Они дошли до того места, где бесконечная стена скалы стала заворачивать на север, дальше было идти опасно.

— Вот, — указал сержант рукой на продолжающийся склон, — вот там у них позиции, пулемёт, ИОТы… Траншеи даже. Видишь… всё на возвышенности, чуть из-за камней выйдешь, и сразу под снайпера или пулемёт… Можно, конечно, за камнями проходить… — на склоне было достаточно больших и малых валунов, — но тут грунт, каменная крошка… И вот, видишь… — Павлов показывает на пологий подъём, поросший большими пучками травы и редкими кактусами, — я там на второй день, как сюда прибыли, бойца потерял. Мины. Ноги в месиво.

Да, мины поставлены правильно, он сам бы там поставил. И тогда Саблин достаёт свой планшет, включает его, подгружает полученную после совещания в полку карту и интересуется:

— А пулемёта отсюда не видать?

— Нет, нужно ещё метров на двадцать вверх подняться. И сразу хлестанёт, — гвардеец обозначил рукой направление. — Там и там позиции снайпера.

— Угу, — Аким ставит на карте метки, но все эти метки с пометкой «вероятно». Ему уже понятно, что «в лоб» по склону лучше не соваться, только артиллерия или миномёт с боезапасом, что называется, «от вольного».

— А там у нас… — Аким указывает направо, на скалы; ему кажется, что там пологий подъём, и он не ошибается.

— А там у нас ходы на скалы, — подтверждает его догадку Павлов. — Я здесь два дня бойца держал, так он зафиксировал, что они тут ходят туда-сюда. Носят провиант, боекомплект… Но, видишь… — он снова указывает рукой, — нам к тому спуску никак не подойти, едва начнёшь подниматься, как со склона тебя начнут в бок молотить.

«Да, кляксы эти всё правильно устроили. Так плотно, что ножа не просунуть, — ещё он думает о том, о чём не говорил сержант, — что если начать атаку на склон, атакующим со скал как раз будут бить прямо в спину. — Нужно сначала накрыть гряду наверху артиллерией, и пока „чемоданы“ будут крошить гранит на скалах, нужно погасить миномётом пулемёт и позиции на склоне и быстро пробежать вверх до окопов, а там уже дело привычное… — он ни на секунду не сомневался, что если казакам представится возможность добраться до позиций противника, они ему всё объяснят. — Вот только… бежать-то придётся по минным полям… Нет, нереальное дело, все, кто пойдёт на склон, окажутся под огнём и с фронта, и с тыла, все среди этих валунов и останутся. Если только дадут снарядов, чтобы раскрошить всё наверху. Да разве столько дадут? Бог его ещё знает, что там, — и тогда он приходит к убеждению: — Нужно просить дрон у Коротковича!».

Да, нужен дрон… А пока…

— Слушай, сержант, а как же ты к тому минному полю смог подойти? Тебя же с со скал должны были видеть…

— Так в дождь! Тут к ночи часто дожди идут, — отвечает Павлов. И потом спрашивает: — А у вас там, на болотах, разве дожди не идут на ночь?

— Да откуда у нас там вода? — говорит тогда Аким. — У нас дожди два месяца в году. В августе и марте обычно. А по вечерам у нас заряды… Сильный ветер с пылью, если из степи, или с пыльцой, если с болота… Ну, ещё с песком иной раз, если особо свирепый…

— С пыльцой? — переспрашивает сержант. И, не дождавшись ответа, добавляет: — Как вы там только выживаете?

Это очень неприятный для прапорщика вопрос. Вот только ничего он этому сержанту раскрывать не собирается, а лишь отвечает:

— Да приспособились как-то.

Дальше говорить об этом он не хочет и зовёт радиста:

— Алёхин!

— Я! — отзывается тот.

— Электромагнитный контур местности — посмотри-ка, — командует Саблин. И обращается к гвардейцам: — Ребята, выключайте передатчики.

Все замолчали, а радист, отключив в своей рации и приёмник, и передатчик, запустил в работу РЭБ. И теперь на небольшом экране он отслеживал все возможные электромагнитные сигналы. Встроенный в рацию РЭБ, был, конечно, намного слабее настоящей взводной станции, но свои пять сотен метров он контролировал.

— Вот, сигнал, — через открытое забрало говорит Алёхин. И указывает на свой монитор. — И вот ещё один.

Саблин заглядывает к нему, сразу делает пометки в своём планшете и спрашивает:

— Это не рации?

— Никак нет, — откликается радист. — Сигнал устойчивый, непрерывный. Это камеры, скорее всего.

Саблин предполагал наличие камер на склоне. В общем, противник, несомненно, знал о том, что они сейчас тут…

Камеры. Они исключают внезапность атаки, исключают возможность незаметно сосредоточить силы. Миномётчикам не нужны дроны, у них изображения с камер и пристрелочные таблицы. Ни за каким камнем на этом склоне не отлежаться. Пулемёт и снайпер прижмут к земле, а миномёты будут обкладывать сверху, причём накладывать будут точно, как на полигоне. Саблин делает пометки в своём планшете и потом закрывает забрало и, высунувшись из-за камня и выкрутив камеры на максимум, некоторое время всматривается в склон. Основных позиций противника он почти не видит, они выше, только самые первые пять ИОТов… И, судя по всему, они все с индивидуальными ходами, то есть противник может во время боя безопасно и, главное, скрытно перебрасывать личный состав на нужный ему участок. Аким помечает в планшете передовые позиции противника и, помимо этого, пытается запомнить всякие мелочи, вплоть до расположения валунов, заросших зеленью пятен грунта и кусков высыпающего из земли гранита. Там могут быть мины. И потом зовёт Алёхина:

— Радист!

— Я!

— Дай мне «броню».

— Есть.

И время начинает тянуться; минута проходит, но Алёхин не соединяет его. Саблин молча ждёт. И лишь когда заканчивается следующая, он спрашивает:

— Ну что там у тебя? Что, скала экранирует?

— Нет. Не отвечают, товарищ прапорщик. Спят, наверное.

— Тогда зама вызови, — распоряжается Саблин.

Но через несколько секунд радист соединяет его с мехводом:

— Товарищ прапорщик, «броня» отозвалась.

— Давай его.

— «Броня» слушает, — голос у Пилипенко заспанный.

— «Броня», — начинает Саблин. — Нужно выехать на склон…

И в ответ он слышит недоумение:

— Какой ещё склон?

И от этой, казалось бы, простой и короткой фразы Акима коробит, потому что вся она была буквально пропитана ленью и тупостью и этаким поганым чванством, которым иногда отравлены так называемые «незаменимые» и оттого важные технические специалисты. Но прапорщик сдерживается.

— Выедешь из-под скалы, и склон начинается сразу налево от дороги. Вот по нему, мимо наших позиций, и начнёшь подниматься.

— Товарищ «камыш», — тут же начинает ныть Пилипенко. — Там же миномёт накрывает.

Вот всё дело в том, что прапорщику и нужно знать, когда по БТРу начнёт бить миномёт противника, то есть когда его засекут камеры на склоне. И неплохо было бы узнать, на какой отметке по «броне» ударит пулемёт, то есть его углы контроля. По большому счёту, пулемёт и осколки мин для «брони» не страшны. Ну а прямое попадание мины… Прапорщик надеялся, что его БТР избежит этого. Тем более он за всем процессом будет следить.

— Как начнёт накрывать, сразу повернёшь обратно, — успокаивает он механика-водителя.

— Товарищ прапорщик, — нет, Пилипенко очень не хочет никуда ехать, и поэтому продолжает ныть. — У меня полный борт. Я же в ночь выхожу с третьим взводом, — и тут ему обязательно нужно сослаться на начальство: — Это ж приказ сотника.

Это им со стрелком нужно вытащить из десантного отделения топливо и боеприпасы, да ещё ехать под огонь, а им это надо? Но тут уже Аким свирепеет.

— Мехвод Пилипенко! — Саблин рычит так, что сам себя не узнает. В эфире нельзя произносить звания, должности и фамилии, но сейчас это мало заботит прапорщика. — Пять минут! И чтобы броня была на склоне. Время пошло! ВЫ СЛЫШАЛИ ПРИКАЗ?

— Так точно, «камыш», — отзывается мехвод.

— Конец связи, — завершает разговор радист. А в Саблине ещё некоторое время не утихает желание добавить пару слов балбесу- механику. Но он открывает забрало и закуривает. Тут же к нему присоединяются и гвардейцы, и, закурив сигарету, сержант спрашивает:

— Прапорщик, а чего ждём-то?

— Я броню вызвал. Проверить кое-что хочу, вдруг откроются; область контроля камер хочу проявить, а может, ещё и зоны огня пулемёта обозначатся, — и он добавляет: — Вы, ребята, если хотите, идите…

— Посидим ещё, — отвечает ему Павлов, выпуская дым. — Хочу посмотреть, как вы работаете.

— Добро, — соглашается Аким. Ему даже приятно, что сержант-гвардеец остался, а не ушёл.

И тут же его окликает Алёхин:

— Товарищ прапорщик — «первый».

«Зараза Пилипенко, уже пожаловался».

— Соединяй, — говорит он.

— «Камыш», — голос сотника холодный. — Объясните свои действия. Приём.

— «Первый», провожу рекогносцировку, нахожусь перед позицией противника, пытаюсь выявить зоны контроля камер на плато, посчитать время от фиксации цели до начала огня, также хочу выявить углы ведения огня на позициях, — отвечает Саблин. — Приём.

— Значит, камеры уже выявили?

— Так точно, приём.

Следует пауза, и Саблин только гадать может, что там в голове у командира сотни, даст он добро — не даст; и наконец Короткович произносит:

— Излишне не рискуйте. Не спалите мне «броню», она мне ночью понадобится. Конец связи.

— Есть не рисковать, — с облегчением отвечает Саблин. И при этом думает, что Пилипенко из взвода неплохо бы убрать.

«Негодный для службы человек. Надо Сане о том сказать будет».

Не пять минут им пришлось ждать, прежде чем бронетранспортёр появился из-за скалы и, переваливаясь на неровностях почвы, стал подниматься, проезжая между окопов и валунов.

И он не прошёл и половины того пути, что отмерил ему прапорщик, как Алёхин сообщает ему:

— Товарищ прапорщик, «броня».

— Соединяй.

— «Камыш»! — голос, близкий к истерике, но это не Пилипенко. Это оператор орудия, он же по-боевому расписанию и радист, Корчмарёв Александр. Все во взводе зовут его Шуриком или Шуряком. — По нам гвоздят. Приём!

— По вам ведут огонь. Понял. Откуда? — спокойно отвечает Саблин. — Приём.

— Со скалы. Снайпер бьёт, — теперь уже голос стрелка пропитан раздражением. И трудно понять, на кого он больше злится, на снайпера клякс или на командира, который не дал им с мехводом поспать после бессонной ночи.

Но командир сам почти не спал сегодня, два часа сна против тридцати бодрствования — можно и не считать, и всё это раздражение оператора орудия на него не производит никакого впечатления; честно говоря, он даже рад происходящему.

— «Броня», на кой хрен тебе орудие? ОТВЕЧАЙ на огонь, отвечай, и не просто отвечай, ты фиксируй, откуда ведётся огонь… И запоминай, потом мне те места на карте покажешь, — прапорщик всё это произносит зло, потом ещё секунду думает и прибавляет: — Мне и командиру сотни. Как понял? Приём.

— Приказ понял, — почти зло отвечает Шурик, и почти сразу орудие БТРа начинает:

Тр-тр-трр… Тр-трр… Тр-трр…

Саблин в этот время отмечает на планшете местонахождение бронетранспортёра, чтобы потом рассчитать область работы снайпера с скалы.

И снова его вызывает «броня», и Шурик не то ноет, не то негодует:

— Он мне триплекс с камеры на башне снёс.

Триплекс, прикрывающий камеры, — считай, расходник, типа нашлемных камер пехотинцев.

— Камера прицельная? Приём, — уточняет Аким.

— Обзорная, башенная, — говорит стрелок.

— Тогда продолжайте вести ответный огонь. Приём.

— Да куда⁈ Почти всё в небо уходит, я же толком не вижу ничего.

— Старайтесь фиксировать местонахождение противника, по мере возможности ведите ответный огонь, — холодно и спокойно произносит прапорщик. — Продолжайте движение. Как поняли? Приём?

— Всё понял, — бурчит «броня». — Конец связи.