Раненый, кажется, и вправду умирал…

— Переделанный, что ли? — не понимал Кульков, когда увидал его кожу.

— Бракованный, — вспомнил Саблин, как их тут называют.

Денис снимал с пленного броню. Броню старинную, у пластунов такой ни в одном полку уже не осталось. Кожа у раненого и вправду была коричневой, лицо без губ и почти без носа, он едва дышал. Когда Калмыков его ворочал, чтобы освободить от доспеха, голова и ноги колыхались, двигались, как у мёртвого… только что убитого… Лишь редкие, похожие на спазмы вздохи да шевеление зрачков под веками говорили, что бандит ещё не умер. Одна из пулемётных пуль срезала ему кисть, а ещё одна разбила старенькую кирасу. Та пошла снизу доверху длинной трещиной и пропустила пулю. Денис кирасу не стал снимать, бросил… Он поглядел на Акима:

— Отходит, кажись… Ну, что будем делать?

Можно было, конечно, вколоть ему дорогущие препараты, да смысла не было. Для таких тяжёлых ранений нужна была медицинская капсула, которая могла бы поддержать жизнь в теле, пока жив мозг. Но её у казаков не было.

— Может, стимулятор ему… чтобы очнулся, — предлагает Калмыков.

— Ты это, Денис… — говорит ему тут Кульков. — Ты, если что, ты меня лучше не лечи.

— Чего? — не понимает Калмыков.

— Да ничего… Просто не лечи, и всё, — настаивает Кульков.

Умирающий лежит на хлипком пластиковом столе, стол под ним прогнулся, кривой теперь, по нему на пол стекает кровь. Но её совсем немного. Обрубок руки Денис ему стянул резинкой, но кровь вытекает из-под разбитой кирасы.

А Аким, ещё относительно недавно перечитывавший Полевой устав первой медицинской помощи, который каждый командир взвода должен знать, как и многое другое, поясняет Денису:

— Нельзя применять стимуляторы при обширных открытых ранах, так ты последнюю кровь из раненого выгонишь… Нужно сначала раны замазать биогелем. Хотя бы…

— А! — произносит Калмыков с уважением.

— Узнал только? — едко интересуется Кульков. — А сколько у тебя призывов-то, Денис?

Но Калмыков ему не отвечает, а спрашивает у Акима:

— Атаман, ну а что делать-то?

— Да ничего не делать, капсулы у нас всё равно нет… У него вся грудь смята, всё одно помрёт через час… Как он вообще ещё дышит, непонятно. Главное — чем? — не понимает Саблин, и потом приказывает Кулькову: — Сходи-ка, Николай, за Полиной, может, она знает его? Может, что расскажет.

Кульков привёл Полину, и Саблин говорит ей:

— Ты вот этого знаешь? — он указал на умирающего.

— Да откуда? — отвечает женщина, едва взглянув на пленного. — Не могу же я всех бракованных на болоте знать.

— Ну, мало ли… — говорит ей Аким. — Может, видела его с Глазом.

— Ой, с Глазом… — она машет рукой, — я и Глаза этого в жизни не видала ни разу. Меня же другие ловили… Другие сюда везли… А то, что у них Глаз начальник, так я только у охранников узнала, тех, что вы убили; там Валёк один раз Иванову говорил. дескать, если они хоть кого потеряют, из нас, из товарных, Глаз им бошки поснимает.

— Ладно, иди, — отпускает её прапорщик. — Только не ходите по острову, мы ещё мины не сняли.

А Полина, ещё раз заглянув в коричневое лицо умирающего, покачала головой:

— Нет, не знаю такого, — и добавила после: — Да и все они, бракованные, на одно лицо. Разве их различишь?

— А много вот этих, бракованных, среди бандитов? — интересуется у неё Калмыков.

— Ой, да половина, — уверенно заявляет женщина. — Все неприкаянные в банды идут. И бракованные, и люди. Ну а куда им деваться? А бракованные… Тут, на болотах, им податься больше некуда, люди их к себе не примут, боятся их, — она крестится, — прости, Господи, а кто не забоится с таким жить? Да и в города на север разве таких пустят?

— Ладно. иди, покорми своих, — отпускает её Саблин.

Сам же с Кульковым, пока не наступила ночь, пошёл снимать мины.

* * *

Когда уже совсем стемнело, на связь вышел лейтенант, говорил он на кодированной волне:

— Прапорщик! Не стреляйте — мы идём.

— Ждём.

Ночь была лунной. Воздух наполнился тучами мелких насекомых. Тучами без всяких преувеличений. Среди мошки летали гады и покрупнее. Они, кажется, мошку жрали. И уже пугали казаков, садясь им прямо на камеры шлемов, здоровенные хищные стрекозы с когтистыми лапами и чёрными, мокрыми от яда или ещё от чего-то жвалами. Аким хорошо разглядел такую, когда она уселась ему на камеру сзади.

— Какой заразы тут только нет! — бурчал Кульков, стряхивая со шлема большое насекомое с когтистыми лапами. — Интересно, они людей жрут?

— Да ничего она тебе не сделает, — говорил ему Саблин. Они вытащили фугас из воды, уложили его на мостки, и теперь Аким снимал с него взрыватель. — Мошка тебя тут быстрее заест.

— Это да, — соглашался с ним Кульков. — Мошка тут знатная.

— Пострашнее нашей будет, — замечал Мирон.

Он сидел в их лодке у электронного оборудования. И был вынужден накрыться брезентом, чтобы насекомые не облепляли рацию и РЭБ-станцию. А тем только дай возможность. От оборудования шло тепло, да и разных огоньков куча, что, видимо, привлекало целые тучи мошки, которые накрывали всё вокруг радиста живым ковром.

— Камень близко, — пояснял Николай. — А чем ближе к Камню, тем всякой дряни всё больше.

И вскоре послышались моторы, а потом в ночи среди зарослей стали мелькать белые вспышки носовых прожекторов.

Лодки с армейцами подошли, и Саблин с казаками видели, что народа в них явно прибавилось, прапорщик, стоя на мостушке, глядел, как они швартуются.

— Пленных набрали, — заметил Мирон, выглядывая из-под брезента.

— Как есть, — согласился Кульков.

Моторы смолкли, солдаты стали выбираться на мостки и на берег.

— Ну, что вам сказать, прапорщик, — Фарафонов вылез на мостушку и теперь потягивался, по голосу можно было понять, что он доволен.

— Ну уж скажите что-нибудь, — говорит ему Аким.

— Во-первых… — лейтенант вертит шлемом, у него явно затекла шея. — Можно нас поздравить с маленькой победой. А во-вторых… как говорится, у меня для вас две новости.

— Что за новости?

— Хорошая и плохая.

— Что за хорошая? — сразу спрашивает Саблин.

— Хорошая в том, что банды Чиёншоха по кличке «Глаз» больше не существует, — отвечает ему Фарафонов, кажется, с нескрываемым удовольствием, и тут же продолжает: — Слушайте, прапорщик, а здесь еда нормальная есть? Бараки с уплотнителями? Тут броню снять можно?

— И еда хорошая есть, и броню снять можно, и даже помыться… У них тут очищенной воды навалом, — но Акиму очень хочется знать: — А в чём же плохая новость?

— Пойдёмте, покажете, где душ, — говорит ему лейтенант и берёт Саблина под локоть.

— Там чесоточные мылись, — предупреждает его прапорщик, но ведёт его к зданию комендатуры. — А ещё там заражённый грибком.

Но это всё не пугает Фарафонова.

— Ничего, как-нибудь… — и он говорит дальше: — Плохая новость в том, что самого Глаза мы не нашли.

— Не нашли? Ушёл, значит? — вот уже Саблину и повод расстроиться. На банду у него заказа не было. Ему был нужен именно Чиёншох.

— Думаю, что не ушёл, — продолжает лейтенант. — Лодку, в которой он был, мы достали… Отличная лодка, моторы — звери, чудом не ушла… Он от нас по руслу шёл, просто улетал… Думал, вот-вот, и оператор её в РЭБ-станции уже видеть не будет, а тут ночь ещё… Я уже подумал, что убегут… Но пара-тройка пуль лодочку всё-таки догнала, начала она воду набирать, и через полчаса, как уже стемнело, мы её стали нагонять… А потом догнали и один мотор ей попросту выбили… уже в темноте… И всё… Стали нагонять — они стали отстреливаться… Фонарь нам разбили, дыр наделали в корпусе, но пулемётчик у меня знатный… Он всех, кто в лодке, перебил, один раненый остался, я его поспрашивал.

— И что он сказал? Глаз-то где? — больше Саблина ничего и не интересовало. Они как раз зашли в помещение. Тут Фарафонов сразу открыл забрало и откинул шлем за спину. Он поглядел на освобождённых людей, что были в большой комнате, те робко здоровались с ним, и лейтенант отвечал:

— Здравствуйте, товарищи. Вижу, казаки вас освободили, накормили…

— Ой, спасибо им, — за всех отвечает Полина.

А лейтенант и добавляет:

— Я уже вызвал сюда медицинский катер из Светлого, думаю, завтра во второй половине дня он будет тут.

— Храни вас Бог, господин офицер, — снова за всех отвечает женщина. А лейтенант говорит Акиму:

— Ну, показывайте, где тут вода…

Саблин и Фарафонов идут в душ, и Аким помогает Фарафонову снять кирасу… А тот продолжает рассказ:

— Этот раненый успел сказать, что из лодки Глаза, сказал, что самого атамана зацепило. Куда-то в бок. Но он был жив. И когда мы стали их нагонять, Глаз приказал открыть по нам огонь, а сам нырнул за борт.

— Нырнул? В броне? — уточнил Аким.

— Да, в броне… Но она у него пробита… Так что… — Фарафонов «кольчугу» снимать не стал, а начал открывать воду, пробуя её рукой и замечая: — Не масляная совсем.

— Вода хорошая, — соглашается Саблин мимоходом. — Так вы не видели Глаза?

— Да какой там… — отвечает лейтенант. — Говорю же, уже стемнело… Вы же сами понимаете, прапорщик, что такое бой на болоте ночью. Всё серое, лучи прожекторов белые, он свалился в воду, а мы пролетели мимо… На то Глаз и рассчитывал. Знал, что лодку мы догоним. Броня у него пробита, так что в воде он долго не протянет.

— Я пару раз попадал в воду. Без брони… — вспоминает Саблин невесело. — И ничего… Жив. И этот тоже выжить может.

— Он ранен, — напоминает ему Фарафонов. А сам встаёт под душ.

— Я один из тех двух раз тоже был ранен, — Аким не то чтобы упрекает Фарафонова… Нет, он не хочет обижать этого толкового офицера… Просто Саблин расстроен. — Вы его не искали?

— Думали; да как его искать в темноте? — отвечает ему Фарафонов. — Он будет сидеть под деревом или вообще в воде. А тот, что жив, — он показать, где Глаз в воду нырнул, тоже не мог, говорит, что и не видел, как тот прыгал с лодки. Куда уж там место запомнить, — Саблину тут и сказать больше нечего. И лейтенант продолжает: — Завтра сюда трофейщики придут… будем лодки поднимать, моторы, броню с мёртвых, оружие собирать… Ещё раз те места осмотрим. Поищем его…

— Мы с вами пойдём, — настаивает Аким.

— Принято, — соглашается лейтенант. Он некоторое время просто наслаждается водой, а потом говорит дальше: — Из пяти лодок мы потопили три… Одну притопили сразу, пленные, кстати, из неё, одна к вам сюда пошла…

— Мы её утопили, никого взять живьём не смогли… — сообщает ему Саблин.

— Вот, — рассуждает Фарафонов. — Значит, осталась одна… Это та, что убегала с Глазом, но лодку с Глазом мы догнали, а первую мой оператор потерял… Она ушла на восток. В ней был его ближайший помощник Савельев. Его попросту Савелием кличут.

— Вот он за ним и вернулся, — предположил прапорщик.

— А как он его найдёт? У Глаза мощности в рации не хватит, чтобы на десять километров болота до зама своего докричаться, — разумно предполагал Фарафонов. — Да и думается мне, что он до сих пор гонит лодку от нас подальше.

Аким, в общем-то, думал так же. Но это в том случае, если это не старые боевые товарищи, у которых есть свои, только им известные уловки, свои оговорённые или потаённые места. К примеру, есть тут ещё, кроме этого островка, какой-нибудь камень, до которого Глаз смог добраться и на котором, к примеру, есть аптечка, вода, еда, рация с хорошей мощностью. И об этих своих догадках он Фарафонову и рассказал.

— А вы хитрый человек, прапорщик, — замечает на то лейтенант.

— Приходится, — отвечает Саблин и включает рацию. — Мирон!

— Есть. Приём.

— Там в эфире есть кто живой?

— Тишина вокруг, атаман. Как лейтенант пришёл, так в эфире никого, — откликается радист. — Ни одной рации.

— А моторы?

— Ни одного импульса.

— Ты последи пока, я потом к тебе Кулькова пришлю, чтобы всю ночь следил, расскажешь ему, что да как, — распоряжается Саблин.

А Фарафонов, уже выйдя из-под воды, лишь качает головой от такой настойчивости казака:

— Видно, прапорщик, этот Глаз вам очень нужен.

— Очень, — соглашается Аким.

— Угу, — понимает лейтенант. — Живым или мёртвым.

— Так точно.

— Ладно, сейчас поедим, а потом примемся за допрос пленных, может, что нам расскажут, — предлагает Фарафонов. — Но сначала ужин, а то мы с моими людьми с утра ничего не ели.

Это был хороший план, Аким тоже уже проголодался.