Это у казаков и у доктора было чувство такта, и никто из его товарищей за всю дорогу, как и Пивоваров при встрече, не спросил у него, зачем он взял с собой этого мальчишку. Настя же… Нет, она не собиралась ни перед кем раскланиваться.

— Господи, а это кто? — жена смотрит на мальчишку с удивлением. — Аким?

— Это Михаил, — отвечает Саблин.

Тут уже и Наталка выбежала и смотрит на мальчика, что встал у двери и никуда не идёт, не раздевается, даже респиратор ещё не снял, мнётся с ноги на ногу, видно, что робеет.

— А кто это? Ты где его взял? — интересуется дочь.

— Нашёл на болотах, — отвечает отец. Он стягивает сапоги, ставит их в угол и говорит: — Михаил, ну что встал? Раздевайся.

Мишка так и не спросил у него ничего с того момента, как они пришвартовались у пирсов в Болотной. Он только выполнял распоряжения Акима да оглядывался по сторонам.

— На болотах! — ахнула жена. — Он хоть не хворый какой?

— Нет, — отвечает Саблин. Прапорщик сам на это надеется. — Вроде доктор его проверил. Завтра в наш госпиталь отведу. Пусть его ещё раз проверят на болезни.

— А он с нами будет жить? — снова интересуется дочка.

— Сегодня переночует, а завтра его в интернат определю, — объясняет ей отец. И видит, что после этого его жена немного успокаивается: раз в интернат — то ладно. А Аким продолжает: — Михаил, ну что ты встал там? Давай, раздевайся. У нас тут как в кубрике: в сапогах и КХЗ — нельзя, — Саблин глядит на жену и добавляет: — И кошевой на этот счёт очень серьёзный.

Настя молчит, поглядывает на мужа и помалкивает, но по её виду понятно, что у женщины есть что ему сказать. Саблин даже посмеиваться стал, так чтобы она не видала: как она только терпит, чтобы не начать спрашивать его? И чтобы как-то отвлечь жену, он интересуется:

— А Олег-то где?

— Да с ребятами пошёл на круг. Сказал, что вернётся до десяти, — отвечает жена, а сама глаз от Мишки не отводит.

— На круг? А свинья опоросилась?

— Шесть поросят, — откликается жена. — Олег за всем проследил, сказал, что теперь нужно кормов где-то взять. Наших припасённых точно не хватит до урожая.

— Прикупим, рыбой разбавим, наловлю авось… — говорит Саблин беззаботно.

Он продолжает улыбаться, украдкой поглядывая на жену. Когда спать лягут, она за это своё нынешнее терпение уж отыграется. И пока муж уселся за стол, взяв дочь на руки, пока стал расспрашивать её про кашель и самочувствие, Настя и продолжает:

— А ну, Михаил, пойдём… Покажу тебе, где у нас тут что, а ты помоешься…

Саблин жену знает: нет, это неспроста она мальчишку зовёт с собой. Проверять будет на клещей и вшей. А ещё выведывать у него всё, что получится.

«Ох, Настёна…».

И пока они не ушли в помывочную, он окликает жену:

— А кормить-то ты нас будешь?

— Пока помоетесь, всё будет… — обещала жена.

Так и получилось; сначала мылся Мишка, потом Аким, и когда он уже вышел из душа, жена принесла ему бельё и не ушла. Он опять усмехается, зная, что у неё к нему разговор и больше она терпеть не в силах:

— А ты видел у него на спине… Он клещом кусан, и голова выбрита, вши у него были…

— Да, врачи его проверили, обработали…

— Ой, Аким, притащишь в дом эту гадость, намучимся все потом, — предупреждает супруга. — Это же потом всё бельё, всю одежду кипятить… Весь дом мыть, скоблить…

— Завтра отведу его в госпиталь, перед интернатом… — обещает Саблин. Он собирался это сделать. Без справки из госпиталя всё равно парня не возьмут в интернат. — Там его проверят как следует.

— В госпитале денег попросят, — замечает ему супруга. И опять в её голосе упрёк.

— Да и Бог с ними, с деньгами, — отвечает Саблин без всякого сожаления. — Я заработал малость. Думаю, хватит.

— Ты где хоть его взял-то? — не выдерживает супруга. Видно, что любопытство берёт над нею верх.

— Может, покормишь сначала?

— Я спать его на кухне положу, — предупреждает Настя и уходит из душа. Наконец.

— Ну… хорошо, — на кухне так на кухне. Он знал, что если не сказать ей про интернат, то разговоров будет до утра. И разговоры те будут и с волнениями, и с упрёками, а может даже, и со слезами.

«Вот и ещё один рапорт нужно будет сочинять! Сегодня же. Рапорт номер три… Или даже номер один. Многовато у меня всякого руководства».

И это было ещё не всё. Чуть позже ему позвонил… конечно, Сашка. От Кулькова узнал, что казаки вернулись из рейда. И Акиму пришлось ему кое-что рассказать. Он не любил говорить по телефону, но тут пришлось… Минут десять рассказывал заму, как сходил. И хорошо, что по телефону, а то Саня по простоте своей завалился бы в гости на ночь глядя. А потом ещё и Олег вернулся с гулянки, и нет бы спросить у отца как он сходил, где был, рассказать, как дела в хозяйстве, так он сразу:

— Бать, а что ты за парня-то привёз? Он к нам навсегда?

Ну и, конечно же, жена. Она вся красивая, причёсанная, улеглась с ним, но вместо того чтобы мужа целовать, она обращается к нему ему строго, почти зло:

— Так, Аким, давай поговорим серьёзно, без этих твоих шутеек и отговорок.

Ой, бестолковая женщина. Всё бы ей болтать, всё бы выспрашивать. И тогда Аким отвечает ей:

— Там в ранце у меня подарок для тебя.

— Подарок? — только что злая была, а тут сразу злость и отлегла. — Какой ещё?

— Иди смотри.

Пошла, разве она поленится за подарком сходить? Принесла тот комбинезон, что он ей в Преображенской купил. Сидит, смотрит на мужа с упрёком и молчит.

— Чего ты? Недовольна, что ли?

— Да куда я в таком пойду? Это же для девок незамужних!

— Брось ты это. В таких вон все медички из госпиталя ходят, — говорит ей муж. — Ходят — не стесняются.

— Так то городские! — восклицает жена и начинает разворачивать вещь, приглядываться к ней. И причитать: — О Господи! Срамота же!

— Зря ты… — замечает ей муж. — Хорошая вещь, красивая. Как раз к тем сапогам, что лежат у тебя уже годы и ты их не надеваешь.

— Ой, Аким, — сомневается жена и всё вертит комбинезон в руках, — была бы ещё хоть молодая.

— Да ты ещё молодая, — убеждает Настасью супруг.

Саблин в этот вечер и ночь рассказал больше, чем рассказывал кому-то за всю предыдущую неделю. Ну никак супруга не могла успокоиться насчёт мальчишки. А он, между прочим, провёл в лодке и во всяких неудобных местах почти две недели. Да и разговаривать был не любитель. В общем, заснул Аким едва не на полуслове.

* * *

Утром, ещё четырёх не было, он был уже в полку. А там что…? Зашёл в курилку, конечно же, казаки стали спрашивать про рейд, опять пошли разговоры. Но это от жены никуда не деться, а тут пара фраз: на Камень ходил, по просьбе хороших людей, кое-какое дело… А мальчишка? Конечно, про Мишку уже вся станица знала… Мальчишку подобрал. Сирота он. В интернат привёз. Казаки его рассказом были явно не удовлетворены. Нет, им его ответов, больше похожих на отговорки, было мало. Но их, в отличие от супруги, интересовало дело. С кем воевали, чего добыли? Но раз молчун Саблин на этот счёт не распространялся, сильно станичники на подробностях не настаивали. Казаки народ хитрый, покуривали и кивали: ну понятно, понятно. А сами, в том прапорщик был уверен, уже думали, как бы им Кулькова или Калмыкова в чайную заманить и у этих любителей выпить всё и выспросить. Эти болтуны за рюмкой уж точно молчать не будут.

«Надо бы им сказать, чтобы языки не распускали».

Но Саблин так себя больше успокаивал: разве пьяного человека заставишь не похваляться своими подвигами, когда собутыльники за столом тебя только о том и просят.

Слава Богу, Саня пришёл и вытащил его из круга однополчан. Отвёл в сторону.

— Ты глянь, насели, — смеётся Каштенков, поглядывая на казаков. — Ох и любопытный у нас в станице народ, — он закуривает и сообщает мимоходом приятную для Акима весть: — Сотник уехал, уже три дня его нет.

— Уехал? — Саблин радуется. — Куда?

— На Енисей, на центральный склад, говорят, новые кирасы смотреть. Он, полковник и ещё разное начальство, — продолжает Каштенков. — Все укатили. Кроме Тарана. Этот на месте каждый день. Но ему не до тебя. Он сейчас бумагами занят.

«Слава Богу. Хорунжий не будет лишними расспросами и рапортами донимать, можно, пока сотник не вернётся, быть спокойным, хоть пару дней».

И он спрашивает у зама:

— А что за кирасы-то?

— Ну, новая модель… Те шлемы, что мы уже получили, вот к ним кирасы, это всё одна серия, — поясняет Саня и добавляет: — Говорили, что кираса будет держать попадание двенадцати миллиметров с двух сотен метров.

— Да ладно⁈ — не верит Аким.

— Ну, как мне сказали, так и говорю, — объясняет зам.

— А во взводе как дела?

— Порядок, пять дней назад смотр провёл, — докладывает Каштенков. — Всех собрал на плацу, чтобы руководство в окошко видело, оружие, амуницию, броню перебирали… Технику выгнали… Всё, в общем, проверили. Урядникам объявил все последние приказы по полку, сказал, чтобы довели до казаков, в общем, порядок. Короткович приходил, вроде довольный был, — и тут он вспоминает: — А, да… Ещё народа набрал, у нас теперь недобор всего два человека.

— Молодняка насобирал? — интересуется Аким.

— Ну а что делать? Стариков к нам не дозовёшься, — и всё это Саня сообщил ему быстро, как будто на плацу отчитывался, и теперь хотел поговорить с товарищем о рейде и о привезённом мальчишке.

— Значит, у тебя всё в порядке? — интересуется прапорщик.

— Да всё нормально, — уверяет его зам. — Подробности будут?

— Ладно, отвезёшь меня в госпиталь, по дороге расскажу.

— Отвезу, — сразу соглашается Каштенков. — А что, опять спина?

— Угу, — кивает Аким. — И ещё хочу парня проверить, справка для интерната нужна будет.