить «потом» то, что упущено сейчас, и в долгосрочной перспективе подтверждает урок о том, что ревизионизм такого рода ведет не к самой цели, а куда-то в сторону от нее. Все это предполагает здоровое тело нации, здоровое государство. Политические болезни, подобные нашей, можно вылечить лишь хирургическим путем. Гомеопатические средства же этой власти предполагают нечто несуществующее, а именно, что пациент ведет себя спокойно.
Роль, которую сыграли предшественники наших правителей в их поражении, не кажется слишком уж обнадеживающей. Подобное отношение выдает буржуа, который в решающем случае всегда отдает предпочтение тому, кто кажется мудрее, а не смелее. Эмигранты никогда не играли благоприятной роли в истории…
Когда-нибудь из этих людей выйдут героические фигуры, подобные Шейдеману12 и его соратникам, может быть, чуть лучше. Роль социал-демократических лидеров жалка до крайности. За границей преследуют…
Этого может добиться только мещанин, который в решающем случае всегда отдает предпочтение уму, а не храбрости.
Эта эпоха ведет себя так «героически» потому, что во всех своих проявлениях, в той мере, в какой они являются решающими, она так далека от настоящего героизма, как никогда. Когда культура заканчивается, начинается философия культуры. Когда героизм в какой-либо форме исчерпан, он становится героической философией и доктриной, и если философия культуры еще может быть хоть сколько-нибудь полезной, то героическая идеология обязательно должна оказаться робкой, поскольку она исходит от робких людей, а никто в мире не склонен думать о героическом меньше, чем сам герой.
Почитайте Гёльдерлина, который был одним из лучших наших героев. Какой патетизм, но какая будничность в этом патетизме!
Или Клейста: пафосный, любит завернуть словечко, где героическое уже восходит на собственный погребальный костер…
Но как естественен человек у Клейста!
Наше время имеет дело с пропагандой. Она настолько хитра, что должна просчитывать шансы на победу. Это требует мастерства и умения. Но при этом человек не является самим собой. Это не жизнь. Жизнь жаждет крови, даже если это значит кровопролитие, даже если это означает крушение. И нечто подобное еще может произойти.
Вчера, в воскресенье, здесь были Хайнц и Илона. Илона вернулась из Мюнхена и рассказала неприятные вещи о женитьбе Брисея [имя неразборчиво]. Присутствие Хайнца на участке привело к тому, что теперь перед изготовленной ранее скамьей красуется стол.
Идет сильный дождь, настоящая апрельская погода. Вчера утром 1-я сцена V акта была наконец закончена. Но я не совсем доволен ею. Это самая важная сцена во всей пьесе и самая трудная.
Читая Гёльдерлина, вновь был поражен характером некоторых его стихотворений, которые хотел бы назвать «мифическими». Следует иметь в виду, что ранний Гёльдерлин, например в «Гиперионе», все еще сентиментален, а в отношении образов природы проявляет точность изображения, которая предполагает необычайно открытый взгляд. Он ощущает жизнь природы как процесс, в который ему нет нужды сначала вникать. В этом отношении он уже совершенно несентиментален в «Гиперионе». Идеальный Гёльдерлин избавился от последних остатков сентиментальности, и важный объект становится формой сам по себе, причем таким образом, что совершенно необъяснимым образом слова перестают быть посредниками, а целиком превращаются в носителей, наполняются содержанием, субстанцией, которой они обладают только здесь и нигде больше. Стихотворения, например в «Хироне» или «Ганимеде», полностью лишены чувства. Иными словами, они не имеют абсолютно никакого отношения ни к чувствам поэта, ни к чувствам читателя или слушателя. Слушатель, если уж на то пошло, не может приписать объекту то, чего в нем нет, – или он просто не понимает стихотворения. Как только он начнет «искать» в нем что-нибудь, то есть невольно переносить в него то, что вдохновляет его, слушателя, он столкнется с ледяным неприятием.
И еще одно: эти стихи не изображают, не иллюстрируют. Это не образы, похожие на притчи, как, например, в «Песни Магомета» Гёте, которая является классическим примером притчи. Здесь можно сказать, что жизнь великого человека «похожа» на течение реки. Этот пример тем более показателен, что в «Скованном потоке» Гёльдерлина в версии «Ганимеда» есть похожий сюжет. Но что «напоминает» этот предмет и кого он напоминает, который, в сущности, вовсе не является предметом? И здесь можно было бы сказать: жизнь известного человека, в сущности, самого Гёльдерлина. Но говорим ли мы здесь о притче, об образе?
Автор «Песни Магомета» намекает на нее, так сказать, указывает пальцем на ход вещей, притчеобразность которых столь очевидна. Гёльдерлин безмолвен и даже пальцем не пошевелит. Он – антенна, через которую прошла эта сущность, ставшая словом, этот продукт, можно сказать, случайный продукт волн мирового эфира. Здесь больше нет человеческого.
Но это каким-то непостижимым и ужасным образом связано с реальностью. Поэтому это не притча, которой так много в юношеских стихах Гёльдерлина. Жалобы Менона до сих пор остаются притчей. Да, он «входит», «выходит» и «не всегда в другом» – в этом стихотворении он стал обладателем «другого». Или еще: это «другое» овладело им, и поэтому его дух, который мог стать полностью самим собой только в этом «другом», должен был сломаться. В философско-человеческом смысле это безумие, в смысле того «другого» – лишь нормальное состояние, «безмолвное и холодное». Это было и остается загадкой, на которую безнадежно намекать. В тот момент, когда Гёльдерлин видит «другое», он теряет связь с человеческим, которая никогда не была слишком прочной.
Но что есть это «другое»? Возможно, то, что молодой Гёльдерлин называет «природой», «руками богов». По происхождению, по своему происхождению, как он чувствовал, обещающему блаженство. Но прошедший через множество битв преобразился, и это «другое» есть то, чем всегда является или должно быть для человека: не спасение, а величие, неумолимость, устремленность вперед, судьба. Насколько возмужалым был этот, казалось бы, нежный и чувствительный человек, насколько здравым в очень высоком смысле этого слова, видно здесь яснее всего.
Прошли спокойные дни, и мы уже радуемся, если в почтовом ящике не обнаруживаем новых неприятностей.
Последняя сцена второго акта близится к завершению. Сегодня утром я не мог сосредоточиться из-за маленькой Эдит13, которая наполнила нашу комнату своим щебетанием, словно ласточка. Ее милая болтовня может согреть сердце, но работать в таких условиях невозможно.
Рядом с нашим садом безработный управляет «Курхалле»; большую часть времени он играет в настольный теннис. Я знаю его еще по Шпандау – он как-то спрашивал меня в библиотеке, как стать «совершенным», «стопроцентным» человеком. Он был в курсе моего увольнения из Шпандау и считал это вопиющей несправедливостью.
Два дня мы ленились без меры, стояла знойная погода. Вчера просидели в саду с маленькой Эдит, которая рано днем попросилась обратно в дом. В конце концов мы поняли, что ребенок, в принципе, прав. Мы больше не знали, что делать с самими собой…
Из окружного управления сообщили, что теперь я должен направить свою жалобу обер-президенту (округа Бранденбург). Полицейское управление за это не отвечает. Так что придется все начать заново. Сегодня отправился в Центральное бюро регистрации в Шпандау – за справкой о своем воинском статусе.
Адвокат сообщил, что одна фирма все еще требует деньги за доставку лесоматериала. Слегка перепугался.
Моя пьеса застопорилась на последней сцене второго акта. Вчера из этого ничего не вышло, сегодня начал все с самого начала – проверенный способ выйти из тупика.
В пьесе показан герой. Трагическое стечение обстоятельств в том, что именно делает Гектора героем: его покорность судьбе. Это делает его аполитичным. То, что он делает, несомненно, политически неправильно, и тем более неправильно, чем больше его человеческое сердце.
У правильного политика трагическое влияние исходит не столько от него самого (если он успешен, а правильный политик успешен, иначе он не настоящий политик), сколько от последствий для потомков и его преемников.
Утро провел во всевозможных хлопотах, среди прочего составлял жалобу для обер-президента. После обеда – продолжительная прогулка в Блокбрюк. На обратном пути мы пересекли луга между Вансдорфом и Бетцовом, которые вечером сияли, словно изумрудно-зеленые озера. Воздух был пьянящим, как вино, неописуемо успокаивающим. Никогда не вдыхал такого воздуха, не наслаждался им, как наслаждаешься изысканным напитком, – он так глубоко освежал, ласкал легкие и обонятельные нервы. Джеки мог, не опасаясь взбучки, носиться по бескрайним лугам куда вздумается. Неторопливо проплыл в небе аист, резвились соколы и луни – и нигде, куда ни глянь, не было видно ни малейших следов homo sapiens.
Вчера – в воскресенье – приехала чета Хеннеке, и часы пролетели быстро. Ганс с воодушевлением рассказывал о Хаус Эшерде14, о глухой тетушке Лотте, которая пила и по ночам иногда выла в окошко: «Герр окружной голова – свинья», и так четверть часа. И о попугае, который пугал ничего не подозревающую тетушку такими призывами, как «Ты падаль, ты грязная падаль» и т. д. Мы до слез хохотали над его рассказами, из которых вышел бы прекрасный роман, если бы не слишком поздно. И как сама жизнь пишет концовку! Единственный уцелевший – пьяная тетя Лотта с мужским голосом, который просто гениален.
Ганс неожиданно оказывается талантливым рассказчиком с ярко выраженным гротескным эффектом. В нем все яснее вырисовывается смесь Жан Поля и Э. Т. А. Гофмана.
Среди прочего, вышли новые постановления15 против коммунистов и им подобных, чтобы защитить сторонников «национальной революции». Тактически гениальный ход: более радикальные сторонники были отвлечены на якобы или фактически более активную деятельность КПГ. После того как «вторая» революция была отменена, это представляется полезным. Но в то же время они сделали прозрачный намек своим собственным рядам: возьмите себя в руки и не портите нам планы, иначе отправитесь в концлагеря16. Так вы одним выстрелом убиваете двух зайцев. Смертные приговоры сейчас – в порядке вещей.
Хотим поехать искупаться в Фалькензее и колеблемся между желанием окунуться и страхом перед долгой и, главное, жаркой дорогой. Кроме того, существует проблема с Джеки, который может создать трудности. Оставлять его с Хайнцем не совсем целесообразно, так как Джеки недавно проявил интерес к Эдит и теперь пристает к ней с брачными намерениями. Ему удалось отговорить нас сажать его в клетку (а настойчивость приводит к успеху).
Второй акт завершен. Теперь в конце будет две сцены: прощание Гектора, а затем из лагеря II/3 теперь уже тейхоскопия17 окончания битвы и смерти Гектора, а также финальный хор воинов. Требуется предельная сосредоточенность, чтобы не дать всему этому пропасть…
Нынешняя экспедиция в Фалькензее проходила в условиях особой жары. Ожидаемая ванна оказалась довольно многолюдным местом для купания под открытым небом, кругом валялись кучи оберточной бумаги, громко визжали дети. Мы были весьма раздосадованы. Наше знакомство с Фалькензее до сих пор всегда благословлялось адской жарой. Но купание и поход домой оказались довольно приятными, хотя вода была тепловатой, как вода после мытья посуды. К нашему изумлению, мы оказались у поселков на канале. Инстинктивно мы двинулись в правильном направлении, а наш мозг снова ошибся в расчетах. В конце концов, мы были довольны всей этой затеей, это было лучше, чем сидеть дома, как вчера, когда мы не решались переступить порог.
Все это стало для нас настоящей проблемой, поэтому я и упоминаю об этом. Наши постоянные колебания в принятии решений – делать или не делать – вызывают чувство безнадежности, которое является лишь частью того, что мы могли бы назвать подорванной уверенностью в себе. И как ее восстановить, мы толком не знаем. Бегство за границу, вероятно, не улучшит ситуацию. Мы уже не так молоды для этого. Да и с немцами, которые сегодня по политическим причинам находятся за рубежом, мало что можно сделать. По сути, я могу обрести уверенность в себе только здесь, в Германии, или в тесной связи с немецкой судьбой – иначе я не знаю как. Отгородиться от всего мы, в свою очередь, тоже не можем – мы недостаточно стары и не настолько устоялись, хотя, впрочем, вряд ли кто-то, кто еще жив, может быть достаточно устоявшимся. Дело в том, что мы, те, кто не может согласиться с происходящим, словно висим в воздухе – мы уже эмигрировали, даже если не уезжаем за границу. Да и последнее вряд ли осуществимо с экономической точки зрения.
И, наконец, я чувствую себя связанным с моей немецкой родиной сильнее, чем когда-либо прежде, возможно, именно потому, что ей грозит неопределенная и опасная судьба. Я привязан к этому языку, возможно, даже больше, чем к людям, к которым я так и не смог привыкнуть, и от нацистов меня отделяет целый мир. То, что я видел до сих пор, так же мне чуждо, как какое-нибудь экзотическое племя, хотя меня отталкивает не столько то, что они говорят и что имеют в виду, сколько то, что они собой представляют. Их отношение… оно распространяется на их внешний вид, их взгляды, их физиономии, их осанку, и сам черт знает, откуда это все взялось.
Грете предстоит заниматься Марксом, и беседа по дороге домой показала, насколько туманны ее представления об этих вещах. Вряд ли ей удастся извлечь из него много пользы.
Для Греты человек из СА – это существо, от которого исходит такой же ужас, как от людоеда…
[Газетные вырезки]
Ввиду уничтожения Дуба Гинденбурга на поле в Темпельхофе управление гестапо в качестве ответной меры распорядилось сроком на три дня лишить обедов всех заключенных из числа коммунистов.
Немецкая революция 1933 года, подобно Великой Французской революции, станет важным этапом в процессе европейского преобразования. Так же, как Франция завоевала лидерство благодаря своей революции, Германия добьется доминирующего положения благодаря национал-социалистической революции. Рейхсминистр также сообщил, что в течение следующих 8 лет будут основаны 5 имперских университетов, где старые национал-социалисты, избранные в качестве лидеров, достигнут наивысшего совершенства. Когда все 5000 выпускников этих университетов выйдут в мир, существование национал-социалистической Германии будет обеспечено не только на века, но и вообще на вечные времена.
Дидо Антес пишет:
Вышитые платья
Вышитые платья – до недавнего времени это означало «платья с вышивкой», выполненной в традиционном, устоявшемся за десятилетия стиле. Нам выпала честь привнести вышивку и в те платья, которые отвечают всем требованиям современной моды. Они имеют расширенные плечи, демонстрируют тщательно продуманный декор в области шеи. И при этом они украшены вышивкой и выглядят поистине великолепно.
К сожалению, до сих пор мне не удалось сделать то, что я давно собирался, а именно – собрать выдержки из небольших документов, отражающих дух новой Германии в высказываниях, фактах и т. д. Я сохранил комментарий Дидо Антеса из-за его необычного стиля.
Фраза о вечном или, по крайней мере, стоили тысячелетнем существовании Третьего рейха звучала часто, она прекрасно согласуется с замечанием о продолжительности существования системы, даже в том случае, если бы она была доверена людям «меньшего масштаба».
Вчера здесь был «Квартет Дибелиуса» из библиотеки, а также доктор Рихтер. Последний рассказывал нам отвратительные вещи о Лепиде из «Триумвирата», докторе Энгельгардте, который вступил в СА. Доктор Рихтер тоже вступил; у него не было другого выбора, кроме как сделать это, если он не хотел оказаться на улице и бросить на произвол судьбы собственного отца, старого члена СДПГ. Вот как работает давление террористов. Профессор Фриц вернулся, и сомнительно, что Шустер вернется в Берлин. История меняется каждый месяц.
Я расспросил о Никише, и, по впечатлениям Рихтера, тот по-прежнему уверен, но в своей ли собственной персоне или в целом, нам было не совсем ясно. О разладе вождей между собой пока не может быть и речи, особенно на данном этапе эволюции. Можно думать лишь о катастрофе, которая может произойти не только через год, но и через десять лет. Этого никто не знает. Любопытно посмотреть, что произойдет с такими ультрарадикалами, как граф Ревентлов19 и господин фон Леерс20.
Доктор Рихтер много рассказывал нам об акциях против евреев, и мы согласились, что за это вновь придется дорого заплатить.
Уже август, скоро лето закончится.
Был очень подавлен в эти дни. С нетерпением ждем, поможет ли нам Митце1, и, к сожалению, у меня на этот счет слишком много сомнений. Деловой дух – ужасная вещь; как только он появляется, все человеческое заканчивается. И этот дух разъедает все наше социальное и культурное существование. Требует ли великий дирижер непомерную плату за свои взмахи палочкой2 или криворукий архитектор добивается своей выгоды за счет непорядочности – оба одинаково беспринципны. И тогда нужно воспитывать людей, не меняя условий, в которых они живут, – условий, которые практически поощряют корысть и делают дураками тех, кто не реализует свои корыстные интересы.
Вчера были в Шпандау, у мамы, у которой, по общему признанию, так мало деловых качеств, что она восприняла наше присутствие (только что пришел почтальон с деньгами) с юмором и со всей любовью, на которую способна. Мы не могли удержаться от шуток, сравнивая себя со стервятниками, засевшими в ожидании на деревьях. Моя сестра не усмотрела бы в этом юмора.
Вечерами дождливая погода мешала обычной жизни под открытым небом. Хайнц и Илона не пришли, вероятно, из-за плохой погоды; ведь если здесь дождь идет местами, то в Берлине он льет весь день.
Утром возился над сценой прощания с Гектором. В конце концов она получилась слишком пафосной. После обеда мы читали, Грета – о Фридрихе II, а я – «Приключения» Мехова3, приятная книга, одна из лучших книг о войне. Мехов часто превращает одно предложение в три там, где этого не требуется. Но он весьма приятен, открыт и прост, не выпячивает себя. После нудного Гмелина4 читать его – одно наслаждение.
Сегодня получил самое дерзкое письмо, которое мне когда-либо доводилось читать. Странно: вообще, лично я лишь изредка сталкиваюсь с подлинной наглостью и оскорблениями, я в целом хорошо лажу с людьми, даже с непростыми. Но ни от кого я не получал такого набора собранных с усердием и хладнокровием оскорблений, как от собственной сестры. Это не поддается описанию, и ответить на это можно лишь хорошей оплеухой. Я давно привык ко всякого рода гадостям с ее стороны, но это уж слишком. Грета нашла для нее подходящее слово: «хамка».
Что делать с этим несчастным существом, которое сходит с ума от собственного эгоизма или уже сошло? Франкфуртцы, конечно, встанут на ее сторону…
Что нам делать? Как мы переживем этот месяц, для меня до сих пор остается полной загадкой. Мы в затруднительном положении, с какой стороны ни глянь…
Пьеса подходит к концу. Прощание с Гектором в основных чертах закончено.
Хороший, тихий день после нескольких довольно бурных. Мы с малюткой Эдит неторопливо прогуливались по недавно возникшему здесь поселку. Набережная, морской курорт Корсо, так и называются подобные «улицы», вырубленные в лесу, и большую их часть по-прежнему занимают пни. С такими грандиозными названиями они выдают себя за фешенебельный морской курорт, хотя ни одного озера здесь нет и в помине. И все это называется «Морской курорт Шёнвальде», что самым возмутительным образом вводит в заблуждение жаждущую публику. Поселок в значительной степени выглядит так, как будто он находится где-то в Канаде. Нам это очень нравится, наш участок, например, до сих пор выглядит совершенно уединенным. Джеки погнался за оленем, потом Эдит прицепила его к поводку, и собака, для ребенка огромное животное, потащила ее за собой, словно ягненка. Деревенскому ребенку намного проще, чем городскому. Правда, Эдитхен удивительно умна и талантлива.
По сравнению с тем, что вы испытываете в общении со взрослыми сегодня, иметь дело с таким ребенком гораздо приятнее. По сравнению с таким четырехлетним ребенком, с его естественным и непредвзятым умом, очень многие взрослые сейчас кажутся сумасшедшими… Сейчас моя сестра получила ответ, который, конечно, большой пользы не принесет. Я переписал его трижды, и третий вариант – самый спокойный, который сейчас и отправлю.
Она, будучи духовно несамостоятельной, испорчена тем выродившимся пуританством, которое царило и отравляло нашу семейную жизнь. Мой отец еще обладал определенной манерой поведения, которая придавала ему некое достоинство, хотя это достоинство давалось ему с трудом; у моей сестры же этот дух, вернее, безумие полной оценки успеха, превращается во зло. Печальная жизнь.
Правительство ужесточает систему исполнения наказаний5 и теперь считает, что может вернуться к старым методам. В первый момент это поможет, но ненадолго. Или это произойдет за счет подлинной морали. Фраза «разглагольствование о гуманности» произносится легко и слишком часто. По крайней мере, у молодежи все еще есть желание «поправиться». Французская гильотина отменяется именно потому, что она французского происхождения, и снова в почете старый добрый топор. Будь то топор или нож, проблема остается прежней. Неспокойные времена обычно увеличивают количество и тяжесть преступлений, и характер пенитенциарной системы в основном не сильно от этого меняется. Вероятно, это правда, что в последние годы бразды правления судебной системой, во всяком случае системой уголовного правосудия, начали угрожающе ослабевать. Люди читали о приговорах, незначительность которых на самом деле нарушала традиционные представления о праве. Случаи, подобные тому, который произошел с братьями Засс6, едва не переросли в публичный скандал. Теперь берутся за вожжи и натягивают их, и весьма нравственные люди с соответствующим чувством собственного достоинства с радостью воспримут это, и, возможно, действительно удастся обуздать профессиональную преступность.
Но это похоже на то, как человек с высокой температурой перекатывается с одного бока на другой. Болезнь не в кровати, а в самом пациенте.
Мое произведение стремительно приближается к концу. Наступает момент, когда вы внутренне отстраняетесь от него и больше не хотите иметь с ним ничего общего. Теперь нужно написать книгу о «свободе и привязанности». Если бы у меня не было такой возможности, не знаю, как бы я справлялся со своим вынужденным досугом.
ИЗ БРОШЮРЫ БРЕМЕНСКОЙ ПОСЫЛОЧНОЙ ФИРМЫ:
«Ставится ли под сомнение ваше национальное чувство, потому что вы покупаете кофе и чай из Бремена?»
Это значит: борьба с внутренней торговлей за национальные чувства.
Немного поработал над последней сценой, больше в черновом варианте, и написал несколько писем. После обеда читал Хампе и Гольтера7. Ближе к вечеру продолжили прогулку к Тойфельсбруху, до тропинки, соединяющей дороги на север и юг. Сидели под необычайно густым грабом и любовались цветом неба. Вид на бескрайние луга невероятно успокаивал. Джеки мог немного расслабиться и от души побегать. Пес только сейчас по-настоящему подрос и набрал сил, и чудесно наблюдать, когда он весело носится, распушив хвост. Когда мы вернулись домой, уже взошла луна.
Теперь передача нашего земельного участка может, наконец, состояться, и тогда он действительно станет нашей собственностью.
Из-за ипотечных вопросов мы пока откладываем это дело. История с архитектором и строительным подрядчиком окончательно завершена, по крайней мере, с моей стороны. Последний, кстати, был настолько уверен в своей правоте, что даже не стал отрицать предположение о том, что часть строительных средств была использована им для других целей, а не для меня, а скорее даже откровенно подтвердил это. Он позволил себе такую наглость, потому что прекрасно знал, что я мог бы подать на него в суд, но никогда бы не получил от него ни гроша. Мой адвокат настоятельно отговорил меня от этого. Легарт, к его чести, подошел к вопросу гонорара с большим тактом.
Завтра мне велено явиться на «консультацию» в Шпандау в связи с моим увольнением – это комната 246, так что, похоже, никаких серьезных переговоров не предвидится.
Моя драма оставлена на несколько дней, я попросту выдохся. Немного не рассчитал своих сил. Концовка крайне сложная, хотя по своей структуре она хороша. Но мне все равно кажется, что что-то не так со структурой всей драмы. Что-то хромает, возможно, это боги, чье вступление в любом случае слишком смелый шаг. К ним я, как мне кажется, пока не подобрал нужный стиль. Стилистически говоря, все это не совсем драма. Но откуда взяться форме, которая была бы «уместна» в этот период? Высокая патетика не работает, она притупляется и не «охватывает» достаточно, драма может сделаться слишком легковесной и обрести внутреннюю пустоту. Психологизирующий стиль совершенно бесполезен. «Священная роща» получилась чересчур патетической и пустой, это был жестокий язык, смесь Хеббеля и Стефана Георге.
И все же лишь в крупной форме, которую необходимо отыскать, можно выразить нечто, выходящее за пределы сиюминутных потребностей. Давление, под которым мы находимся, поистине огромно и неизбежно подталкивает к этой масштабной форме.
В этой новой попытке создать драму я вновь замечаю свою склонность к расплывчатости, к настроению, к протяженности в музыкальном смысле.
Мой вызов на вчерашнюю беседу обернулся длительным разбирательством по поводу протокола, которое вел старший советник магистрата Шиман. Он оказался – к слову, мы были одни – хладнокровным юристом, соблюдающим формальную вежливость. У меня сложилось впечатление, что он старался выстроить для меня все возможные мосты отступления. С восточнопрусским акцентом и с невозмутимым спокойствием он разбирал это деликатное дело, ни разу не дав понять свою личную позицию.
Я узнал, что доносчицей оказалась фройляйн Раннов, а в числе свидетелей допросили нескольких дам, включая фройляйн Кёлер. Эта особа, работавшая в магазине и которой я десятки раз облегчал работу из сострадания к ее болезни желудка, сочла уместным выпустить торпеду. Она выдвинула два обвинения: во-первых, якобы я назвал трусостью правительства действия, связанные с черными списками, – вероятно, это было недоразумение. Я действительно говорил о трусости, но имел в виду поведение доктора Визера в связи с изъятием определенных книг. Во-вторых, она утверждала, что я позволял себе критические высказывания в адрес Гитлера. Это вполне возможно. Коллега Ш.8, будучи католиком, также высказывался критически и даже поссорился с бывшими друзьями – однако его не выставили за дверь.
Я не стал вмешивать в это дело своего коллегу Ш., но в своем рассказе сослался на поведение нашего начальника доктора Визера, так что старик в конце концов нашел повод заявить, что у меня, вероятно, сложилось впечатление, будто своим увольнением я обязан главным образом доктору Визеру; но это не так. После этого он предъявил лист из папки с документами, а именно – заявление начальника, которое он занес в протокол. Служащий дал мне почитать протокол, и я прочитал, что доктор Визер высоко оценил мои профессиональные навыки. Однако, к сожалению, он тщетно пытался обратить меня в национал-социализм, а в остальном я национал-большевик. Я поблагодарил его за разъяснения и упомянул о первом обвинении, выдвинутом производственным советом, а именно – о том, что я занимался марксистской деятельностью; знал ли старший советник магистрата, что марксизм и национал-большевизм – взаимоисключающие понятия? На это он не ответил. Среди прочего, он спросил меня, оказывал ли я какое-либо существенное влияние на покупку книг. В этом отношении я имел особое влияние, это была моя основная деятельность. Повлияло ли это на предпочтения в отношении марксистской литературы? Не мог отказать себе в этой колкости в адрес доктора Визера и мог бы уличить его еще сильнее, но все это – глупый допрос, лицо старика, который, вероятно, скрывал свое истинное мнение за маской благожелательной строгости, – все это вызывало у меня отвращение. Взяв протокол, он тщательно искал оправдательные фразы и неоднократно спрашивал моего согласия, явно стремясь мне помочь. Я не стал скрывать, что нахожусь в тяжелом материальном положении, и добавил, что если бы Гитлеру действительно удалось ликвидировать безработицу, я бы охотнее поверил в него…
После этого я отправился прямиком к доктору Визеру, которого застал в его же кабинете. «С чего вы взяли, будто я национал-большевик?» – спросил я его без всяких предисловий. Он принялся весьма резко это отрицать, сказав лишь, что я интересуюсь национал-большевистскими идеями Никиша. «Знаете, я интересуюсь многими вещами, – ответил я, – так же как и вы интересовались многими вещами. Как вы пришли к голому утверждению о том, что я национал-большевик? Полагаю, вы знаете, что подписали». Он помолчал, посмотрел на меня с пепельным лицом и наконец произнес: «Я не так плох, как вы думаете». Я пожал плечами, решив, что других выводов из его поведения сделать нельзя, и ушел не прощаясь.
Что касается Раннов, то старшие коллеги единодушно отнеслись к этому «растению» с единодушным отвращением, и, похоже, старший советник магистрата накрутил ей хвоста, потому что она вернулась с допроса «бледная, как лист», и с тех пор, говорят, была послушной, как уховертка.
Грета очень обрадовалась, когда я явился домой с этой новостью, и тут же привязала к той слабой «мачте», которая в конечном счете позволяла испытывать лишь неопределенные чувства, прекрасные трепещущие ленты надежды. Робкому оптимизму способствует и великолепная летняя погода. Теплый, легкий воздух ласкает землю. Урожай собран, а вечера освежающе прохладны.
В ответ на замечания доктора Визера о светскости Ревентлова и ситуации, которая побуждает к «религиозным решениям», я полистал «Рейхсварт» Ревентлова и поразился тому, до какой степени этот человек может позволить себе говорить все напрямик. Сам доктор Визер – один из тех, кто по убеждениям оказался в диссидентом в вопросах «нордического»; говорят, из-за этого у него уже есть неприятности.
Дело с архитектором Хельгеном и его небезызвестным господином Фольманом до сих пор не улажено. Потому что тот теперь через своего адвоката сообщает, что у него все еще имеются неоплаченные претензии на общую сумму около 1100 рейхсмарок. Где закон, который выведет этих мошенников на чистую воду! Что это вообще за люди! Один – напыщенный архитектор, строящий из себя аристократа, но, очевидно, промотавшийся и увязший в мутных делишках, другой – возможно, изначально честный строительный подрядчик, обанкротившийся в результате экономического кризиса. Оба пытаются удержаться на плаву с помощью разного рода сомнительных махинаций. Несколько сот лет назад они воспользовались бы кулачным правом, и это выглядело бы достойно против той подлой лживости, которая сейчас пытается укрыться за свастикой, причем, как видите, успешно, поскольку адвокат ясно дал понять, что в суде у этих двоих, как товарищей по партии, вероятно, будет прочная позиция.
Вероятно, именно семиты первыми принесли в мир этику торгашей, финикийцы, насколько я понимаю, даже не евреи, чья этика по своей сути чужда этике торговцев, хотя знаменитая история Иакова и Исава вызывает серьезные опасения[21]. Если семиты и были изобретателями этого метода, то их совершенно затмевает та ловкость, с которой арийские народы овладели этими ухищрениями и в итоге разрушили право. Будь то римское право, будь то германское право: чувство «правоты» торговца разрушительно действует на обоих.
В газете можно прочитать, что сорок общин вокруг Штарнбергского озера вручили канцлеру Гитлеру грамоту почетного гражданина9, в которой он прославляется как «кузнец третьего тысячелетия». Трудно поверить в трезвость ума перед лицом этого барочного стиля. Рейхсканцлер производит впечатление, противоречащее этому византийству. Можно говорить что угодно, его предсказания сбылись практически без исключений, но они ставят перед собой более близкие и осязаемые цели. Если признать, что каждый исторически значимый человек обладает неким самоочевидным осознанием своей значимости, то об Адольфе Гитлере следует сказать, что он никому это осознание не навязывает. У других тем более нет оснований собирать для него лавры преждевременной похвалы. При нынешнем положении дел следует – правильно это или нет – поддержать его и верить в то, что он хочет быть рядом с народом, – это достойно, если только бесплодное нытье не поможет некритичным. Но это соответствовало бы принципу вождя, если бы ведомые были не более прославлены, чем лидер третьего тысячелетия…
В 3000 году – а сейчас на дворе 1933-й, и второе тысячелетие еще не завершено – вряд ли что-то от нас останется. Вопрос даже в том, станет ли кто-нибудь вообще заниматься историей, ведь вполне возможно, что к тому времени интерес к прошлому полностью угаснет. Люди, возможно, будут поглощены войнами, освоением космических пространств или чем-то, что мы сейчас не в состоянии представить. Слово «нация» станет непонятным, как и тысячу лет назад. Если политика вообще сохранится, она будет вращаться вокруг планетарных, земных вопросов – как внутренних, так и внешних.
А может быть, по просторам Европы будут кочевать лишь пастухи со стадами, и все начнется заново, а последние следы исчезнувших культур окончательно скроются под песками времени. Ничто не говорит за или против того или иного сценария. Эллины времен Платона тоже не могли представить, что через две тысячи лет их земля станет чем угодно, только не центром европейской культуры.
Позволим же баварским старостам их тщеславие, которое оперирует тысячелетиями так же легко, как кружками пива.
Воскресенье выдалось каких мало; в летнем небе плыли облака. Сегодня вечером желтые поля и темный лес окутаны необычным светом, видно все до мельчайших деталей, в воздухе – ни следа дымки. Перед нашим домом с убранного поля открывается вид на проселочную дорогу – все как и тогда, когда мы только приехали.
Съездили в Нидернойендорф, посмотрели на Хавель[22], увидели парусники, пароходы, гребцов и буксиры – все водное хозяйство, за которым приятно наблюдать.
Моя драма уже давно лежит без дела, и я боюсь даже взглянуть в ее сторону. У меня «страх сцены», особенно перед концовкой.
От сестры не последовало никаких новостей по поводу того, как она восприняла мое письмо, если только не считать, что это молчание свидетельствует о правильности того, что я ей написал.
В последние дни много читал «Парцифаля» Шеффера10, с которым мы познакомились несколько лет назад. Как прекрасны и достойны восхищения отдельные детали, но в то же время можно почувствовать пресыщение от этой, безусловно, невероятной языковой виртуозности, способной передать любой чувственный образ.
Однако все это произрастает в странно влажной, тропически душной атмосфере, которая делает язык столь чрезмерно чувственным. В этом есть что-то болезненное – этот опьяняющий избыток, этот хаос лиан из словесных мыслей и образов. И хотя духовный замысел целого глубок и правдив в деталях и в своей сути, он оказывается погребен под буйными языковыми нагромождениями, которые при ближайшем рассмотрении лишь описывают, описывают, описывают… и ничего более. Иногда от этого может стать дурно.
Теплые дни. Вчера снова был у адвоката по строительному вопросу. Невероятное безрассудство этого так называемого архитектора обойдется мне примерно в 2000 марок, не считая дополнительных расходов.
В принципе, мы лишь немного расстроены этим, что моя сестра, несомненно, расценила бы как признак крайней испорченности. Наши отцы, окажись они на нашем месте, от стыда провалились бы сквозь землю или сошли бы с ума от отчаяния. Но что должны чувствовать мы, кроме неизбежных и довольно обычных чувств? В действительности все обстоит иначе, хуже или лучше, как вам угодно. Это состояние внешней неуверенности является лишь прямым следствием общей ситуации и потому совершенно естественно. Все больше замечаю, как война выжгла во мне те убеждения, которые наши отцы считали чем-то само собой разумеющимся.
Не то чтобы нам не нравились чисто внешние вещи или возможность однажды стать владельцем собственного домика. Но буржуазный дух собственничества умер в нас и больше не воскреснет. Мы с трудом, с отвращением и раздражением защищаемся от грабительских методов этих подонков, хотя бы ради справедливости, но чувствуем, что каждый час, отданный столь недостойному делу, – это потеря, растрата нашей собственной жизни. Не понимаю, как могут существовать на свете люди, которые получают удовольствие от подобных вещей.
Те, кто не откажется от буржуазной концепции собственности и не заменит ее на другую, неизменно будут терпеть неудачи. Причина кроется в ненасытном эгоизме, порождаемом этой самой концепцией. Основой такого эгоизма становится не что иное, как страх за свою безопасность, что, по сути, обесценивает саму жизнь. Жить лишь для обладания чем-то – значит существовать через призму безопасности, и это действительно недостойно человека. В результате мы наблюдаем лишь жалкий призрак, искаженное лицо, полное страха и злобы.
Только животное не озлобляется из-за стремления к безопасности. Человек же превращается в полную противоположность тому, что религия именует Богом. Имеется в виду не тот Бог, который является мирным пастырем и хозяином рая, а нечто гораздо более тревожное – это внутренний голос, который будоражит совесть, лишая ее покоя, особенно в моменты опасности, когда требуется принять решения, выходящие за пределы собственных интересов и потребностей.
Буржуазная частная собственность вместе с привязанной к ней знаменитой частной инициативой знает только бога потребностей и нужд. Все остальное, что выдается за нечто высшее, стоит на более низкой ступени, чем боги ацтеков, которые в своем роде были более реальны, чем боги нашей церкви. Запачканные кровью жрецы Уицилопочтли, возможно, имели лишь условно больше стиля, чем наши господа пасторы, и, следовательно, они жили ближе к реальности, были набожнее и лучше. Ведь все-таки лучше убивать людей по убеждению, чем проповедовать то, во что сам не веришь, потому что просто невозможно верить в то, во что наши священники притворяются верящими.
Сегодня из библиотечной школы сообщили, что я буду вести народоведение вместо Шёнинга, а также книжную часть курса доктора Визера. Ну и дела! Вероятно, зимой нам придется переехать обратно в город; что мне делать с народоведением, ума не приложу…
[ГАЗЕТНАЯ ВЫРЕЗКА]
Правительство Соединенных Штатов выделило 100 миллионов долларов на уничтожение части текущего урожая американского хлопка. Средства будут незамедлительно распределены среди производителей хлопка.
В России поговаривают о надвигающемся голоде из-за катастрофического положения сельского хозяйства, особенно в колхозах11.
Молодой человек убил своего отца, который, по единодушным показаниям очевидцев, был пьяницей и жестоко обращался с женой и детьми. Председательствующий судья спросил отцеубийцу, испытывает ли тот угрызения совести? Тот ответил отрицательно.
[ГАЗЕТНАЯ ВЫРЕЗКА]
ОСВЯЩЕНИЕ ПОРТРЕТА ГИТЛЕРА
Вчера в 13:30 в счетной палате Bewag (Berliner Elektrizitäts-Werke-Aktien-Gesellschaft) в здании ратуши Шпандау состоялась торжественная церемония освящения портрета рейхсканцлера Адольфа Гитлера, подаренного региональным отделением Шпандау. Бургомистр Крюгер приветствовал представителей регионального отделения, которые прибыли в полном составе во главе с директором Штудтом. Инспектор Ролофф в проникновенной речи восхвалял Адольфа Гитлера как спасителя и вождя немецкого народа. Он завершил свою речь клятвой нерушимой верности. Затем зазвучала прекрасная песня о маркской пустоши. Освящение картины провел представитель Bewag, дипломированный инженер фон Зайтроу. Он охарактеризовал освящение картины как символический акт, который должен затронуть не только внешнюю, но и внутреннюю сущность человека. Картина должна постоянно напоминать о фюрере, и все должны действовать в духе и в русле национал-социализма. Оратор упомянул о преодолении эпохи либерализма и марксизма. Каждый должен теперь трудиться в духе фюрера, а тот, кто порой чувствует, что силы на исходе, пусть обратит свой взор на изображение фюрера и народного канцлера. Речь завершилась троекратным «Зиг хайль» в честь национал-социалистического движения и народного канцлера. Затем с украшенного цветами и дубовыми листьями изображения упало покрывало, и присутствующие приветствовали его немецким салютом. Инспектор Ролофф поблагодарил сотрудников и призвал их всегда оставаться верными фюреру. Гимн Германии предварил выступление бургомистра Вильгельма Беше, который говорил от имени своих товарищей по работе и обратил внимание на памятную надпись на обратной стороне картины: «Верно следую за нашим фюрером Адольфом Гитлером». Германия будет жить, если все будут верно следовать за ней. Прекрасная церемония завершилась троекратным «Зиг хайль» в честь народа и отечества.
Все утро трудился над драмой, над 1-й сценой II акта, который теперь должен быть закончен еще раз и наконец набран.
Грета читает «Майн Кампф» Гитлера как роман, особенно яркие отрывки она зачитывает вслух, чтобы я что-то понял. Вы буквально протираете глаза и видите, видите…
Когда же, наконец, весь народ протрет глаза и увидит?
Воскресный вечер, пьеса наконец-то закончена, за исключением III акта, который теперь тоже завершен. С ним и со сценой прощания провозился почти весь день.
Утром мы оказались в зоне боевых учений штурмовиков СА. Пулеметная стрельба у деревенского пруда – а точнее, хлопанье в ладоши и грохот консервных банок. Так оборонялись от наступавших через поле со стороны леса. Это напомнило мне то время, когда, будучи новобранцами, мы тоже упражнялись без оружия и имитировали криками выстрелы и взрывы. Наступающие шли по полю строем, не обращая внимания на хлопки и стук консервных банок, а обороняющиеся злились и громкими криками пытались привлечь внимание к своей символической активности. Грета до слез хохотала над этой картиной, особенно когда один толстяк-штурмовик пополз на четвереньках к пруду с утками, видимо, чтобы его не заметили. Еще один, словно индеец, пробирался от дерева к дереву в сторону леса, но их старший шел ему навстречу свободно и четко, не прыгая от дерева к дереву. Возможно, он думал, что как начальник он невидим. Пользы от таких забав никакой. Шесть человек, прошедших подготовку в рейхсвере, вместе с унтер-офицером могли бы запросто рассеять весь этот отряд.
Тем временем я беседовал с Хинцем об обманщиках и мошенниках и о справедливом для них наказании. Хинц поклялся, что если бы он полгода поработал судьей в Германии, то все эти негодяи попросту исчезли бы. Повешение, табличка на шее, публичные порки – в методах наказания мы превзошли самих себя. Мне очень нравится этот человек. Он честен, как ребенок.
Ночи становятся все прохладнее. Вчера вечером гуляли по лесу, в сторону вансдорской дороги, немного прошлись по лугам. В воздухе висел осенний туман…
«Роман» с архитектором Хельгеном все больше превращается в аферу. Никогда не соприкасался с таким количеством грязи, как за последние несколько месяцев. Хельген, Фольманн, Визер, до этого Ганс Вольф12, сейчас профессор во Франкфурте и умудрился заполучить эту должность, и еще моя сестра… Невозможно не сделаться пессимистом.
Сегодня здесь были Вальтер с Гертрудой и пробыли несколько часов. Это была приятная встреча, Вальтер вел себя по-человечески – был расслаблен и дружелюбен. Он снова нам очень понравился. Круг людей, к которому в душе принадлежим и мы, все больше сужается…
Вечерняя гроза, все вокруг залито ярким светом. На востоке – радуга, напоминающая мост богов.
Может, добавить к третьему акту еще одну сцену? Не знаю. Между сценой прощания и концом заметный разрыв. С другой стороны, сцена, вставленная между ними, могла бы стать искусственным продолжением, эпически оправданным, но драматически – просто предвосхищением конца или лишним переходом, поскольку результат уже известен…
В строительном деле ситуация сложилась так, что мне не удастся избежать оплаты так называемого остаточного долга. Речь идет о сумме примерно в 1 200 рейхсмарок, которые, скорее всего, пойдут на покрытие банкротства двух мошенников, особенно этого строительного подрядчика. Если ничего не предпринять срочно, они подадут на меня в суд – я, без сомнения, проиграю, и дом пойдет с молотка. Это сводит с ума. В данный момент я в растерянности. Завтра мне придется колесить по всему Берлину из-за этой своры. Будь моя сестра хоть на три гроша разумнее, все выглядело бы иначе. Но сейчас остается только махнуть рукой и смириться.
С такими вот «радостями» вернулся домой в обед. Мы вышли из дома, и на нас обрушилось все, что только могло выплеснуть небо: солнце, облака, ливень, а по дороге домой – самые диковинные формы облаков на горизонте, которые мне когда-либо доводилось видеть.
На севере – высокие белые горы, красноватые от заходящего солнца, похожие на массив Цугшпитце.
На востоке висел огромный шар, напоминающий гигантскую перину, которая светилась теплым красноватым светом. На западе же возвышалась колоссальная наковальня неправильной формы, серая, словно железо, с сияющими золотыми краями, по которым пробегали последние лучи солнца, уже почти незаметные. У подножия этой наковальни, словно волнуясь, стелилась зловещая сланцево-серая пелена, усиливая ощущение нечеловеческого, тягучего и мрачного фона, как в скандинавском мире богов – грозном и сверкающем на своих вершинах, вечном искуплении, полным тайны и величия.
У меня такое ощущение, что нас ждет ранняя и неприветливая зима…
Недалеко от пруда встретили Эрика Вилькенса, который составил нам компанию еще на час. Он приехал из Цигенкруга на своем велосипеде. Честный и чистый парень.
Утром пошли прогуляться на луга у канала, поскольку стояла такая приятная погода, дул освежающий ветер и светило солнце. Немного посидели под дубом и посмотрели на облака. После обеда напечатал на машинке последнюю сцену с богами и кое-что изменил. Сцена стала немного масштабнее и глубже. Однако меня она все равно не удовлетворила.
Вчера ездил в Берлин и смог, по крайней мере, уговорить фирму, поставляющую древесину, подождать с оплатой. Я заметил, что управляющий носил партийный значок, и, притворившись наивным, спросил его, как партия может терпеть в своих рядах таких нечистых на руку типов, как мои строительные бандиты. Он ответил, что, к сожалению, это правда: слишком много недостойных людей нашли прибежище в партии, но уже рассматриваются способы, как от них избавиться. Эта чистка непременно произойдет, так продолжаться не может, и так далее. Кстати, эта фирма, похоже, единственная, чьи претензии обоснованны. В отношении остальных есть сильное подозрение, что они, со своей стороны, вели нечестные дела заодно с моими бандитами…
Теперь пришло время собирать деньги. Но как?
Случайно встретил Хеннеке, который, тяжело нагруженный, выходил из Государственной библиотеки, и задержался с ним на полчаса. Он рассказал кое-что о Гёттингене, который, кажется, теперь изменился. Типично гёттингенской была история о Галлее13, бывшем позитивисте, который теперь ловит призраков в ловушки в Люнебургской пустоши и пишет «Типологию призраков». Узнал от Штавенхагена14, что он женился и каждый вечер, включая свадебный, проводит в «Кепке»15, попивая вино. А рядом с ним, как верный Эккарт, сидит Ноли Пфайффер16.
Воскресенье, настоящий летний день с уже осенней ясностью – то, что там, за океаном, так красиво называют индейским летом. На ум приходят мирные дни в саванне, наполненные светлым теплым воздухом, запахом дровяного дыма и закатами, пылающими красным огнем, над которыми висит чистая синева.
Закончил свою драму. Теперь она, за исключением возможных незначительных правок, действительно завершена. Грета прочитала ее вечером, и ее мнение для меня важнее всего. Я могу радоваться, хотя – или потому что – ее реакция сопровождалась слезами.
Повторяется странное чувство: осознание того, что что-то завершено, что ты «прошел через это», и одновременно сожаление, что все уже позади. Ни в какой другой момент жизнь не ощущается так явно, как текущая река.
Имеет ли смысл сегодняшняя театральная программа для моего произведения – вопрос открытый. У меня на него нет однозначного ответа. Религиозный и социально-революционный подтекст пьесы может отпугнуть некоторых зрителей, если они уловят его нотки. Она напоминает атмосферу большевизма, но не в русском исполнении, а скорее как нечто революционное в целом. Не каждый поймет, что эти боги – это замена достаточно современных фигур, и многие, вероятно, первым делом вспомнят Гомера. Но на самом деле все это не имеет отношения к Гомеру; это не образовательный продукт, хотя подразумевает наличие некоторого багажа знаний. Я хочу донести свою мысль до зрителей, просто увидеть их лица и их реакции.
Во-первых, нужно срочно разобраться с ипотекой, со строительством дома, с моей упрямой сестрой и тому подобным, не говоря уже о проклятом курсе народоведения и тому подобном. Немного почитал «Самостоятельный народ» Макса Х. Бёма17, который не который от одной только своей понятийной казуистики уже сам не знает, куда деваться. Старик В. Г. Риль18, классик в этой области, годится бесконечно больше. Вероятно, я пойду историческим путем и начну с таких, как Мёзер19 и Гердер. Таким образом, я еще долго буду держать нынешних идеологов на расстоянии, а молодежь, по крайней мере, хоть чему-то научится.
Многообещающий день, но, если вдуматься, надежд немного, лишь слабый лучик. В конце концов, часовая конференция с господином Рихтером, чья безупречная хозяйственная постройка в Мёллерсе привлекла наше внимание, дала хоть какой-то заряд воодушевления. Он готов помочь и «задействовать все рычаги», чтобы мы могли поскорее въехать в наш дом. Надеюсь, ему это удастся. От масштабов постигшего нас бедствия он едва не пришел в ужас.
Воодушевленные этой надеждой, мы отправились на прогулку к местной закусочной, которая представляет собой исключительно яблоневый сад. Сидишь вот на траве, а яблоки так и норовят попасть в рот. Кофе легкий и вкусный. Там общаются весьма образованные и простые люди, потому что для буржуа здесь недостаточно помпезно. Обратный путь по болотистым лугам наполнил меня глубокой радостью, так что я не мог остановиться. Безмолвный пейзаж освобождающего простора.
Позавчера неожиданно заглянули Хайнц и Илона и остались на ночь. Вечером прочитал пьесу, которая, очевидно, произвела на Хайнца впечатление, и я могу считать это доказательством того, что в ней что-то есть.
После этого, дав волю своим чувствам, он увлеченно рассказывал о забавном фильме «Елена». Он был тактичным и симпатичным, и его невозможно было не полюбить. Это получилось даже лучше, чем шумные аплодисменты. В этом вся его прелесть: когда он понимает, что нужно сказать, длинные разговоры становятся ненужными. Как будто он прошел свою собственную войну. Именно поэтому среди сверстников он не может найти настоящих друзей, которые бы поняли его. Они молодые, все – новички, и часто попадают в разные ловушки, которые только и ждут, чтобы их сцапать. Но ужасно трудно жить так, когда в нем столько детства и юности и когда его доброта оказывается не в ладу с современными людьми, да и вообще с реальностью…
Своим появлением моя пьеса обязана, помимо прочего, воспоминаниям об отце Хайнца, которого я никогда не видел, о котором знаю лишь по рассказам Греты и по нескольким сохранившимся фотографиям. Превращение этого веселого, безобидного и, вероятно, очень естественного человека в серьезного мужчину и офицера, который сознательно отправился на смерть и чья натура, должно быть, в глубине души бранила каждую произнесенную им фразу, – все это часто не давало мне покоя. На его фотографию, на эту добрую голову с темной окладистой бородой, я всегда смотрел с симпатией. Это слово здесь не просто обозначает сентиментальность – оно связано с гораздо более глубокими эмоциями, и я осознаю, что немалую роль здесь играет благодарность. Когда я думаю о нем, мне становится очевидна совершенно непроницаемая мистика жизни – а именно, и это сейчас очень непонятно и замысловато, человек невольно касается той грани, за которой начинается самолюбование. Он ушел из жизни, чтобы кто-то другой был счастлив. Сам того не осознавая, он уступил место кому-то другому. И этот другой – я. И опять же: он был лучше и, без сомнения, более совершенен. Его жизнь обрела значимость за короткий промежуток времени, во время войны, но в этой краткости она полностью вышла за рамки сугубо личного.
Я чувствую глубокую связь. Не только с Гретой, но и с собственным народом. Когда началась война, я был далек от того, чтобы стать тем, кем стал он. Он значительно опередил меня, поднявшись к величию, доступному лишь немногим – к величию своего народа. И естественным следствием такого подъема стала его смерть.
В его облике есть нечто, что глубоко связывает человека с его народом. Этот непреложный факт переплетается с множеством других аспектов. Всякий раз, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что я произношу слишком много слов, и в каждой фразе скрыта огромная тяжесть эмоций. Порой кажется, что лучше оставить это невысказанным, нежели пытаться выразить свою признательность и горечь словами.
Сегодняшние глашатаи и их подражатели теряют все больше. Вот, например, пустозвонный литератор Курт Корринт20, который несколько лет назад блистал на страницах радикального экспрессионистского журнала, теперь разглагольствует о жизни Хорста Весселя[23], успевшего обзавестись уже третьим биографом. И сам Корринт, и его предмет тонут в болоте банальностей. Эти неизбежные Пандары21, всегда держащиеся подальше от настоящих событий, эти падальщики истории вроде Броннена[24], Эверса, Бенна[25], которые раньше предавались оргиям литературного инцеста (о чем средний обыватель и понятия не имеет, а Корринт, увы, стыдливо молчит), – вот, пожалуй, самое отвратительное побочное явление этой революции.
А кто был Вессель? Молодой студент с обычным складом ума, исполненный идеализма, увы, совершенно некритичного. Он не подозревал о подоплеке происходящих политических процессов, а если и догадывался, то предпочитает не видеть ее, ведь это уничтожит его идеалы. Он сознательно рискует своей жизнью ради дела, в которое верит, и за это его можно уважать. Это тот идеализм, который, несмотря на свою наивность, вызывает уважение и требует признания.
Но для нашего времени характерно, что ничтожные личности, которые никогда, во всяком случае добровольно, не рискнули бы своей шкурой, делают героем рекламы мальчика, чьим лучшим достоинством было не испугаться и положить ради чего-то свою жизнь – в то время как никто не слышал, чтобы господин Броннен (с моноклем), господин Эверс или господин Бенн подвергали свои жизни опасности за дело, которое они теперь громко и решительно представляют после того, как опасность, кажется, миновала.
Но это не прекращается и не прекратится, более того, это подпитывается идолопоклонством, которое должно напугать даже тех, кто находится у власти. Это часть массового психоза. Без него не обойтись. Но каково немцу? Сможет ли он выдержать такое в долгосрочной перспективе? Возможно, пока все идет более или менее хорошо. Проблема в том, что при любой форме правления уже нельзя обойтись без масс как таковых; им нужна пища, чтобы ими можно было управлять. И все же мы можем взирать на этот процесс манипуляции массами лишь с тревогой, потому что он подавляет всякую критику.
Единственная надежда – молодежь. А она, боюсь, станет управляемой только в результате войны или чего-то подобного. Однажды им придется взять в руки оружие и выступить против этого «куриного» национал-социализма. Все больше и больше убеждаюсь, что из-за псевдомирных иллюзий власть имущих немцы сломают себе судьбу.
Одно верно или, по крайней мере, так кажется: немец, особенно молодой немец, снова учится держать голову прямо. Что-то вроде обновления проходит через народ, даже через тех, кто сопротивляется. Если вы видели безнадежность в глазах молодых и пожилых рабочих, которые, живя на скудные пособия, уже не верили, что когда-нибудь снова получат честную работу; если вы слышали студентов, задающихся вопросом, что вообще с ними станет, – молодых людей, полных желания работать, но вынужденных радоваться, если отцовский доход избавлял их от необходимости просить милостыню; если вы видели легионы более или менее застенчивых попрошаек в Берлине, готовых ухватиться за любую соломинку, лишь бы выбраться из трясины, – тогда даже Хорст Вессель становится понятен. Возможно, мы не до конца осознаем, что из этого кипящего котла может выйти большой шаг к лучшему будущему. Состояние партийной системы до перелома было, без сомнения, несостоятельным и уже при Брюнинге22 двигалось к решению через авторитет, через жесткие меры государственной власти, которая знает, как использовать свою силу.
Но это не может продолжаться при нынешнем положении, и полное подавление свободы мнений должно быть пересмотрено. То хорошее, что принесла и еще способна дать национал-социалистическая революция, в долгосрочной перспективе не имеет никакого значения по сравнению с регрессом в массовое безволие.
Что касается внешней политики, то Германия теряет свои позиции, одну за другой. Австрия попадает в окружение23, Россия договаривается с Польшей – куда ни глянь, виден лишь один путь – к новой и более опасной изоляции, чем в 1914 году. А это означает проигрыш в войне с самого начала, если только национал-социализм не найдет поддержки у Франции, Англии и России, а такое маловероятно. Здесь ничего заранее предсказать нельзя.
Стало холодно, вернее, прохладно, что после теплых дней кажется настоящим холодом. Позавчера в библиотечной школе обсуждали новую программу. Из моего замещения курса Визера ничего не вышло. Херрман просто молча обошел этот вопрос стороной, и, впрочем, стало ясно, что Визер настаивает на полном сохранении своего курса, несмотря на отпуск. Я заметил, как этот человек снова, просто своим присутствием, доминировал над всем. Он прекрасно понимает, что происходит, но вел себя так уверенно и спокойно, что даже Херрман не смог полностью противостоять ему. Тот, в конце концов, еще очень молод. С лукавым удовольствием он подсунул мне документ, касающийся Визера, – отчет из министерства. Потом он затянул Визера в долгий разговор, они вышли вместе и останавливались каждые несколько шагов. Визеру, видимо, было что высказать. Вероятно, он пытался расположить к себе Херрмана. Какая-то интриганская возня!
В Нюрнберге1 тем временем речи взлетают, как воздушные шары. Их содержание соответствует этому: газ, дающий подъем. Высказывания Гитлера об искусстве не поддаются описанию. Едва ли стоит фиксировать детали. Подобной инфляции языка и понятий еще не бывало, она принимает все более ужасающие формы и оставляет слишком много места для мрачных предчувствий. Это господство невежества, абсолютно бессмысленной фразы, безудержной болтовни…
Читаю старика Риля с истинным удовольствием, хотя и не всегда могу согласиться с ним, особенно в самом главном. Но какая солидная ясность, какая глубина знаний и продуманных выводов, выраженных в стиле, который даже не слишком оригинален, – Кюрнбергер2 писал лучше, – но все же создает хороший, зрелый немецкий язык! Где все это теперь? Вместо этого сегодня царит ужасающая трескотня на плохом немецком, порожденном прогнившим образованием, вызывающая тошноту, как гнилая тыква; раздутая терминология, у интеллектуалов чаще всего бескровная, у «должностных лиц» высшего ранга – бескровная и вдобавок глупая, в обоих случаях представляющая полный упадок всего, что когда-то делало нас, немцев, великими и уважаемыми.
В сущности, это театр, и не случайно эти властители так тяготеют к театру. Мелкие детали достаточно красноречивы: например, недавняя картина с празднования в честь Лютера в Айслебене, где два средневековых рыцаря и эсэсовец пожимают друг другу руки в героической позе. Подпись: «Бойцы духа».
Мы уже тоскуем по Пепельной среде, которая должна последовать за этим карнавалом. Лучше испытать ужас разочарования, нежели пережить это карнавальное волшебство с ощущением, что сидишь на вулкане. Но пока, к удовольствию заблуждающихся, что одна вечеринка сменяет другую, – panem et circenses3. И так – пока не затошнит…
У старика Риля нахожу следующие замечательные фразы: «Филистер знает все, решает все, потому что, поскольку за недостатком социального самоограничения ему, как правило, не хватает сил оставаться скромным в узких рамках своей собственной профессиональной деятельности». И: «Политический дилетантизм, который в последнее время часто называют народным образованием и высшей предпосылкой народного суверенитета, есть не что иное, как отросток социального филистерства».
Риль особенно вдохновляет такими умными формулировками. Сегодня мы говорим «обыватель» вместо «филистер», а фраза по-прежнему актуальна, правда, только теперь в полном объеме. Этот характер расцветает во всем своем великолепии и на ярких примерах, особенно когда задумываешься об узких «рамках собственной профессиональной деятельности». Взгляд Риля, который с большим недоверием относится к государству, заставляет в искаженном свете представлять многие другие вещи, например государственную службу и армию, которые должны казаться ему «ложными сословиями». Реальные или нет, современное государство не может без них обойтись. Конечно, отношение Риля к таким вещам должно учитывать скверный опыт его эпохи, особенно до Мартовской революции.
В этом либерализме все еще сохранялся огонь собственной сущности, поэтому он мог быть консервативным и сопровождаться здоровым скептицизмом. Например, очень хорошо видно двойное лицо гражданина – гражданина как носителя социального движения и одновременно носителя упорства и консолидации. Сегодня мы имеем дело с гражданином в последней, уже смягченной форме, который бежит от угрозы радикальной революции в полуреволюцию, и не зря в ней так комфортно чувствует себя обыватель, рилевский «филистер». Однако ни один значительный исторический процесс не приводит именно к тому, чего хотят его выразители и что в данный момент выглядит как достигнутый результат, как «достижение». Теперь мы имеем окончательные последствия достижений 1918 года, которые, в конце концов, должны были носить либеральный характер: демократия помогла Гитлеру сесть в седло, потому что, как только он стал легальным, то есть демократическим, ему нельзя было отказать в праве голоса. И поэтому никто не может пожаловаться на то, что он позволил избрать себя с явным намерением – как только он получит абсолютное большинство, – не допустить больше никаких выборов.
Возникает следующее противоречие: старая борьба между историко-социальными и политико-государственными силами решается в пользу последних.
В то же время, однако, «сословная» конституция должна быть восстановлена. А как же корпорации? Другими словами: что делать с революционными силами? Опыт Германии показывает, что половинчатые революции приводят к безнадежным расколам.
Сегодня уже не может быть и речи о продуманном сословном делении, которое имел в виду Риль. Процесс политического нивелирования зашел уже слишком далеко и весьма способствует подавлению или поглощению независимых сил. Что может выделиться из этой нивелированной массы граждан? Возможно, союзы. Организации, напоминающие орден. Но они будут укреплять государственный абсолютизм.
Несмотря на сохранение частной собственности и романтические попытки вроде права наследования земли старшим сыном4 и тому подобного, можно предвидеть, что роль собственности уже никогда не будет такой, как в прежние времена. Неимущая масса – а она включает в себя и значительную часть бывшего среднего класса – уже слишком однородна.
Из противоречия, из парадокса строго управляемого хаоса, каковым можно считать все текущее положение, очень трудно извлечь какую-то ясность. Ведь одними лишь политическими понятиями здесь ничего не объяснишь…
В среду начался зимний семестр в библиотечной школе. Четыре часа за одно утро. Все прошло довольно хорошо, и мои студенты сохранили бодрость духа. С ними можно многое сделать, потому что они все еще так открыты и жаждут сути, когда их перекармливают официальными словечками. Тот факт, что для преподавателя эта «суть» может в любой момент затянуть в зону политической опасности или, по крайней мере, в зону ереси, сам по себе привлекателен с педагогической точки зрения, особенно когда молодые люди реагируют так чутко. По ним можно понять, что национал-социализм открыл бы в этой молодежи большие возможности, если бы столь самодовольно не воображал, что нашел окончательное решение всех проблем, подобно некоторым доктринам спасения, претендующим на излечение всех болезней через воздействие на одну точку.
Во второй половине дня у Хайнца и Илоны праздновали день рождения последней. Пришли даже Вальтер и Гертруда, и атмосфера была мирной и дружелюбной. Остались ночевать у Дубиславов и устроились на их священном диване, как селедки в банке. Грету накануне укусила в руку оса, и ей было несколько не по себе. Мы были рады, что нам не пришлось никуда идти ночью. В четверг пробыли у них до утра, и было очень приятно с ними пообщаться, мы чувствовали себя как дома. У меня создалось ощущение какого-то праздника. Нам нечем было заняться, и мы сидели в комнатах, которые казались нам очень большими. Я позвонил доктору Херрману, который снова предложил мне место в Ганновере.
Сегодня пятница, завтра мы будем у семейства Хеннеке. Удивительно превосходная погода, дни стоят ясные, довольно тепло даже днем, но ночью уже весьма прохладно.
Воскресенье. Мы вернулись из Берлина только после обеда, где с субботнего дня гостили у Хеннеке. Вчера вечером читал свою пьесу. Мы засиделись до двух часов ночи, обсуждая политику. Герда рассказывала о симпатичных эсэсовцах, от которых она слышала обнадеживающие вещи. Ганс поведал о стычке с отцом5, который, в совершенно гротескном непонимании реальности, вел себя мелочно и недостойно. Старая песня! Ганс, конечно, сложный и, вероятно, провокационный случай. Он, как мне кажется, годами пускал все на самотек и был расточительным, а его талант намного превосходит его реальные достижения. Ситуация, когда он, по сути, безработный, а Герда – кормилец, в долгосрочной перспективе неустойчива. Он сам это чувствует и, кажется, взялся за писательство. Но стоит посмотреть, как он тратит время впустую, до сих пор не имея понятия о дисциплине, и предпочитает действовать в безграничных рамках, чтобы хоть как-то справляться. От этого подъема до настоящей самостоятельности может быть чертовски далеко, даже если эта самостоятельность будет лишь наполовину, как у меня. Но все это не дает никому, даже отцу, права читать ему морали. Насколько легче было старшему поколению, и как мало у них оснований сидеть на высоком коне с их жалкими лоскутьями дешевой показной добродетели. Всякое взаимопонимание здесь безнадежно. Если бы Ганс женился на богатой женщине, все было бы в порядке. Но вместо этого он «приковал к себе» Герду. А теперь эти люди снова на коне и несут чушь, не имея на то права и не подозревая, насколько глупо и нелепо все это выглядит.
Несколькими днями ранее у Хеннеке были Ганс Вольф с супругой. «Дело» обсуждалось долго, в том числе, конечно, и вчера. Я отмахнулся. Сам виноват, и это очевидно. Но никак не могу прийти к разумному выводу. Это может повториться, и я не буду против. Но как? Никакими словами это не опишешь.
Когда мы вернулись, в «Хинце», к нашему изумлению, вывесили флаги. Сказали, что будет католический праздник. Вчера в Шпандау переехал новый окружной епископ…
Сегодня утром, уже уставший и несчастный, совершил паломничество в школу в Берлине. Вчера навестил госпожу Пробст, вечером пришли Вагенкнехт и доктор Рихтер. Мюллер вернулся в страну, но его еще никто не видел.
Мы проспали полдня и оба чувствовали себя очень уставшими. Ближе к вечеру вышли в поле, взяв с собой Эдит. Ее ротик был весь испачкан, что добавляло ей непосредственности. Как и в прошлый раз, Джеки моментально учуял зайца, которого потом едва не схватил. Заяц прятался над канавой, потом выскочил на тропинку, но в последний момент все же успел ускользнуть.
Джеки, похоже, готовится стать настоящим охотником: его зрительные качества и инстинкты явно усовершенствовались, он стал гораздо более ловким и быстрым. Сегодня мы смогли понаблюдать за его мастерством в действии. Заяц неожиданно развернулся прямо перед нами, но это ему не сильно помогло: в конечном итоге он стремительно бросился прочь, и Джеки потерял его среди зарослей. Он потом еще долго искал свою добычу, но, так и не найдя, решительно вернулся к нам, будучи довольным тем, что неплохо поохотился.
Я не отказываю Джеки в его страсти к погоне, но все же нужно держать нашего увлеченного охотника на поводке. У него сильное чувство цели, и он легко ориентируется на местности.
Идет дождь. Это первый дождь за долгое время. Тучи, которые еще вчера угрожающе нависали над нами, теперь наконец выпустили свою порцию дождевых капель. В воздухе ощущается свежий запах сырости, словно природа вздохнула с облегчением. Окрестный пейзаж внезапно стал выглядеть по-другому – он словно потерял свою прежнюю яркость. Наступила осень…
Нас навестили дети6. Погода прохладная, дождливая и ветреная. Утро было посвящено в основном письму Паулю, который теперь должен помогать – станет ли он это делать? Лично мне сомнительно. Мне начинает нравиться народоведение, в нем столько всего интересного, что материала предостаточно. Над планом и структурой придется поломать голову, но пока я об этом не беспокоюсь, все образуется само собой. Урок о Риле получился весьма оживленным.
Наша жизнь снова приближается к определенному рубежу – 1 октября наступает срок выплат. Компания Sänger не дает нам о себе знать, так что, видимо, происходит что-то неладное. В общем, мы, как ни странно, не забиваем себе голову. Грета чувствует себя намного лучше, она окрепла и посвежела.
Лето принесло нам две вещи. Здоровье Грете и пьесу. И то и другое дает определенный доход.
Празднества продолжаются. Улица Фридриха Эберта торжественно переименована в улицу Германа Геринга – это уже четвертое название и что-то вроде взаимозаменяемой демонстрации истории. Сначала она называлась Кёниггретцер-штрассе, затем во время мировой войны – Будапештер-штрассе. Правда, последнее название ей дал человек, которому еще предстоит доказать свою историческую значимость, но это неважно. Нынешнее пропагандистское поколение торопится увенчать себя лаврами – в конце концов, позже будет уже слишком поздно…
Теперь настало время торжественного открытия Государственного совета7, каждую неделю происходит что-то значительное. Сегодня вечером в нашей деревне собрание «Немецких христиан» под лозунгом «Немецкий рабочий, снова полюби свою церковь».
Я читаю «Мы зовем Германию» (Wir rufen Deutschland) Двингера8. Он не особенно сильный рассказчик, что в его предыдущих книгах не так бросалось в глаза благодаря самому материалу, который был потрясающим. Здесь же дело становится проблематичным, и Двингер легко впадает в напыщенность, патетику и многословие – слабость многих благонамеренных людей. Идеологически он делает себе и тяжело, и легко. Тяжело, потому что он пытается ужиться с различными политическими мнениями в образах вернувшихся из сибирского плена – и это даже хорошо мотивировано. Легко же он относится к идеологии «синтеза». Благонамеренно, но в политике благие намерения не всегда самое полезное. В результате получается тот самый так называемый идеализм, который хочет быть революционным, но по сути таковым не является именно потому, что он хочет снять противоречия в чем-то новом, но на самом деле размывает их, так как для этого «нового» не хватает конкретной возможности. К сожалению, ее нет; если бы она была, весь этот шум был бы не нужен, и мы жили бы в прекрасном мире мира и согласия.
Тем не менее книга, или, скорее, ее автор, насколько можно судить, порядочен и честен, даже честен с самим собой, а это редкость. Также отсутствие народнической псевдомистики вызывает симпатию. Примечательно место, где один из героев заявляет, что немцы неспособны к коммунизму, потому что не обладают религиозным даром. Это смело сказано в наше время, и в этом есть доля правды. Есть люди, которые никогда не поймут такого, и именно поэтому они смотрят на национал-социализм в полной растерянности и атакуют его там, где это не стоит усилий – в каких-то побочных явлениях, которые относятся к детским болезням любого переворота. Большинство судит об этом с совершенно аполитичной точки зрения. Я имею в виду, с точки зрения духа, который до сих пор не понял основных элементов политики. Например, причинную связь между политическим провалом буржуазной интеллигенции и появлением национал-социализма буржуазная интеллигенция до сих пор не замечает.
Литература, литературная индустрия, также приобрела размеры, породившие неверные представления о ее истинной роли в жизни. То, что казалось расцветом в силу ее массового характера, было в лучшем случае ложным расцветом или болезнью гипертрофии. Литература, отдавая ей должное, ни в коем случае не обходила стороной социальные проблемы, наоборот; но она слишком часто становилась литературой. В основном политическая жизнь оставалась как бы без влияния, и политика, как правило, использовала литераторов, а не представляла собой интеллектуальную силу. А настоящая поэзия была редкостью и еще менее влиятельной. Тот факт, что такие литературные деятели, как Броннен, Эверс, Корринт и Бенн, теперь «стали известными», глубоко показателен. Даже такой, как Биндинг, должен настораживать. Такие люди – обратная сторона Генрихов Маннов, Тухольских, Керров и им подобных. Неизвестно, какой тип более неприятен. Высокомерны и те и другие.
Будущие поколения, возможно, с недоверчивым удивлением увидят, насколько европейский дух оказался беспомощным перед лицом событий, которые переросли его, как он был беззащитен перед силами своего времени. В этом, возможно, действительно кроется «нерелигиозность» – это бессознательное уклонение от судьбы. Этот дух как бы подтверждает себя через кресло, в которое его посадили или в которое он сам себя усадил, через пен-клубы и тому подобное, тосты и своего рода дипломатию, которая позволяет другим, менее удобно устроенным современникам вести настоящие битвы. Это своего рода александризм, культурно умный, но слабый, и без комфорта его трудно представить. Даже последняя и самая сомнительная деградация в романтическом сектантстве, в идиллическом, эдаком «реформаторском» отшельничестве, нуждается в комфорте – комфорте души и уютной, но уязвимой внутренней жизни, – и тем самым полностью раскрывает свою беспомощность.
В последнее время кажется, что мы как будто утратили связь с этим окружением и этим тихим пейзажем – словно все это время безвылазно сидели в городе. Между тем за последние почти две недели мы провели в Берлине в общей сложности всего около четырех дней. Но эти четыре дня подействовали неожиданно тревожно и сбивающе, как будто часовой механизм вдруг пошел вразнос. Неужели меньше чем за полгода мы могли настолько подпасть под влияние этой среды – ведь о настоящей привязанности тут говорить не приходится? Или же само внутреннее устройство жизни таково, что ей просто необходима эта среда, как лекарство или определенная пища? Мне кажется, верно скорее последнее, потому что мы все-таки не крестьяне и никогда ими не станем. В этом смысле случайность – при том, как неудачно обстоят дела с нашим домом, – оказалась настоящим счастьем: именно она привела нас в эту дыру.
Эдитхен кричит в соседней комнате. Ни один вечер не обходится без плача и криков, что особенно неприятно, учитывая, что это такой жизнерадостный и веселый ребенок. Эта мания – иметь только одного ребенка – настоящая беда.
Идея Дарре9 – вновь сделать земледельца крестьянином – сама по себе довольно привлекательна. Но для этого ему пришлось бы вывести его из капиталистического хозяйственного уклада. А возможно ли это без того, чтобы в широком смысле не отменить сам этот порядок, – большой вопрос. Я в это не верю; да и крестьянские школы с двух- или трехмесячными курсами для молодежи – слишком слабое средство.
Новости из Америки по поводу земли в Техасе. Судя по всему, придется настроиться на то, что дело продлится долго10.
Стало прохладно, и в воздухе чувствуется, что скоро наступит холодная зима. 1 октября – День благодарения. В это же время с новой силой возобновится пропаганда. Читаем почти исключительно о праздниках, освящениях знамен и тому подобном.
Вчера здесь были Эрика Шульц и Герт, старый друг Джеки с Кайзерплац. Пес все время вел себя как бешеный, и его с трудом удалось угомонить. После обеда приехал Эрих Мюллер, выглядевший значительно свежее, но усики под носом не делают его красивее. Вечер прошел в оживленной беседе.
Признаться, не такое уж неожиданное разочарование: на мою просьбу помочь нам материально со строительством дома Пауль ответил отказом, хотя и в такой форме, которая никак не повредит нашей старой дружбе. Он считает наш план безумным и благонамеренно советует нам как можно скорее отказаться от него. Но сейчас я не собираюсь этого делать. Более веская причина кроется в терпении.
Выступление Гитлера11 против идеологии ненужного разоблачает его собственную идеологию, выставляет на всеобщее обозрение какую-то чертовщину в фашистском обличье. На его пропагандистском граммофоне постоянно звучат разные пластинки, в зависимости от его потребностей. Теперь он выступает в роли Деда Мороза, который далек от проповеди зловещего аскетизма. Величайшее счастье величайшей толпы…
К Празднику урожая 1 октября на площадях предполагается установить так называемые «квесты» – конструкции из перевернутых борон, на зубьях которых должны гореть огни. «Квеста» будто бы является древнегерманским символом, хотя я не знаю точно, что именно она означает. Никогда прежде о таком не слышал; похоже, это одно из «открытий» Германа Вирта. Во всяком случае, и в Берлине собираются установить свою «квесту».
На фоне такого ребячества последняя речь Геббельса кажется почти разумной; по крайней мере, из нее можно почерпнуть кое-что о скверной внешнеполитической ситуации. Очень любопытно, как поведет себя немецкая делегация в Женеве12. У нее есть возможность заявить решительное «нет» контролю над вооружениями, не рискуя при этом вызвать еще большее недоверие со стороны остальных.
Потеплело. Завтра днем нас пригласили к доктору Герману – четыре часа езды туда и обратно. Немного многовато, но отказываться не хочется.
Судя по газетной статье, в которой приводились некоторые дополнительные положения к закону о восстановлении профессиональной гражданской службы13, мое дело может затянуться до весны. Прекрасные перспективы, нечего сказать! В то же время я испытал бы немалое внутреннее облегчение, если бы мне не пришлось активно участвовать в этой игре. Она предъявляет такие требования к моей собственной потребности в честности, что я предпочел бы оставаться независимым. На библиотечной конференции в Ганновере дул резкий ветер, раздуваемый доктором Шустером, который по «политическим» и, возможно, даже скорее по каким-то личным причинам выглядел явно более понтифичным, чем сам папа римский. Не ожидал такого от Шустера, а ведь это тот самый человек, который около года назад заявил мне, что ни при каких обстоятельствах не допустит, чтобы такая книга, как «Миф» Розенберга[26], оказалась в какой-либо библиотеке. Самое отвратительное зрелище в этом отношении – это, пожалуй, Беер14 во Франкфурте, честолюбец первой величины. Но такое всегда плавает на вершине, как жировые капли, то есть только тогда, когда другие уже сварили суп и обожгли в нем пальцы…
Начался процесс по делу о поджоге Рейхстага15. Для неосведомленных все, что можно из него извлечь, – это то, что какие-то идиоты сыграли в поджигателей из тщеславия или бог знает по каким еще мотивам. Что было в голове у Торглера, неясно. Ни один здравомыслящий человек, как бы он ни относился к КПГ, что именно эти люди были настолько безмозглы. Во многом им недоставало политического инстинкта. Но думать, что они оказались настолько глупы, было бы почти предательством.
Вчера, в воскресенье, были у Герхарда Германа, это путешествие по Берлину казалось бесконечным. Он и его жена выглядели здоровыми, несмотря на обязательные ссоры с родителями и свекрами. Мы пробыли у них до тех пор, пока не пришло время садиться на последний автобус…
Герхард Герман, вполне достойный человек, относится к тем свободолюбцам, которые, несмотря на ясный интеллектуальный кругозор, не могут представить, как все должно быть устроено политически. Им можно посочувствовать, когда они находят наиболее привлекательной систему, в которой их оставляют в покое. Лично я с ними согласен. Но неспособность этого типа интеллигенции реагировать политически иначе, чем негативно, как только ее не «оставляют в покое», это, как мне кажется, с одной стороны, очень по-немецки, а с другой – свидетельствует о недостатке интеллекта в той мере, в какой интеллект имеет отношение к проницательности. Они просто сдаются, так же фаталистично, как и презираемые ими обыватели, которые бросаются в объятия хаоса. В личном плане Герман – идиллический и милый персонаж, спровоцированный на горечь злым временем. Но при всей своей идилличности он относится к тем редким людям, которые обладают мужеством. То, как он вел себя после освобождения, выглядит достойно. Возможно, он уедет за границу.
Речь Геббельса16 перед его поездкой в Женеву была еще одним ярким примером бахвальства. И это на месте Штреземана17… А Англия и Франция только что сблизили свои позиции. Перед заседанием сэр Джон Саймон18 лично принял Геббельса и обменялся с ним несколькими словами.
В последние дни погрузился в чтение книги Стефана Цвейга «Мария-Антуанетта». На мой взгляд, произведение можно охарактеризовать как посредственное: оно умно, но выглядит несколько позерски, что является характерным приемом для Цвейга. Местами текст оказывается невыносимо безвкусным – как стилистически, так и по содержанию.
Несколько сбивает с толку его «научный» подход к раскрытию любовной линии королевы: тон повествования в целом остается таким же беспристрастным, как и само время, о котором он пишет. Порой автор слишком многословен, а в литературе, как и в жизни, главное – это качество, а не количество слов.
На человеческом уровне повествование оказывается весьма увлекательным, хотя сама Мария слишком посредственна, чтобы как главный герой заполнить собой целый том. В конечном счете вызывает сочувствие автор, который использует чрезмерное количество слов, полагая, что их множество компенсирует недостаток глубины.
Сегодня три сдвоенных урока в библиотечной школе, некоторые из них прошли довольно оживленно. Грета была на обеде у генерала19, мы встретились в зоопарке в четыре часа. Было тепло, стояла прекрасная осенняя погода. Ранняя утренняя прогулка к автобусу получилась очень освежающей и красивой. Мы с доктором Рихтером вместе шли от библиотеки к городской железной дороге и перед мемориалом в Шинкельвахе увидели караул. Часовые застыли в широкой стойке, словно деревянные; крепкие на вид, они напоминают ландскнехтов, и это, должно быть, требует от них немалого напряжения. Винтовки взлетают на плечо с поразительной синхронностью. И в то же время все это делается машинально, как будто кто-то – или что-то – подает этим парням сигналы.
Ходят слухи, что меня восстановят в Шпандау 1 октября. «Знают» об этом доктор Мюллер и Вольфганг Херрман. Смысл этих слухов неясен; лучше подожду и сам все увижу. Пусть кто-то прилагает усилия, я же палец о палец не ударю, и так будет лучше. Могу лишь со смешанными чувствами ожидать своего восстановления в Шпандау.
Визер, вернее его издательство «Корн»20, анонсировало «Литературную историю Третьего рейха»; этого еще не хватало.
Когда думаю о народоведении, мне эта тема сразу начинает нравиться. Это широкая область, и с ней может получиться. Собираюсь окунуться в нее поглубже.
Проект нового уголовного кодекса Пруссии21 предусматривает положения о «защите расы», которые приравнивают евреев к неграм и другим «цветным». Не только браки с «цветными» делаются невозможными: уже сама связь с ними, в особенности половая, объявляется наказуемой. Новая, столь желанная пища для доносчиков. Бесчеловечность и подлость этого проекта – направленного только против евреев, поскольку других «цветных» в нашей стране почти нет, – становится еще более очевидной, если взглянуть на конкретные возможности для немецких евреев или людей смешанной расы, которые таким образом становятся изгоями.
Кроме того, на это безумие стоило бы взглянуть и с антисемитской точки зрения. Искусственная и насильственная геттоизация евреев, уже переживших и не такое, означала бы новую консолидацию, которую могла бы усилить и поддержать старая сила иудейской традиции. Иудаизм вполне мог бы извлечь из этого последствия, если бы сумел вновь проявить свою прежнюю силу. Я помню речь, которую Арнольд Цвейг произнес в прошлом году и которую мы слушали на том собрании берлинских евреев: на нас обоих произвело глубокое впечатление, когда он говорил о религиозной опоре иудаизма.
И это никого не введет в заблуждение, – кроме тех слепых кротов, которые приняли этот закон от нечистого духа расового бога, – что здесь сталкиваются два противника, из которых один располагает многотысячелетним опытом, а другой – вовсе никаким. В конечном счете это политическая глупость высшего разряда.
Завтра еще один праздник – День благодарения.
Уже несколько дней настроение у нас довольно мрачное. Ничего не хочется делать, даже гулять, несмотря на неописуемо прекрасную осеннюю погоду. Вечером на луга, словно на огромные озера, ложится туман…
Мысль о том, что вновь придется работать, теперь отвратительна мне как никогда. Почти завидую нашему доктору Эриху Мюллеру, который намеренно отстранился от всех, и ему легче это сделать, потому что ему не нужно ни о ком заботиться. Кроме того, неважно, как мы шагаем в пропасть. Мы склонны думать, что вытащить нас обратно может лишь война – но какая война? Тридцатилетняя?
Ход процесса о поджоге Рейхстага до сих пор доказал лишь то, что поджигателем стал этот имбецил-голландец, хотя удивительно, как он один смог за двадцать минут спалить половину Рейхстага с помощью нескольких салфеток, старой рубашки и других подобных вещей, если бы все не было тщательно подготовлено. В остальном процесс выявил множество противоречий, которые Димитров, естественно, использовал до тех пор, пока ему не заткнули рот. Все это производит жалкое впечатление, а доказательства причастности КПГ, похоже, таковы, что даже устроители этого процесса в них не верят.
Мрачные дни, мне очень не по себе. И если прислушаться к разговорам в обществе, то чаще всего сквозит тон крайнего скептицизма. Это как с предсказаниями в коробках сигарет22 от государственной монополии. Оракулы, оракулы. Играют с этим, но никто не верит. Но то, что взрослым людям предлагают такое, говорит само за себя – неописуемый упадок. Только молодежь, только молодежь. Ее ядро хорошее. Нельзя смотреть на них, не думая: сколько же им еще придется вынести…
Я начал читать «Родной язык»23 Шмидта-Рора. Можно сказать, смелое начинание. Насколько понимаю, Шмидт-Рор даже приписывает языку физическое влияние на внешний облик языковой общности. На мой взгляд, несколько натянуто. Он опирается на идеи Фихте, которые сейчас занимают меня. Фихте, после первоначального отторжения, сильно меня захватил. Он абстрактен, но какая интеллектуальная высота по сравнению с сегодняшними рыцарями! Дело даже не в уровне интеллекта, который позволяет большую дальновидность, а в чем-то другом: в изначальной субстанции этого человека, который даже не принадлежит к лучшим умам своего времени. Из этих речей возникает образ серьезной фигуры, большой самоответственности и набожности, как бы абстрактно он ни выражался. Это не болтовня, а, по крайней мере, нечто, что он считал серьезным и необратимым. Поэтому его мысли революционны.
По сравнению с ним сегодняшние вожди отечества – все как один прачки. Хотя я не хочу обидеть настоящих прачек. Но народ сам их выбрал и хотел этого.
Воскресенье, праздник урожая1. Мы мало что видели: после обеда переправились через болото, пришли в яблоневый сад, где оказалось многолюдно. Настроение у нас временами было весьма подавленное. Только теперь начинаешь понимать весь размах этого законопроекта: наряду с бесчеловечностью в нем поражает и огромная глупость самого подхода.
Погода, словно в насмешку, была чудесной.
Внезапно стало прохладно. Удивительно, но сегодня рано утром была гроза. Дождливое скучное утро, которое я провел работая над своими курсами.
После обеда читал «Человека-зверя» Золя. Ужасная книга, и этот ужасный материал становится сносным лишь благодаря великолепному мастерству автора. Кстати, о негласной связи между технической (железные дороги, паровозы, вокзалы) и психологической составляющей этого романа можно лишь догадываться, но она убедительно верна. Хотя на первый взгляд эти две вещи не имеют друг к другу никакого отношения.
Подсознательные связи между движущимися машинами и психическим и физическим состоянием человека: подумайте о несомненном удовольствии от движения, которое доставляют поездки, качели и, возможно, полеты. По крайней мере, для меня вид поезда, несущегося на большой скорости, – это неизменно притягательное зрелище, с которым мало что может сравниться. Демоническая природа все еще весьма рационального мира техники может казаться таковой только тем, кто ничего в нем не смыслит и считает чудесным все, чего не знает, – но это не настоящая причина, такого не может быть. Такой добросовестный человек, как Золя, не вводит железнодорожную технику вместе с кровью, убийствами и похотью просто так. Верю, что лишь потом, возможно значительно позднее, мы убедимся в правильности этого открытия Золя. Считаю, что удивительная и значительная сторона этого дикого романа заключается именно в этом.
В любом случае тот, кто ищет лишь чистый, разумный, точно функционирующий комплекс в мире техники, современной техники, которая имеет так много общего со скоростями, по-видимому, весьма простодушен. Так может считать техник, инженер, и, возможно, с его точки зрения, это справедливо: ведь он успешно на все отреагировал. Но я не сомневаюсь, что в основе всего этого лежит нечто дикое и убийственное. В нетехнические времена были и другие оргии.
В среду вернулись домой совсем несчастными, Грета была потом прикована к постели, а позавчера отлеживался я сам. Сегодня немного прогулялись, посидели на обветренной скамейке на опушке леса под очень мягким октябрьским солнцем, погрелись, как старики. Наверное, придется обратиться к челюстно-лицевому специалисту…
Вчера в честь нашей совместной болезни зарезали курицу и потом вместе с Джеки побаловали себя куриным мясом.
Читал «Крестьяне маршируют» (Die Bauern marschieren) Карстанса2. Неплохо, хотя, конечно, не лучшая книга о Крестьянской войне. Вечером читал «Запад – Восток» Гёте, и мы восхищались небесной безмятежностью этих стихов.
Сегодня читал «Бурю» Шекспира и лекцию Ландауэра3 о ней.
Л. прав: надо думать о поздних произведениях Бетховена и их мудрости, воплощенной в музыке. Но почему Бетховен привел свою сонату-призрак, т. е. 32 ре минор, в гармонию с «Бурей», мне непонятно. Должно быть, это какая-то легендарная ошибка.
Ознакомившись с планами Олимпийского стадиона, Гитлер выразил недовольство. Художник в нем хотел видеть что-то большее, что-то «гигантское». А лакеи тут же бросились искать что-то «гениальное».
Редакция Neue Rundschau[27] вернула мой очерк4. Тема была представлена недостаточно четко, и в этом они, возможно, правы.
Сегодня долго гуляли по поселку, в котором сейчас удивительно тихо. Такая тишина вполне объяснима: недавно в ходе облавы были выявлены 400 нелегальных рабочих. Строительный подрядчик работал только с нелегальными рабочими. Конечно, такой новый поселок – желанное место для безработных, которые здесь хоть что-то могли заработать. Поэтому в лесу постоянно был слышен стук молотков и топоров, а после внезапного рейда полиции кругом воцарилась тишина…
Берлинская фирма-поставщик передала свои претензии незнакомому мне господину Штакебранду, который теперь присылает напоминание на 10 октября. Стены такие, что по ним карабкаться можно; от одной мысли об этом доме меня тошнит. Пауль прав: это было опрометчиво и безрассудно, мне следует держаться подальше от таких вещей.
Нет желания браться за что-либо, кроме новой пьесы. Гейсмайер5, вот это было нечто…
Сидим в своей хижине, здесь немного сыро. А мы одни, словно выброшенные на бесплодный берег, без гроша в кармане, без всякой надежды, если только не встать на колени, как все остальные. Моя сестра пытается как-то поднять нам настроение, но пока оно довольно мрачное.
Кстати, помог один знакомый безработный из Шпандау, расчистил и обкосил часть участка. Предпочитаю такого человека всему «образованному» обществу. Либо что-то элегантное, как мама, по духу чистая аристократка, либо пролетарское; все, что между ними, – это, как правило, проделки дьявола. Этот средний класс, или, как прекрасно выразился Йозеф Рот в «Бегстве без конца» (Flucht ohne Ende), эти прослойки, вклинившиеся между Богом и человеком, – их трудно вынести. Заслуги этого класса в почете, и без них ничего не получится, они, возможно, всегда будут присутствовать в той или иной форме, но им нечего сказать. Только рабочий, фермер, учитель должны иметь право голоса – но все торговцы должны быть настолько богаты, насколько сами захотят, но при этом оставаться без какого-либо влияния. Знаю, все это – детские фантазии, придуманные кем-то давным-давно. Но кто или что может вдохнуть в душу этого народа, что способно выжечь его неистребимый эгоизм, его раболепие, всю эту убогость!
Но не думаю, что с другими народами дело обстоит лучше. И все же они делают это для себя проще, как-то естественнее. То, что я видел во Франции, в Италии…
У нас всегда нужно что-то «представлять», и в эту зависимость попадает, в частности, средний класс, именно потому, что эти люди не могут заставить себя скромно относиться к своему занятию и хотят выйти за его пределы материально или духовно: в основном материально, а когда дело доходит до их мебели, люди перестают быть людьми.
На полях уже прорастают озимые. Недели катятся, как спокойные волны на море, и жизнь продолжается.
Необычайно прекрасная осенняя погода, похоже, подошла к концу: льет дождь. В комнате большой беспорядок: наконец прочищена печь, раньше была полностью забита. Заходил наш хромой сосед и дал совет по поводу дома, сердобольная душа. «Утешение и слезы», но это все равно вопрос денег, пусть даже в рассрочку.
Здесь были мама, Хайнц и Илона; вчера ездили в Шпандау, главным образом для того, чтобы узнать у адвоката о назначенном иске. Старик – молодого Легарта уже нет – питал смутные надежды. Я написал Хельгену о счетах и уведомил его за восемь дней.
Подготовка к завтрашнему курсу6 изящной словесности доставляет мне немало хлопот. Тратить время на эти нелепые романы – никакого удовольствия.
Суббота. Еще один визит к адвокату по поводу Хельгена и ему подобных. Вернулись лишь сегодня днем, застав совершенно объевшегося Джеки, который на половине сада обгрыз кусты и траву. В общем, все дело в деньгах, пусть даже в рассрочку.
Остались у мамы на ночь, потому что у Греты от усталости подкашивались ноги. Почитал немного из Шиллера, с уважением, но без особой теплоты. Совсем не продохнуть: эти драмы для Шекспира – как классицизм для эллинизма. Но там утвердился первоклассный мастер. Большинство людей за красивыми словами не понимают, сколько смысла заключено в таком построении сцены. Очень мало сопереживания, но много технической абстракции.
Погода по-прежнему стоит чудесная, после двух или трех странно теплых, почти знойных дней сейчас в воздухе горькая свежесть, настоящий октябрь. Один день, кажется среда, был отмечен необычайно теплым и в то же время волнующим южным ветром, как вино, прохладным и горячим одновременно.
Сегодня навестил Визера, чтобы немного выведать о моем деле. Не узнал практически ничего, только одно ясно наверняка: если меня восстановят, мне выплатят зарплату за пропущенное время.
В воскресенье утром получили субботнюю вечернюю газету, из которой узнали о выходе Германии из Лиги Наций7. У нас возникло ощущение, что этот день может стать для Германии роковым. И еще объявление о выборах! Можно догадаться, чем они обернутся, ведь в выборах участвует всего лишь один кандидат.
И все бы куда ни шло, если бы правительство не усугубило положение совершенно излишними мерами вроде травли евреев. Но за эту обузу нам придется дорого заплатить. Чего, они, собственно, хотят – втянуть нас в войну? Если нет, то придется идти на компромиссы; а они в конечном счете лишь создадут почву для новых осложнений, потому что вся пропаганда, выборы и прочее с самого начала построены на бескомпромиссности, а разговоры о «неотъемлемых требованиях» выражают только волю вождей к власти, но не их истинную власть.
В то же время создается впечатление некоторой беспомощности и тупика с другой стороны, а именно со стороны западных держав. Времена, когда к репрессиям прибегали немедленно, прошли; иначе было бы трудно понять, почему западные державы до сих пор не разорвали с Германией дипломатические отношения. Многочисленные прорехи в роковых исходных договорах уже не замазать. Как это всегда бывает с договорами, время внесло свои коррективы, у руля теперь другие люди; и, наконец, положение Германии напоминает осажденный город с диктаторски упрощенным руководством, тогда как у осаждающих нет единой воли и они не хотят слишком многим рисковать. Только это – и ничто другое – еще и дает Германии хоть сколько-нибудь приемлемую возможность выступать столь самоуверенно. Тем не менее причин для таких исходов нет никаких, если только не возникнет намеренного желания поставить все на карту, рискуя тем, что, когда до этого дойдет, множество Кунктаторов8 вдруг станут Сципионами9. А это будет означать проигрыш в мировой войне раз и навсегда, и конец «кузницы третьего тысячелетия» в придачу.
Хороший политик, при всей заботе о немецкой «чести», должен уметь использовать слабые места Антанты и избегать всего, что может вновь ее сплотить. Но, видимо, это уже невозможно. Одних только заверений в миролюбии недостаточно, если с самого начала за тобой тянется репутация человека, стремящегося к завоеваниям, и если ты сам открыто признал это в самой читаемой книге нашего времени («Майн кампф»).
И в малом, и в большом – одно и то же: в нашей строительной истории мы капитулировали перед противной стороной по договору и сегодня отправили последние деньги по оставшимся требованиям. Таким образом, мы наконец избавились от этих бандитов – за исключением поставщика окон Шмидта, который до сих пор не подает признаков жизни. Архитектор грозился подать на меня в суд за «клевету» и ущерб его деловой репутации, но это могло меня только позабавить.
После беспокойной недели – приятное тихое воскресенье с бодрящей погодой. На прошлой неделе – что самое важное – была закончена крыша нашего дома. Еще более важным для нашего будущего стало то, что в четверг я составил действительное завещание у нотариуса Гонтцена в Шпандау. В завещании Грета названа моей единственной уполномоченной наследницей.
Вчера был в Шильдхорне с Германами, беседовали о Фридрихе Великом, о котором Герман под влиянием Вернера Хегеманна10 высказался весьма пренебрежительно. По этому вопросу мы не вполне пришли к единодушию. Мне кажется довольно удобным применять стандарт к исторически значимой фигуре, как будто для того, чтобы быть исторически значимым, он должен также представлять собой моральное совершенство, которого не существует в реальности. Герман злорадно обратил внимание на некоторые особенности этого монарха, которые действительно кажутся сомнительными. Но подобная критика упускает из виду тот факт, что король находится в несколько ином положении, чем какой-нибудь библиотекарь или свободный писатель, не говоря уже о том, что Фридрих вел далеко не завидное существование и отстаивал все собственной персоной, что далеко не всякому по плечу.
Вечером мотор нашего автобуса, сесть на который мы так спешили, заглох почти на час. Наконец-то мы получили карточки поселенцев. Процесс получения наследства тоже, по-видимому, постепенно сдвигается с места. Если не возникнет никаких новых бюрократических требований, то через месяц часть трудностей мы преодолеем. Но сейчас на столь благоприятный ход событий мы не смеем даже надеяться…
Сегодня после школы зашел к Хеннеке, где все было как прежде. По дороге домой ко мне неожиданно подошел человек, который, к моему полному изумлению, оказался Гансом Вольфом. На свежем воздухе мы просто успели коротко рассказать друг другу о себе. Больше ничего. Я был рад, что в пять часов наконец-то оказался дома. После вчерашнего холодного северо-восточного ветра мы наслаждались более мягким, хотя и гораздо более влажным воздухом. Хочешь не хочешь, а уже конец осени…
Большую часть дня провел в Берлине. Утром занятия в библиотечной школе, в полдень – встреча с доктором Херрманом в русском ресторане. В промежутках побеседовал с Рихтером, который прочитал мою пьесу, и, к моей радости, она ему понравилась.
А вот с доктором Херрманом – хотя мы в целом очень неплохо ладили – результат оказался менее приятным. Он предложил мне вступить в СА, что, по его мнению, одним махом сняло бы все трудности. Сам доктор Херрман говорил об этом с почти циничной ноткой в голосе. Я дал ему понять, что мне крайне неприятно такое предложение, и в конце концов он сам сказал, что это выглядит так, как будто я должен «бросить сосиску в бекон». Однако с этим отказом на моем профессиональном будущем, по крайней мере на данный момент, можно поставить крест. Мое наследство из-за границы, когда оно, наконец, превратится в наличные, сможет какое-то время помочь нам продержаться на плаву. Но, во-первых, оно все еще неликвидно, во-вторых, уже почти наполовину обесценилось, а в-третьих, неизвестно, сколько еще все это продлится. Но я не собираюсь сидеть сложа руки до тех пор, пока положение станет критическим. СА – это просто невозможно. Кстати, доктор Херрман проболтался, что сам намерен вступить в СС. Он считает, что эта гильдия куда лучше…
Передал малышу12 свою пьесу, чтобы тот сделал с ней что-нибудь. Хочу, чтобы этот авангардист и большая шишка что-нибудь для меня сделал. Кстати, мне нравится его манера. В нем есть что-то нахальное и гусарское, на него можно сделать ставку. Надежен ли он на сто процентов – вопрос открытый, но определенная доля порядочности в нем есть.
Погода ужасная. Настроение тоже не очень…
Дождь барабанит и льет на нашу тонкую крышу, на это временное убежище, которое в наших бедах все еще кажется мне оазисом. Хочется перемен, отвлечения, и в то же время – нет. Грете, конечно, значительно труднее, чем мне: мне бы и эта келья, пожалуй, сгодилась не только на эти несколько летних месяцев. Впрочем, мне и самому кажется, что времени у меня все еще недостаточно; вероятно, потому, что я еще не вполне умею разумно им распоряжаться.
Но есть и другая причина: все происходящее день за днем – то есть то, что ежедневно становится историей и о чем мы узнаем из газет, – словно заполняет жизнь, даже частную жизнь, до самых дальних ее уголков, так что укрыться от него уже негде. Раньше, по крайней мере до мировой войны, этого не было и в помине. Теперь политические вопросы и решения постоянно теснят тебя со всех сторон; все это словно газ просачивается в каждую щель, и тщетно было бы пытаться эти щели законопатить – да, в сущности, и не хочется даже пытаться…
В каком-то это, конечно, большой шаг вперед, хотя вряд ли его можно поставить в заслугу так называемым вождям – уже потому, что их тупая, крикливая манера совершенно не располагает даже к смутному пониманию всей значимости происходящего. Они напоминают водоносов, которые совсем не осознают тяжесть и всепроникающую природу своей ноши, ведь они не создали воду. От них зависит лишь то, смогут ли они использовать ее как благословение или превратить в проклятие.
Я вижу положительную сторону того, что теперь проникают даже в частную жизнь – тем самым в значительной мере лишая ее ее прежнего характера, – в том, что человека как будто сжимают, спрессовывают, и у него возникает чувство, что он должен призвать все лучшее в себе, собрать последние остатки духовной силы и ясности – даже тогда, когда он внутренне сопротивляется. Нельзя просто плыть по течению и пытаться укрыться в такой жизни, которая не способна выдержать проблем своего времени.
Впрочем, всякому зрячему ясно, что в общем это производит как раз противоположный эффект. Чаще всего все сводится, напротив, к трусости, лакейскому угодничеству, к судорожной погоне за милостью и удачей, к циничному обману, а в лучшем случае – к наивной вере в то, о чем власть имущие трубят массам. Лучшее, чем немцы действительно отличались, – их честность, их способность к деловитой добросовестности, их трудолюбие, – всё это без остатка проматывается и подтачивается, словно этого добра не жалко.
И одна из самых мощных опор всего этого – именно та наивная вера, которая не может даже вообразить, что власть имущие способны ошибаться или лгать. С изумлением видишь, как многим людям приятно не думать самим и переложить ответственность на кого-то другого.
Процесс против Торглера и Димитрова – ибо этот поджигатель Люббе становится все более второстепенной фигурой – превращается в симптом. Чем все это кончится? Ясного доказательства вины Торглера представить невозможно. Вероятно, это и в самом деле невозможно. Итог таков: оправдательный приговор был бы позором, обвинительный – нарушением права; и то и другое, в зависимости от исхода, может иметь свои последствия.
Вспоминаю те дни потрясений, когда мы прятали в нашем доме преследуемого властями коммунистического функционера и депутата. В тот вечер на трамвайной остановке перед домом стоял человек и, очевидно, следил за подъездом, а Грета всю ночь не спала, потому что боялась, что нашего гостя в любой момент арестуют.
В тот вечер мы долго беседовали; наш гость проявил себя истинным немцем. Именно его человеческие качества убедили нас приютить его на ночь. Он тоже «представлял» определенное мировоззрение – коммунистическое, – и все же оно было несравненно более гуманным, и исходило от человека спокойного, сдержанного и просто достойного, с тем полным отсутствием претенциозности, которое как раз и не свойственно нашим новым господам.
Джеки сразу с ним подружился, и я никогда не забуду, как наутро, прощаясь, этот человек, которому грозила опасность, наклонился к собаке и на мгновение прижался головой к ее шерсти – словно хотел унести с собой от этого ничего подозревающего существа ту кроху любви, которая еще осталась в этом безумном мире.
Сегодня утром – скорее от нежелания, чем от усталости – проспал и не успел на автобус в школу.
Процесс по делу о поджоге Рейхстага становится все более показательным. В качестве свидетеля обвинения теперь выступает известный вор, делающий настолько невероятные заявления о Торглере, что тот справедливо выразил свое изумление тем, что подобное можно считать возможным в высшем немецком суде. Теоретически, конечно, существует вероятность того, что этот вор тоже может говорить правду. Но может ли более или менее здравомыслящий человек воспринимать такие заявления всерьез? Постепенно процесс над коммунистами превращается в вопрос немецкой морали. И что странно: в зале никто об этом не говорит. О государственных делах вообще говорят мало, в основном просто из страха перед доносами. Но это молчание по поводу суда – приговор ему, причем достаточно очевидный. Хотелось бы надеяться, что это молчание – знак стыда. К сожалению, в большинстве случаев оно имеет более зловещую причину – страх.
Что касается внешней политики, то сейчас мы вступили в фазу избегания международных трений. Мы выходим из Лиги Наций и стремимся, по возможности, свести к минимуму самоочевидные последствия. Независимо от того, правы или нет иностранные государства по поводу наших намерений в области вооружений, двусмысленность Германии уже не в первый раз пробуждает зародыши войны. Какой смысл притворяться? Ради любви к миру? Режиму нужен мир, хорошо. Возможно, ему нужна также и война. Но нужно знать, чего ты хочешь. Вильгельм II в свое время был дорогой роскошью.
Уже несколько дней стоит ужасная погода, мы чувствуем себя словно собака в будке, и у нас мерзнут ноги. Эта пристройка, в которой мы живем, на самом деле всего лишь летняя беседка, а зима уже не за горами. Грета читает Пруста, а я уже не знаю, который раз перечитываю «Ut mine Stromtid»1 Ройтера. При всей простоте повествования оно здоровое, как родниковая вода, и это безмерно полезно.
Чудесным кажется лишь то, что я могу одновременно читать роман Томаса Манна «Иосиф и его братья»2, и при этом одно ничуть не мешает другому. Я обнаружил некое отдаленное родство, тот особый вид низкопробного немецкого юмора, который в романе «Иосиф» может ощутить лишь весьма чувствительный человек. Никогда бы не подумал об этом, если бы не параллельное чтение. Своего рода способ видеть вещи одновременно издалека и очень близко и остро, с особым взглядом на противоречия. А дальше надо уже держаться за язык: у одного – платтдойч и народная простота, у другого – словесное искусство, местами слегка манерное и обращенное к вещам, которые из тысячи поймет один; но и там и там есть эта уютная ирония, эта медлительность, обстоятельность рассказа, эта какая-то разговорная плавность – словом, сама интонация. Вот он у них родствен, и это по-немецки непереводимо.
Впрочем, к политическому кругозору нынешних критиканов это поразительное произведение, разумеется, совершенно не подходит – отсюда и соответствующее неприятие. Та хамская манера, в которой это делается, – со словечками вроде «жидовского сюсюканья» и тому подобного, – вполне соответствует тупости самих возражений. Автору «Волшебной горы» и «Иосифа» можно было бы предъявить многое – с точки зрения такого мировоззрения, которое уже не знает опыта наших поколений. Но тот, кто хочет отказать этим произведениям в немецкой традиции и немецком духе, сам этого духа лишен – если, конечно, вообще существует как дух, а не как откровение хамского невежества. Кто хочет выступать против Эразма, должен быть хотя бы Лютером; а тут и этого нет, и чаще всего не дотягивают даже до Карлштадта3 или Томаса Мюнцера.
Сравнение с такими натурами, как Эразм или Рейхлин4, тоже не совсем уместно. Поэт никогда не бывает настоящим гуманистом – как бы ни был он, в подлинном смысле, человечен, а без этого поэтом быть невозможно.
Такому хромому эклектику, как Дитрих Эккарт5, такому буржуазному дилетанту ставят изысканный памятник только за его «правильную» идейность, а на Томаса Манна эти бездари набрасываются, как уличные мальчишки. Никто из них уже не имеет ни малейшего представления о том, что такое искусство вообще, – и кто из новых академиков от литературы хоть на что-то способен? Очень немногие. Они вручают друг другу вартбургские розы6, не находя в этом ни капли стыда и ни малейшего вкусового изъяна; они, это общество восхищения, выдают себя за хранителей немецкого духа и не находят ни слова по поводу приспособленчества таких сомнительных фигур, как Эверс и Бенн. Я вполне сознательно называю их на одном дыхании, хотя между ними, конечно, есть и немалые различия – в том числе и духовного свойства.
Хватает места и для Арнольта Броннена (с моноклем), и вся эта разница в уровне между могильщиками ничего не меняет в главном: перед варварством они капитулируют. И если бы это еще были хоть сколько-нибудь одаренные варвары! Впрочем, что до различий в уровне, то чаще всего это просто видимость. Такой, как Бенн, – несомненно, большой талант; но хотелось бы знать, кто из тысячи его вообще понимает, и я бы хотел своими глазами увидеть того, кто понимает его по-настоящему, то есть выносит оттуда что-то, кроме языковой эквилибристики и тления, – что-то такое, ради чего вообще стоит жить.
Но теперь уже не так важно, будет ли проталкиваться еще один писака или позволят ли какому-нибудь сутенеру давать показания на процессе против Торглера, который, если уж на то пошло, по крайней мере был порядочным человеком. И уже не так важно, погубит ли нас всеобщее отсутствие мужества – прежде всего у тех, кто мог бы подать действенный пример: все это одна мутная свалка самого скверного сорта. А те, кто ловит рыбу в мутной воде, пусть и дальше этим занимаются. До такой степени мы опустились, что впору уже только молчать.
Но нет – говорят и говорят без конца. А ведь раньше они так ругали «говорильню»! Ту самую, которую какой-то придурок поджег от их имени и с их помощью.
Время празднования, как и было объявлено, закончилось. После «победы на выборах» люди протрезвеют.
Сегодня в школе не удержался и заговорил о Гёльдерлине и Клейсте. Потом разговаривал по телефону с Херрманом, который до сих пор не прочитал мою пьесу; зато ее прочитала его будущая жена. Что ж, и то хлеб.
В минуты полной опустошенности и внутренней пустоты надежды почти не остается. Зато процесс развивается освежающе. Появился Геринг в качестве свидетеля обвинения7; если бы у партии осталась хоть капелька ответственности, этого «свидетеля» следовало бы немедленно убрать с глаз долой. Когда премьер-министр так себя компрометирует, уже неважно, во что ты веришь или не веришь. Это беспрецедентно. Димитров после этого имел полное право заявить, что что показания «господина свидетеля» его чрезвычайно удовлетворили. И действительно: можно понять ту мефистофельскую радость, с которой он снова и снова выставляет этот суд посмешищем. После этого Геббельс отвечал с подчеркнутым самообладанием, почти учтиво. А Геринга тем временем отправили в Рим. Хотелось бы знать, похлопали ли они этого тупорылого Аякса[28] по плечу или просто сунули ему сигару; скорее первое.
Для Геббельса все было «абсолютно». Он держался с видом, так сказать, честного купца. Но по сути все свелось к довольно прозрачной диалектике, пытавшейся вывернуть дело наизнанку. «Если бы покушение удалось…» – Какое покушение? Восстание? Для этого КПГ вовсе не нужен был пожар. Единственный его «успех» в том, что сгорел Рейхстаг; восстания он не вызвал, зато лишь усилил вероятность того, что пожар устроил господин Геринг. Как ни крути, кошка все равно падает на лапы.
Конечно, каждый верит в то, во что хочет верить. Кто непременно хочет верить, что Рейхстаг подожгла КПГ, – пусть верит. Но, похоже, даже судьи не верят в причастность кого-либо из обвиняемых, кроме Люббе, а защитник Димитрова уже позволил себе весьма резкие заявления. Те же, кто и раньше считал поджог делом нацистов, теперь уверены в этом еще больше.
Заметно похолодало. Сегодня я брел домой сквозь пелену тумана. Утром, в семь, бассейн уже затянуло тонкой – совсем еще хрупкой – корочкой льда.
Сегодня утром, к началу урока, стояла ясная погода; над лесом и лугами лежал туман.
Днем в Шпандау мне удалось в маленьком кафе послушать речь Гитлера, которую он тогда произносил на заводе8. Трансляция началась незадолго до часу дня – с грохота машин, паровозного сопения, лязга цепей и ударов молотов. Затем последовало вступление Геббельса, говорившего ясным и твердым голосом. Через некоторое время приближение фюрера возвестили крики «Heil!» – сперва доносившиеся издалека, затем все более нарастающие и наконец сливавшиеся в исступленно гулкий хор, ритмически скандирующий его шаги: Heil – Heil – Heil!
Впечатление, созданное отличной режиссурой, в этот момент было ошеломляющим. То, что перед нами не стихийный порыв, а тщательно отрепетированное действо, ничего не меняло – как и в хорошо поставленном спектакле. Но затем раздался голос – с тембром баса, выжженного шнапсом, неуверенно качающийся, временами срывающийся на пугающий визг, потом вновь опадающий, хватающий воздух, жутко хрипящий; голос старого балаганного комедианта, театральный и в то же время с дрожью подлинного потрясения и искренности: странная и пугающая смесь ярости, мольбы, торжества, заклинания и одержимости – в целом крайне отталкивающая.
Слушать это без ужаса невозможно; только народ, в глубине души доведенный до отчаяния, может принять это за величие. И, увы, сомневаться не приходится: за этим гротескным демоном идут миллионы.
Улицы были почти пусты – я вышел из кафе, потому что больше не мог этого выносить. Лишь кое-где на углах и в дверях домов у громкоговорителей стояли кучки людей. На лицах – не восторг, а скорее унылая серьезность, словно смутное предчувствие опасности. Вероятность критического исхода еще никогда не виделась мне столь ясной.
Одним только этим голосом целый народ можно довести до пароксизма. Мир? Этот одержимый голос орет о мире, но эффект получается обратный. В воздухе уже зреют миазмы войны.
Вчера состоялось открытие Имперской палаты культуры9 («Бери веревку, варвар…»10). Если бы не эти высокопарные речи. Не очень понятно, что под ней вообще имеется в виду – нечто вроде цеха мейстерзингеров или чего-то подобного? Какое это имеет отношение к культуре? Впрочем, это почти неважно. С культурно чуждым они, возможно, и попытаются бороться – скажем, с китчем и потребностью в нем, – но именно это им вряд ли удастся. Искусство возникает так или иначе, с культурными палатами или без них. Остается одно: профессиональные объединения, и в этом, возможно, есть смысл, хотя дело может свестись к опеке.
Газеты сообщили о некоей акции милости11, призванной протянуть руку примирения бывшим противникам. Если это всерьез, слово «милость» тут употреблять нельзя. «Бывшему противнику» не нужна и не желанна милость: этим словом его клеймят. Милость оказывают грешнику, преступнику. Примирение, соглашение, честное взаимопонимание – все это возможно. Но милость?
Холодно, несмотря на сильную топку, у нас мерзнут ноги. Мы начинаем воспринимать наше жилище как некое подобие тюрьмы. Милость не спешит.
Читал «Один против всех» (Einer gegen alle) Оскара Марии Графа – замечательная книга. Один из тех немногих, у кого хватает мужества смотреть на жизнь без розовых очков. Ему не хватает лишь последнего шага – но он уже выводит за пределы жизни, в безграничное. Вниз этот честный человек не скатится – в низины всяких Штегувайтов12 и прочих вартбургских кавалеров13. Ему остается только идти вверх.
Порывистый восточный ветер, но, к счастью, пока сухо.
Вчера, в воскресенье вечером, состоялась прощальная вечеринка у коллеги Вагенкнехт, собралась старая гвардия из библиотеки, а также Рихтер, Реблинг14 и платиновая блондинка – преемница Вагенкнехт. Все прошло очень уютно и безобидно, было рассказано множество шуток, особенно Реблингом; фрау Шёнинг тоже внесла свой вклад, что вызвало немало веселья и восклицание Реблинга: «Quelle délicatesse!» К счастью, ее мужа не было, он появился позже.
Около часа дня мужчины перешли на грог, а в два часа мы нашли приют в мамином доме, где и переночевали. Рихтер выглядел очень бледным и несчастным. И не без причины: на него донесли самым подлым образом. Обсуждали некоторые «прелести» Визера. Тот, кто раздавит этого клопа, почти совершит доброе дело. Но такие клопы живучи. И более чем очевидно, что ревность, страх друг перед другом и, по меньшей мере, полное взаимное недоверие удерживают этих благородных «фольксгеноссе» моей профессии в своеобразном равновесии, так что никто не может свалить другого, не рискуя самому оказаться за бортом. Вот они – немецкие народные просветители! Ужаснее всего, что самый трудный из них, Визер, – едва ли не единственный, в ком еще теплится некое подобие этики, хотя и она уже выглядит скорее как ее карикатура. Остальные – в большей или меньшей степени авантюристы, без содержания, без оригинальности, без внутреннего стержня. Они только делают вид. Видеть все это – и при этом еще зависеть от покровительства этой швали, покровительства, которое к тому же заранее ограничено их собственным интересом, – довольно тяжело.
Время, в которое мы живем, поучительно. Те, кто не извлечет из него уроков, никогда ничему не научатся. То, что не может дать целая марксистская библиотека, эта эпоха делает безо всякой теории.
Читал шекспировские «Королевские трагедии», и и при всем их неравенстве они убедительны – особенно теперь. Не в смысле исторической точности в деталях, а том, что в прошлом такие условия считались делами минувшими просто потому, что политические средства были другими. Но средства, как теперь понимаешь, по сути те же самые, или, вернее, та же самая человеческая природа, которая ими пользуется. Лишь теперь вскрывается детская наивность представления, будто всего этого больше не может быть просто потому, что мы стали «цивилизованнее». И при этом оказывается, что грубое, открытое насилие по сравнению с этим даже честнее.
Но что толку! Приходишь к выводам и в то же время понимаешь, что ничего этим не изменишь. Сейчас изобретают парадную форму для Трудового фронта» – это, конечно, важнее историко-философских прозрений. Самое сбивающее с толку во всем этом вот что: кое-что приходится признать – даже в принципе. Кто станет отрицать, что общее благо важнее частного? Это, конечно, банальность, но и банальность может оказаться чрезвычайно важной и обрести настоящую строгость именно тогда, когда сама ее избитость показывает, как мало в нее на самом деле верят. Сейчас никто не может судить, что окажется долговечнее – вред или польза системы, чьи реальные результаты еще впереди. Остается только чувство внутреннего сопротивления – морального, эстетического, – отвращение к подлым методам, к хвастливости, к тупости…
Современный немец политически до такой степени запутан и сбит с толку всем прошедшим десятилетием, что у многих возникает чувство: вот наконец-то разрублен гордиев узел, который до этого никто не мог распутать. И правда: гражданского мужества не хватает даже тем, кто по своему положению обязан был бы его проявить и мог бы себе это позволить. И все же многое остается непонятным. Понять можно того, кто молчит, потому что, открой он рот, через двадцать четыре часа с ним будет покончено, а его семья останется ни с чем. Но непонятно, как, например, наш председатель союза доктор Шустер может публиковать в профессиональном журнале статьи, находящиеся в прямом противоречии с его прежними взглядами. Зачем ему так кричать? Кто этого от него требует? Никто. Он мог бы хотя бы держаться фактов и не вмешивать сюда мировоззрение.
Возможно, он думает так: чтобы спасти хоть что-то, я лучше замаскируюсь – пусть хотя бы учреждения народного образования не попадут в совсем уж бездарные руки, и пусть у нас сохранится какое-то влияние. Но именно у них еще откроются глаза, и поделом. Они свалятся с лошади, едва только та поскачет, а потом скажут: мы этого не хотели! И к дьяволу тех, кто захочет помочь этим горе-всадникам подняться на ноги…
Процесс о поджоге Рейхстага отражается в газетах лишь в виде коротких, ничего не значащих сообщений. Общественный интерес к нему ослабевает в той же степени, что и сами репортажи, а поскольку для подавляющего большинства газета заменяет Библию, в успехе такого приема можно не сомневаться. Возможно, в Лейпциге дело еще оживет – смена места15 всегда действует оживляюще.
День покаяния и молитвы – самый пустой праздник в рамках религиозной практики, давно утратившей всякое содержание; желанный выходной, как и любой другой, для школьников, солдат, чиновников и прочих, когда можно предаваться развлечениям (пусть даже и в виде «серьезных представлений»). Не так давно в берлинской «Комише опер» шло ревю «Тысяча обнаженных женщин»16 – шоу плоти, затмившее по массовости все другие представления подобного рода и демонстрировавшееся длинными сериями вечер за вечером. А ко Дню молитвы и покаяния дирекция включила в программу «Веру и Родину»…
Ноябрь в этом году выдался необычно дружелюбным и одарил хмурый праздник прекрасной погодой.
Вчера вновь обедал с доктором Херрманом, на этот раз весьма подавленным и пессимистичным…
Вечером отправились в «Эмпирическое общество»17 моего шурина, объединение специалистов, наполовину ученых, наполовину философов, и прослушали весьма специфичный научный доклад одной профессорши о проблемах наследственности. Было сравнительно приятно дышать воздухом, наполненным волей к объективности, хотя в физическом смысле воздух казался удушающе горячим. В самой маленькой профессорше было что-то чрезвычайно усердное, если угодно – слепо мужественное.
Во вступительном слове мой шурин особенно подчеркивал свободный от ценностей и мировоззрения характер Общества научной философии. Что, строго говоря, сильно преувеличено. Ведь эти люди верят в ценность установления истины – и совершенно справедливо; но дураком был бы тот, кто вообразил бы, будто, высказывая и отстаивая истины, он стоит по ту сторону всякой оценки и всякой мировоззренческой обусловленности. Уже одно противостояние силам, враждебным этой «объективности», показывает это.
Если бы кому-то из членов этого Эмпирического общества пришлось однажды отвечать за свое понимание истины собственной жизнью – а это вполне возможно, – и он предпочел бы смерть отказу от своего принципа, то разве сделал бы он это лишь ради «истины»? Ради того, что Земля вращается вокруг Солнца? Тут, возможно, и находится важнейшая болевая точка нашего времени.
С Вальтером засиделись допоздна. Пришли домой очень усталые. Грета только что прочитала мне изречение, из Иисуса, сына Сирахова18: «Как гвоздь, вбитый между двумя камнями, так и грех вклинивается между купцом и покупателем». И это сказал еврей. Ну что же теперь, вы, покупающие и продающие арийцы? Вы ведь продаете даже свои убеждения – уничтожение долгового рабства, социализацию банков и универсальных магазинов, всю вашу «неотъемлемую» программу – за пару дешевых подачек вроде трехнедельного отпуска для рабочих…
Поездка 21.11. прошла для нас неудачно1: Грета приехала сюда с простудой, два дня провалялась в постели, а потом и я слег с температурой. Так что на этой неделе моя преподавательская деятельность была отменена. Сегодня утром поехали в Шпандау, сделали кое-какие дела и пробыли с мамой до трех часов. В местном суде узнал, что наше имущество теперь зарегистрировано, и заказал копию свидетельства.
Уже несколько дней идет снег, его выпало не слишком много, но все же достаточно, чтобы в лунном свете поля светились белизной, а бурты репы стали похожими на имбирные пряники.
Планируем вновь переехать, то есть уехать на зиму в город. Но откуда взять деньги, для меня пока остается загадкой…
Завтра, в воскресенье, будем у Хеннеке. Однажды, когда Грета еще лежала в постели, приходил Эрих Мюллер, я проводил его в Шваненкруг и, вероятно, простудился в сырую погоду. Мюллеру больше нечего было сказать, он выглядел немного раздраженным и явно не расположенным к беседе.
В эти тихие дни усердно читаем. Грета читала «Былое Иакова», уже во второй раз, и даже несколько раз перечитала вслух, поняв, что эти рассказы хорошо подходят для чтения вслух. Человек слишком мало читает вслух и слишком мало слушает. Я читал свои книги с рецензиями и Шекспира: «Гамлета», «Венецианского купца». Что касается последнего, которого я всегда избегал (возможно, потому, что он нравился моему отцу), я поразился красоте пьесы. Образ Шейлока, кстати, не вызывает особых загадок, по крайней мере, в том, что касается его концепции. От отца я узнал, что эта роль допускает современные интерпретации (возможно, он видел в этой роли Шильдкраута2, который, как мне кажется, сделал из него трагическую фигуру), и поговорил об этом с Гретой, которая была несколько избалована школьной пьесой, как и в случае с Шиллером. Как приятно познакомиться с чем-то подобным потом, когда уже стал взрослым! Получил огромное удовольствие от поэзии. Что касается Шейлока: мне очень хотелось услышать, как говорит о нем Ландауэр, был приятно тронут и с уважением отметил, что этот восторженный толкователь Шекспира комментирует образ еврея строго в соответствии с поэтическими законами пьесы.
Кстати, попутно узнал, что во времена Шекспира в Англии не было евреев, что только Кромвель (!) вновь натурализовал их, дал им гражданские права. Милая шутка истории.
Сейчас уже стало очевидным, что Ричард III был убийцей двух сыновей Эдуарда IV; возраст мальчиков был определен с помощью рентгеновского исследования3, согласно которому во времена Генриха VII они уже были мертвы. Ричарду такое и не снилось, да и Шекспиру тоже.
«Картофельный палец»4 в «Троиле и Крессиде» привел нас к проблеме Бэкона5. Лучший аргумент против теории Бэкона, как мне кажется, заключается в том, что вряд ли ученый и культурный деятель эпохи Возрождения обладал бы достаточной силой самоотречения, чтобы скрываться за популярным актером, не оставив ни малейшего следа, что это именно он, чтобы хотя бы обеспечить себе посмертную славу. Это было бы еще большим чудом, чем сам Шекспир. Второй лучший аргумент, конечно, принадлежит Шоу: пьесы Шекспира написаны вовсе не Шекспиром, а человеком с таким же именем – сказал он и тем самым устранил проблему.
Все еще прикованный к постели, написал очерк о «Фольксбухе»6. Это получилось у меня сразу, с первого же раза, когда я долго не мог заснуть, под впечатлением от тезисов Грольмана7 в Neue Literatur.
На ночь решили снять небольшую меблированную комнату в Берлине-Фриденау, поскольку условия стали совсем невыносимыми. Холод и грязь уже не победить. Холод проникает сквозь стены и окна, а грязь Джеки повсюду разносит лапами. Комнату мы нашли на красивой и тихой Эваштрассе, у одной дамы, похожей на несколько потускневшую медсестру. Возможно, она из Крефельда.
Сегодня продолжил занятия в библиотечной школе. Потом встретил доктора Херрмана, а затем доктора Визера в Шпандау, который продержал меня у себя почти час. Пока я был у него, позвонили из Трептова, и произошло следующее: округ Трептов хочет назвать улицу в честь Вальтера Флекса8, поэта последней войны, но где-то прошел слух, что Флекс был наполовину евреем, и директору библиотеки Трептова было поручено прояснить этот вопрос.
Последний обратился к доктору Визеру, а тот поручил Шёнингу – все это для того, чтобы установить расовую принадлежность Флекса, дабы округ Трептов не удостоил чести полуеврея, павшего за Германию в мировой войне. Вот чем занимаются немецкие народные просветители в 1933 году! Мы, немцы, боимся Бога – и больше ничего на свете, а немецким духом исцелится мир[29]. Если миру хочется исцеляться лакейским духом, пусть будет так. Когда я вижу подобное, у меня напрочь пропадает желание участвовать в этом фарсе – фарсе, который на самом деле является трагедией. Устаешь размышлять об этом, остается лишь чувство: нет, это не может закончиться хорошо.
Насколько проще в моральном плане еврею, от которого никто не требует испытывать хотя бы искру любви к Германии. Но тот, кто сам немец, а я, в конце концов, им являюсь, кто внутренне признает свою принадлежность к немецкому духу, который, конечно, не имеет ничего общего с этим вырождением, может впасть в глубокую меланхолию. Быть евреем и так непросто; быть немцем сейчас просто ужасно. Что же происходит с этим несчастным народом, который, казалось бы, добродушен, несомненно, трудолюбив и не уступает другим в глубине задатков, – как возникает это богооставленное состояние? Ибо создается впечатление, что он богооставлен, как в популярном, так и в прямом смысле этого слова. Ужасная склонность к доктринерству портит ему жизнь, а эта склонность, соединенная с раболепием, полностью сковала людей, особенно в средних слоях общества.
Недавно в автобусе мы услышали разговор двух деревенских женщин. Речь шла о помещичьем хозяйстве, и майорша в их беседе фигурировала как Gnädige Frau – даже не die gnädige Frau, «милостивая госпожа», а без артикля, который, по-видимому, воспринимается как профанация. Gnädige Frau вчера была там-то и там-то. Этой даме оказывается поистине религиозное почитание: при магическом произнесении ее имени на смертных нисходит отблеск милости; ничто не заставило бы этих баб назвать вещь своим именем – так же, как народу Израиля было запрещено называть своего Бога его подлинным именем. Gnädige Frau уехала, но она вездесуща: ведь она могла бы услышать, если бы какая-нибудь деревенская женщина осмелилась сказать просто «Риссельманнша».
Такие маленькие, сами по себе нелепые события вновь и вновь учат нас тому, что на самом деле не существует закрытых эпох. Только что записанное – чистейший XVIII век, проявившийся в средстве передвижения, о котором это столетие не могло и мечтать.
12 декабря мы переехали сюда, уложив багаж на грузовик, без особых проблем поселились и провели первые два дня, медленно оттаивая. Гротескным образом Грета тут же заработала насморк: в комнате с центральным отоплением мы размякли в кратчайшие сроки.
Самой большой трудностью, помимо денег, стал Джеки. Бедняге пришлось остаться на улице. Пожилая, немного растерянная дама по фамилии Кашишке, у которой тоже была собака, предложила взять Джеки к себе. Через два дня Джеки влюбился в собаку госпожи Кашишке, и создал совершенно невыносимую ситуацию. Тогда его, с кислой миной, взял к себе наш домовладелец, пекарь Хинц; и когда я выезжал улаживать это дело, восторга у меня было не больше, потому что там пес попросту хиреет – от недостатка ухода и занятия.
Рождество уже прошло. На площадях Берлина стояли рождественские елки с электрическими «свечками», довольно нелепые и не производящие никакого впечатления. У нас была только миниатюрная елка в горшке; у шурина Вальтера, где мы провели сочельник, не было ничего, кроме еды и пунша. Мы, то есть мужчины, пили до трех часов, звучала граммофонная музыка («Трехгрошовая опера»), которая достойно открывала вечер американской песней: «Пойте хором вместе, бали-бали-бамбам», в которой Америки слышится больше, чем во многих книгах, – стихийная веселость, дерзкая, бездомная, с легкой примесью меланхолии. Настроение у нас было откровенно висельническое.
Наша хозяйка похожа на вспугнутую, общипанную комнатную птичку. В четырехкомнатной квартире царит безотрадная пустота, и эта достойная сожаления особа порхает по ней, как по клетке. Ее лицо невозможно запомнить: как только она уходит, все воспоминания о ней мгновенно исчезают, как расплывчатое пятно. У нее обширные родственные связи за границей, но сама она – ярая националистка, что во многом связано с ее безумным порханием вокруг. У нее две дочери, и они уже принадлежат к другому миру. Старшая работает в БДМ[30] и уже занимает важный руководящий пост в этой государственной организации, младшая еще учится в школе. Они свежие, здоровые и беспощадные; выглядят как юные большевички, хотя и далеки от коммунистических идей. И все же, если выбирать, обе девушки куда предпочтительнее своей призрачной матери.
Достаточно взглянуть на репертуар театров и кино, чтобы увидеть полную внутреннюю пустоту людей, которым можно без всякого риска подсовывать весь этот хлам. Ганс Йост9 взял отпуск, и мы не возьмем в толк почему.
Во внешней политике все выглядит мрачно. Гитлер как-то странно притих. 24 декабря выступал Гесс, в новогодний вечер будет говорить Геббельс. В сущности, совершенно безразлично, кто именно говорит: всё это пузыри, поднимающиеся из болота всеобщего обесценивания, своего рода инфляции. Валюта, правда, еще держится (или по крайней мере делает вид), но все остальное находится в состоянии полного распада – и к этому как нельзя лучше подходит их вечная болтовня об «органическом». Этот оползень уже никто не остановит, и в каком-то смысле даже хорошо, что существует диктатура: она хотя бы внешне удерживает аппарат от распада, иначе хаос явно принял бы катастрофические масштабы.
Характерно, что от главного отвлекают всевозможные игрушки. К ним относится, например, «германский природный парк», который Герман Вирт собирается устроить неподалеку от Швиловзее. Опубликовав так называемую «Хронику Ура-Линда»10, Вирт окончательно показал, чего стоит его «научность»: он всерьез принял эту якобы созданную в седой древности фризскую хронику, уже несколько десятилетий назад признанную подделкой. Фридрих Ранке11 и прочие германисты выступили против; но поскольку Вирт, похоже, снова обрел свободное плавание, это еще может им дорого обойтись. Его природный парк, несомненно, станет достопримечательностью: лоси в лесу, германские челны на болотных заводях, юноши и девушки в традиционных костюмах, изображающие первобытную жизнь. Болото! И на это находятся деньги – при том, что безработных по-прежнему шесть миллионов.
Мы много читали: эссе Стрэйчи12, они до зависти хороши. В том числе несколько романов Уоллеса… Что в конце концов заставило меня обратиться к Конраду («Победа»): он так же захватывает, но там, где Уоллес – механик, Конрад – волшебник.