Песня. Нежный женский голос пробивался откуда-то издалека. Тягучий, завораживающий.

Запах. Характерный дух гнили и плесени, со временем появляющийся в любом логове.

Дерево под пальцами. И тяжесть навалившаяся, будто на грудь сел кто-то. А потом – ласковое прикосновение к волосам.

И снова голос, мурлычущий, нежный:

– Славный мальчик… сильный мальчик, хороший. Спи. А ты, доченька, пой ему, хорошо пой… чтобы не проснулся.

Надо проснуться. Надо.

И Гремислав рванулся, пытаясь сбросить тварь с груди, вскинул руки, отшвыривая ее. Тварь затрещала, а потом его вдруг ударило. Больно.

И он очнулся.

Лежа на полу, сжимая в руках разодранную пополам подушку. Перья кружились по комнате, в которой пахло… деревом пахло. И немного живым огнем, которого нежить не выносит.

– Кошмары? – любезно осведомился кто-то.

Кто… Где…

Память возвращалась рывками. Ну да. Переход. Потом эта женщина странная с внимательными серыми глазами. Чаепитие. И откат, приближение которого Гремислав почуял, но понадеялся, что справится. А потом раз, и отрезало. И…

Он сел на полу.

– Некроманты все сильные или просто ты такой? – Женщина подняла две половинки одеяла.

Стало невыносимо стыдно. Его пустили в чужой дом. А он вот… Перья оседали на волосах, на плечах, на нижней рубашке.

Он не помнил, чтобы раздевался.

– Я…

– Тебя отключило. Ленка сказала, это нормально, что после перехода порой накатывает. И что ты полежишь и отойдешь. – Одеяло она отложила в угол. – Я тебя на кровать перетащила. Все-таки не лето на дворе, тут сквозняки. А я больше по душевным болезням, чем по соплям.

Стало еще более стыдно.

– И раздела ты?

– В сапогах на кровать как-то неудобненько. – Она пожала плечами и улыбнулась. – Да ладно, одеяло старое, подушка тоже. Не думаю, что тебе претензию выдвинут.

– Да, но… все равно.

– Ужинать будешь? – спросила женщина, будто и вправду ничего такого не произошло. – Я не рискнула оставлять тебя одного. Мало ли. Ну и растопить печь надо было, дом прогреть… Картошка с тушенкой сойдет?

– Благодарю вас. – Гремислав поднялся и попытался поклониться.

Слабость никуда не делась, напротив, теперь он как-то остро ощущал и затянувшиеся раны, и в целом собственную никчемность.

– Мы вроде на ты перешли. – Выражение глаз женщины изменилось, и вновь показалось, что она заглядывает в его мысли. Или в чувства. – Так что иди мой руки…

– А…

– Пылесос за дверью. Умеешь пользоваться?

Все-таки она…

Необычная? Пожалуй.

– Нет, – признался Гремислав, – но я научусь.

Белые перья кружились под потолком, иные лежали рыхлыми кучками. Часть и вовсе прилипла к одежде и коже. Верно, зрелище собой Гремислав представлял презабавнейшее, если женщина не выдержала и все-таки улыбнулась. Но как-то… не обидно, что ли.

Красивая. Высокая. Выше, чем должно быть женщине. Статная весьма. И сильная, если сумела его до кровати дотащить, но об этом Гремислав старался не думать.

Некромант сражался с пылесосом, и оба – с остатками перьев. Причем выражение лица Гремислава было мрачно-торжественным, а старый пылесос, здоровый и неповоротливый, то возмущенно гудел, то фыркал, перьями давясь.

Но убрали. Более-менее.

Потом ужинали. Картошку Катерина слегка пересолила, но в целом вышло неплохо для человека, который с готовкой был не совсем в ладах. В тему пришлась и банка огурцов, обнаруженная в Ленкином подвале.

– Тут до станции дорога есть. Так-то не особо далеко, но сейчас зима…

Говорить о делах не хотелось, да и пациент снова преисполнился тревожной подозрительности. И нож к себе подвинул, и сел так, чтобы подальше от Катерины устроиться.

И недавний кошмар ему вспоминался, а с ним еще что-то, поскольку пребывал он в глубокой задумчивости, кажется, не слишком понимая, где находится, только щека время от времени дергалась. Вот ведь… Почему-то захотелось подойти и погладить, а это ненормально. Раньше у нее не возникало желания гладить пациентов. Наверное, обстановка так действует. Вот если бы в кабинете прием вела, чтоб как положено…

– Так что дорогу иногда заметает. Я вас завтра в город могу отвезти, если надо.

– Спасибо.

– Да не за что… Я сегодня останусь.

Вздрогнул. И уставился.

Глаза посветлели. Бледные такие, испуганные.

– Не стоит переживать. – Катерина дотянулась до огурца. Судя по тому, что маленькие и хрустящие, вкусные, чуть островатые, мариновала их не Ленка. Она, как и Катерина, к готовке и делам хозяйственным приспособлена была слабо. – Я не собираюсь к тебе приставать.

Уши некроманта опять покраснели.

Надо было у Ленки больше выяснить. Что он такой стеснительный? Или они все? Или в их мире женщина вообще не имеет права на инициативу и Катерина по неосведомленности своей нанесла несчастному серьезную душевную травму?

– Я… не думал даже…

– Ночь. – Она указала на окно, за которым царила темень. – И вьюжит. Дорогу, скорее всего, занесло, здесь их не чистят, и я боюсь застрять. А завтра возьму тебя с собой, поможешь.

– Конечно, – выдохнул Гремислав и головищей мотнул, – я с радостью… Но ваш супруг может дурно о вас подумать.

– О тебе, – поправила Катерина. – И не подумает. Нет у меня супруга.

– А жених? – зачем-то уточнил некромант.

– И жениха нет. И в нашем мире совместная ночевка никого ни к чему не обязывает. Ясно? – А то мало ли… Решит, что репутация Катерины пострадает, и примется ее спасать. Нет уж. – Дача большая. Комнат несколько. Я лягу в кабинете, там диван есть. В студенческие времена мы здесь частенько задерживались. Я, Ленка и Оленька… а потом и Настька. – Сказала и отвернулась к окну.

– Что-то случилось?

А он чуткий. И подобрался вон.

Или просто контакт удалось установить? Слабый, конечно, но хоть какой-то.

– Случилось. Выросли. Разъехались. У Ленки свадьба скоро. У меня работа…

И хватит.

А этот голову чуть склонил и смотрит. Внимательно. И надо бы ловить момент, но совершенно не хочется.

– У Ленки был потрясающий отец, многому нас научил. Мы в меде познакомились, только я на психолога пошла, а Ленка в анатомичке пропадала… Олька у нас травматолог.

А Настька просто дура.

Но Катерина ее вытащит. Пока не знает как, но…

– А у вас там есть врачи?

– Целители. – Гремислав сам собрал тарелки и отнес на кухоньку. И чая заварил. – Это похоже, но не совсем… К слову, ты меня не боишься?

– Да нет…

– Я некромант.

– Это я поняла. Хотя, честно говоря, оно как-то все равно не воспринимается. В нашем мире нет некромантов, нежити. Да и в целом магии.

С чайником электрическим Гремислав справился сам. И с чаем вернулся.

– Люди некромантов боятся.

– Почему?

Гремислав пожал плечами.

– Не знаю. Не думал как-то. Просто даже дома меня… мне… не рады? Нет, не совсем правильно. Рады, конечно. Всегда были. И будут. Но… матушка может находиться рядом со мной. Отец. Сестры.

– Много их?

– Две. Цветане восемь, а Милолике – тринадцать. Ее уже и сватают, но отец согласия не даст. Рано еще.

– А она? Или у вас мнение женщины мало кого интересует?

Гремислав поставил перед Катериной кружку с чаем, а за окном гудел ветер, и к стеклу прилипли белые пятна снега.

– Отчего же. Разве добрый родитель будет своего ребенка неволить? Но порой влюбленное сердце слепо…

– И глухо. И в целом человек теряет остатки ума, – проворчала Катерина. – Знакомо… Значит, семья у тебя большая. А твоя?

– Некромантам с этим сложно, – он снова устроился на прежнем месте, подальше от Катерины, – говорю же: нас боятся. Или… – Гремислав задумался, – мы неприятны? Обычным людям. Силу, как ни контролируй, когда ее много, она прорывается. И рядом с некромантом тяжело находиться. Маленькие дети плачут. Взрослым тягостно. Маги, те могут защититься, но под защитой – это как… в доспехах целый день. Тяжко.

– Странно. – Катерина, прислушавшись к себе, отметила, что никаких неудобств не испытывает. – Ничего не чувствую.

– Может, сила сбоит. Или мир ваш, – как-то не слишком уверенно произнес Гремислав.

– Может, – согласилась она. – Посмотрим. А как ты стал некромантом? Точнее, как поняли, что ты – некромант?

– Это было предопределено. – Он бросил в чай пять кубиков сахара. Потом подумал и добавил еще два. – Мой отец – князь…

– Так ты, выходит, княжич?

Кивок.

Вот ведь… Главное, окажись Гремислав каким-нибудь бароном, графом или герцогом, возникло бы чувство… несоответствия? Пожалуй. А вот княжич – это да. С физии если, то истинный княжич. И Катерина сидит чаи гоняет с княжичем-некромантом.

Может, и она свихнулась? На пару с Ленкой. А что, история знает примеры массовых психозов. Хотя там исходные данные слегка иные.

– У нас титулов нет, – пояснила она. – Никогда княжичей не видела. Извини.

– Да ничего. Матушка когда стала княгиней, над ней провели ритуал. – Чай Гремислав размешивал неспешно и старательно. – Князь много власти имеет, но дана она, чтобы землями править мудро, ко всеобщей радости и благоденствию. – Это уже сказкой звучало. – А потому и вкладывают в женское чрево дар света, от земли исходящий, чтобы дитя в утробе еще дар этот приняло. И чтобы он дитя переменил. Тогда рождается новый княжич. Светлый. И с землей своей он связан, силу из нее черпает и ее же бережет, о ней заботится.

Звучало красиво.

– А некроманты при чем?

– В мире свет и тьма в равновесии пребывают. Нельзя кому-то отдать свет, не отдавши и тьму. Вот второй ребенок обычно и получается некромантом.

Охренеть.

Катерина и охренела. И прихлебнула чайку.

– Значит, твой брат – князь, а ты некромант?

– Будущий князь. – По лицу Гремислава пробежала тень. – А я – некромант. Не думай, я не в обиде. Дома меня любят и уважают. И каждый знает, что я принял силу свою платой за благополучие княжества. – Живая жертва. – Кроме того, некромантом быть куда интереснее, чем князем, – он улыбнулся, – мой отец не способен надолго свои земли оставить, слабеет он без них. А я вот могу по мирам ходить.

– Их много?

– Очень. Разные. Есть открытые, которые связаны с другими… как вот города и села дорогами. Они торгуют, обмениваются. Порой воюют, но это уже сложнее. Есть полуоткрытые, в которые можно попасть. Портальщики строят переходы, если имеется надобность. Есть запертые, еще не готовые впустить в себя иную силу ли, людей ли. Или такие, как твой, что лишь начали сбрасывать защитный покров.

– Тебе это нравилось? Твоя работа?

– Да, – ответил просто, ничуть не задумываясь. – Меня обучали с малых лет. Когда знаешь, каков у ребенка дар, это просто. Потом, когда я начал входить в силу, пришлось уехать. В гильдию. Это… нужно. Молодые некроманты не всегда способны сладить с даром и могут нечаянно навредить себе или кому-то…

Он осекся и помрачнел.

– Ты этого боишься? – очень тихо спросила Катерина и по выражению лица поняла – угадала. – Ты не помнишь, что случилось там, верно? – Момент был подходящим, потому что сам Гремислав не скоро решится. – И боишься, что те, кого ты убил, могли оказаться людьми?

Огромная рука сдавила кружку. И разжалась раньше, чем та треснула.

Вдох. Выдох.

Контроль у него потрясающий.

– Да, – едва слышно, – но…

– Не обязательно говорить сейчас. Просто я теперь хотя бы знаю, что ты хочешь вспомнить.

– А я не знаю, хочу ли. Дело закрыто. Меня признали невиновным.

– Признали. Они. Кто именно, понятия не имею. Но дело не в них. Дело в тебе самом. Верно?

Молчание.

И слышно, как там, снаружи, вздыхает и стонет ветер. И в вое его слышатся голоса, которые переговариваются, перешептываются на разные лады.

– Если… если и вправду я убил человека? – тихо спросил Гремислав. – Если не все они были нежитью? Что тогда?

И Катерина совершенно честно ответила:

– Не знаю.

Утро началось с телефонного звонка. На часах была четверть седьмого.

Катерина застонала и взяла трубку.

– Да, – произнесла тихо, но тоном, который должен был бы пробудить в собеседнике если не совесть, то хотя бы сомнения в том, стоит ли звонить людям в такую рань.

– Катерина Андреевна! – раздался нервный голос, который она узнала сразу и сумела сдержать стон. – Вы где? Я тут к вам приехал! А вас нет! А мне надо!

– Доброго утра, Матвей Степанович. – Катерина закрыла глаза, испытывая преогромное желание отключить телефон.

– Да, доброго… Вы мне нужны!

– Зачем?

– Вы должны меня спасти!

– От чего?

Спокойствие, только спокойствие. И ноги вытянуть. И попытаться разогнуться, потому что диванчик времен ее теплых воспоминаний оказался вовсе не так уж мягок. То ли годы сказались, то ли собственный Катерины возраст.

– От меня самого! – воскликнул Матвей Степанович нервически, и Катерина представила, как он отирает платочком бритую голову. – У меня снова мысли… эти самые… про общественное благо!

– Вы хотите его совершить.

– Я хочу набить морду подрядчику.

– И как это пойдет обществу на благо?

– Так ворует же, паскуда. – Голос Матвея Степановича обрел некоторую долю спокойствия. – Не у меня, у государства. И раньше я бы в долю вошел, а теперь вот морду набить тянет, и так, чтоб покаялся. Это ж ненормально!

– Совершенно. – Катерина села, сдерживая стон. – Вы правы, это ненормально. Но вы усилием воли желание подавите.

– Я подавил, но… С каждым разом оно все сложнее! И с женой опять же…

– Которой?

Жен у Матвея Степановича было четыре, и все – бывшие.

– С Машкой… это вторая. – Он вовремя спохватился, что Катерина не помнит. – Я знаю, что ее муж нынешний без работы остался. Позвонил. Предложил помочь. Говорю, позаботиться о тебе хочу. Не чужие же ж люди! А она меня матом… Нет, я понимаю, что раньше был так себе мужем, но сейчас-то искренне хочу позаботиться! И позабочусь.

– Возможно, не стоит заботиться о людях, которые этого не хотят?

– Но муж-то у нее без работы. А сама в декрете сидит. Аленка, третья которая, та тоже сперва отказывалась, но ничего, привыкла… Наверное. Правда, дурит, переехать надумала. На Север. Я ей сразу сказал, что ей на Север нельзя, климат для женщины неподходящий! Предложил домик купить в Крыму. И мозгами понимаю, что дурь несусветная, пусть бы валила на свои Севера, а не могу отпустить, заболеет же… У Сабинки ухажер новый, он мне категорически не нравится. Мудило еще то, судя по роже. А она не слушает…

Катерина прикрыла глаза.

Думать не хотелось. Хотелось упасть на диван, поерзать, выбрав место поровнее, чтоб старые пружины не пробивали ребра, и накрыться с головой пуховым одеялом.

– Катерина Андреевна, спасайте.

– От чего?

– Не знаю… Выясните! Давайте я еще раз тесты ваши пройду!

– Вряд ли что-то изменится. – Одеяло она не выпустила – растопленная на ночь печь успела остыть, как и сам дом. – Матвей Степанович, вы здоровый человек. Со здоровой психикой.

– Но как… я не здоровый. Не здоровый я! Я раньше был здоровый! А теперь вот… херня какая-то творится! Взятку дать надо хорошему человеку, чтоб вопрос решил один в мою пользу, а я не могу! Меня прям от одной мысли про это самое трясет всего! Или вот другой вопрос решить с одним… несговорчивым, из-за которого того и гляди контракт со стройкой уйдет. Год назад я бы велел прессануть, и все. День-два, и проблемка решилась бы. А тут прям душа болит, что человека из дома выживаю… Что это, Катерина Андреевна?

– Совесть. – Катерина спустила ноги с дивана и потрогала пол. Так и есть, леденющий. – Это, Матвей Степанович, называется совесть. Проснулась она у вас.

– Так пусть опять заснет! Я ж разорюсь! Я уже пробовал, как вы советовали… десятину духовную на храмы там, приюты…

– Не вышло?

– Сперва-то отпустило, а потом… Потянуло проверить, что там. И знаете, воруют, сволочи! – сказал он с искреннейшим возмущением. – И там и сям… и управы на них никакой. А меня крючит! Натуральнейшим образом. И даже не это главное! Главное, что мне заботиться не о ком! А я хочу! Людка, первая, та за границу умотала… Так и написала, что у меня крыша поехала, что с моею о ней заботой жить невозможно! Мне бы разозлиться, а я переживаю, ночей не сплю, маюсь, как она там… И заботится хочу. И о ней, и о других тоже…

– Это естественное желание нормального человека – проявлять заботу о близких. Просто… у вас ведь, если не ошибаюсь, больше из близких никого?

– Никого, – согласился Матвей Степанович. – Сиротинушка я…

Ага. Здоровенный бритоголовый сиротинушка, который рукой подкову согнуть может. Сам показывал и хвастал, что силы в нем почти столько же, сколько дури. Но дури все равно больше.

От нее таблетку и просил. Волшебную. Для мозгов.

– Наверное, поэтому все, – голос Матвея Степановича сделался задумчив, – что сиротинушка… И заботиться мне не о ком. Может, я подъеду? Глянете? Я как с вами поговорю, то легчает.

– Подъезжайте, – разрешила Катерина. – Только давайте часам к десяти? Я не в городе.

– Может, машинку прислать?

– Не надо.

Не хватало еще.

– Значит, договорились… вы уж придумайте чего, Катерина Андреевна… я ж так и вправду свихнусь. Или разорюсь. Или и свихнусь, и разорюсь сразу.

И отключился.

Подавив зевок, Катерина подумала, что в принципе можно было бы и доспать. Но потом решила, что себя обманывать нехорошо. Уснуть не уснет, только промается и разозлится. А значит, надо встать. И проверить второго своего пациента.

Ввязалась на свою голову…

Она пошарила под диваном, вытащила тапочки. Выглянув в окошко, Катерина обнаружила, что там все еще темно.

Ну как… Небо скорее синее, чем черное. Снег сыплет, но вяло, словно нехотя. И фонарь горит, тот, что за воротами. Свет его желтым кругом ложится на снег и…

На некроманта, который по этому самому снегу кружит. С палкой в руках.

Было бы смешно, но смешно не было. Совсем.

Катерина сползла с кровати и, как была, с одеялом, подобралась к окну. Сквозит слегка. И газеты отклеились. Надо бы на стеклопакеты заменить. Но кому и когда. И зачем?

Но видно всяко лучше.

Вот Гремислав замер… не просквозило бы его в одной рубахе-то. Нет, штаны тоже имелись, но смотреть на некроманта было холодно, и Катерина поплотнее закуталась в одеяло. А некромант снова начал… танец? Бой? Или что-то среднее? Двигался он красиво, плавно, текуче. Видно, что привык он так… разминаться?

Нехорошо подсматривать.

Но и отвернуться неправильно, потому что именно сейчас он таков, каков есть. Без масок, без желания что-то спрятать от нее, будто Катерина враг. Да и в целом… ничего плохого она не делает. Просто смотрит.

А потом Гремислав обернулся, и Катерина поняла: почувствовал. А может, увидел. Первым порывом было отскочить от окна, притворившись, что ее здесь нет. Но с порывами своими Катерина давно научилась бороться, а потому просто помахала рукой.

В конце концов, если он так жаждал одиночества, мог бы и получше спрятаться.

Чайник надо бы поставить. Небось, после таких зарядок любой нормальный человек от чаю не откажется. И ненормальный тоже. Катерина знала точно.

Она добрела до кровати, скинула одеяло и даже одеться успела, когда телефон зазвонил вновь. Номер был незнакомый.

– Да?

– К-кать? – Тихий шелестящий голос заставил ее замереть. – А ты н-не дома?

– Настюша? Ты где?

– Я… мы… п-приехали. Я д-думала… а ты вот…

– Я за городом. На даче у Ленки. Ты ты к тете Свете зайди. Я у нее ключи оставила. Я сейчас выеду. Скоро…

Дорогу точно не чистили, а значит, скоро не получится. Но если на утренней электричке, то, может, и быстрее.

– Я уже… я у тебя.

– Хорошо. – Дышать стало легче.

– Ты… не спеши. Мы тут… мне… наверное, надо… ты предлагала… помощь. Я решила… поняла.

– Настюша, – сердце в груди застучало быстро-быстро, – я все сделаю. Я помогу. Ты только не исчезай, хорошо? Дождись меня обязательно.

То ли место так повлияло, то ли разговор с женщиной, с которой изначально Гремислав не собирался разговаривать, но как-то оно само получилось. Главное, что уснул он сразу и без сновидений. Разве что та полуузнанная песня где-то появлялось, но далеко и смутно, и словно исчезала, так и не пробившись в сознание.

А очнулся он в шесть утра.

Часы мерно тикали. Стояла тишина, только дерево чуть поскрипывало. Хороший дом, хоть и недосмотренный. Тут бы порядок навести. Крышу бы поправить. Двери чуть разбухли, да и с окнами неладно: заложены, заклеены полосками бумаги, а все одно холодом тянет. И выстыл дом куда сильнее, чем должен был.

Гремислав осторожно сел в кровати. Осмотрелся, благо полумрак помехой не был.

Комната, одна из нескольких: дом достаточно велик. Эта, видимо, была спальней. От кровати и белья исходил едва уловимый запах старого места. Нельзя сказать, что неприятный, скорее уж выдававший, что в доме этом люди давненько не появлялись.

Пускай.

Стол у окна. Стул.

Низкая тумба, укрытая вязаной скатертью. Ваза. Полка с книгами. Взгляд выхватывал один предмет за другим, окончательно привязывая сознание к действительности.

Прикрытая дверь.

И тишина. Зимой рассветы поздние, женщина наверняка спит.

Вспомнив о ней, Гремислав покачал головой. Нехорошо получилось. Недостойно. Сперва это его… недоверие? Потом отключился, заставив возиться с собой. И задержал.

А у нее наверняка дела имелись. Потом, позже, разговор этот. И нож под рукой. И странно, что она не испугалась, спокойно осталась наедине с малознакомым мужчиной, который за обедом к себе поближе ножи пододвигает.

Будто ему своего, в сапоге припрятанного, мало.

В затылке вдруг будто иглой кольнуло, и так, что пальцы судорогой свело. Гремислав почти ощутил в руке выглаженную рукоять, знакомую в каждой неровности своей. Сам вытачивал из рога мертвого хозяина леса, им же добытого. Сам заговаривал.

Сам… Что?

Он сдавил голову, силясь вспомнить, но пелена снова дразнила, то почти развеиваясь, то становясь плотнее. Нет, так легко не выйдет.

В какой-то момент боль стала такой оглушающей, что он потерялся, а очнулся уже во дворе. Босой. В портах и рубахе, как был. С какой-то палкой в руке, и главное, что рука тянулась в знакомый выпад, да и все тело было горячим, распаренным.

Значит, он здесь уже давно.

И значит, снова был провал. Третий? Четвертый?

Тело, споткнувшееся было, продолжило вязать узор из заученных намертво движений, сменяя одно другим. А разум пытался найти объяснения.

Кукольник. В поместье был кукольник. И старый.

Это факт. Подтверждений хватает, да и сами селяне, осознав, что натворили, спешили сотрудничать со следствием. И клялись, что не своею волей за вилы схватились. Наваждение это. Происки нежити. И вообще не отдавали себе отчета в том, что творят.

Ложь. Даже матерая тварь не сможет подмять под себя целую деревню.

А ведь деревня неплохая. И дорогу наезженную Гремислав помнил, широкую да гладкую.

Нет. Сначала. Сначала был город. Обычный такой, средней руки, вполне себе благополучный, а потому вышедший за черту городской стены. С ярмаркой постоянной, которая по осени разрасталась, облюбовывая окрестные поля. С каменными домами и даже большим, в три этажа, особняком городского головы.

Дома и голова Гремислава тогда мало интересовали, а по ярмарке он прошелся.

Это разумно, слушать, что люди говорят. О Переселках говорили неохотно. Да, есть… Приезжают. Торгуют. Чем? А чем и все. Медом. Шерстью. Пряжей. Пшеницей и рожью – нет, земли там дурные, леса окрест. Зато богаты дичиной и клюквой, брусникой, травами всяко-разными. Ими и торговали. Еще шкурками беличьими да куньими, мясом вяленым, моченым. Сырами овечьими… В общем, всем понемногу.

Туда? Туда тоже ездят, но мало. Разве что к родне, но и то редко бывает. Не любят они чужаков. Просто не любят.

Можно было что-то заподозрить? Вряд ли.

Таких деревень, стоящих на отшибе, хватает. Порой и миры разные, а эти деревни будто под копирку, будто кто-то когда-то взял да раскидал семена их окрест, а они и проросли.

И чужаков там не любят. И готовы бы вовсе от света запереться, да не могут, поскольку зависят от этого самого света. Но вот… если ездят туда мало, то зачем купец повадился? Что там ценного было в тех Переселках? И дорога…

Над головой скрипнула железная шапка фонаря. Здешние были высокие, но свет давали хороший.

Он поехал. И доехал спокойно, ни тебе волчьих стай, поджидающих путника, ни разбойников.

И деревню Гремислав увидел тоже вполне обычную, явно разросшуюся – местами тын разобрали, а достроить не достроили. Подумалось тогда, что жизнь, должно быть, спокойная, раз не строят.

Подметил он и беленые стены домов, свежую дранку на крышах, а над ними дымы.

Запах хлеба. И люди. Не сказать, что много их было, но вышли. В добротной одежде. В тулупах, в сапогах… Даже дети в обувке, а не в онучах из старых тряпок.

И староста представительный в высокой шапке узорчатой.

В затылке опять кольнуло, но эта боль была быстрой, и Гремислав просто-напросто от нее отмахнулся. А рука отмахнулась от невидимого врага, разя его не палкой, родовым мечом.

Меч изъят до особого распоряжения. До окончания отпуска.

И если не Гремиславу, то семье вернут…

Нет. Потом.

Староста. Короткий разговор. И поклоны эти угодливые, в которых теперь чудится то послезнание: догадывался староста, на кой некромант в гости заглянул. И трясся. И кланялся. И небось в усадьбу к барыне послал мальчишек, а с ними и деревенских, чтоб навели порядок.

Как они там теперь, когда тварь больше не защищает землю от иных, помельче? Тын успели поставить перед злою зимой? Или…

Он ощутил на себе взгляд и обернулся.

Женщина.

Разбудил? Или не он? Он вышел из дому тихо, и половица не скрипнула.

Значит, сама? Но прятаться не стала, рукой помахала и отошла от окна.

Определенно странная.

Но с тренировкой пора было заканчивать. Да и голова перестала болеть. А память… может, странная женщина и вправду поможет.

Если, конечно, ему можно помочь.

– Извини, – женщина нервничала, – мне позвонили. Нужно съездить. Я обещала тебя в город отвезти, но тут дорогу придется чистить.

– Помочь?

Она споткнулась и посмотрела на него с удивлением.

– Я могу помочь. Дорогу чистить. Если лопата есть.

– Есть… Хотя бы до выезда. А там справимся. До города я тоже могу довезти. Пожалуй, это будет неплохой вариант. Не уверена. Впрочем… – Женщина сделала глубокий вдох. И выдохнула: – Позвонила моя сестра. Она вернулась в город. Немного неожиданно и, как понимаю, тайно. Если так, то она все-таки решилась сбежать. Но ее муж может не захотеть отпустить, он не самый хороший человек. А еще знает, что кроме меня ей идти не к кому. Так что будет искать ее там. Как скоро, без понятия. Но будет.

– Хорошо, – Гремислав стряхнул с волос капли растаявшего снега, – я быстро соберусь.

– Совершенно не обязательно… я приеду, но чуть позже.

– Мне все равно заняться нечем. Да и…

В тишине тяжело.

Снова песня начинает звенеть, звать куда-то. А рядом с этой женщиной как-то спокойнее. И снова ощущение крайней неловкости, будто он, Гремислав, пытается спрятаться за женскую юбку. Хотя конкретно эта женщина юбок не носила.

Синие штаны. Просторный мягкий свитер какой-то мелкой вязки. А еще от нее пахло летом, медом и чем-то с цветами, но приятно. И запах тоже отгонял ту песню-зов.

– Потом? – Она поняла если не все, то уже многое.

И Гремислав кивнул.

Потом. Возможно.

И не потому, что он не хочет говорить. Пожалуй, дело в том, что рассказать-то нечего. Что можно рассказать, когда в памяти пустота и какие-то отрывочные картинки? Если и вовсе настоящие.

– А… – Он замялся, но все же спросил: – А может быть такое, что воспоминания как бы не настоящие?

– Может. – Катерина нисколько не удивилась.

Лопаты в сарайчике нашлись, причем сарайчик этот не рассыпался, кажется, чудом. Надо будет Елизару отписаться, а то ведь не дело, чтоб с хозяйством так.

Но лопата крепкая, широкая.

– Кстати, не такое уж редкое явление. Особенно когда дело касается событий давних. Чаще у детей случается. Скажем, приятель рассказал что-то такое яркое, эмоциональное. И ребенок пропустил эти эмоции через себя. А разум его закрепил, потому что эмоции связаны с памятью. И в итоге рассказ приятеля или какая-то ситуация из прочитанной книги может отложиться в голове, а через некоторое время он будет уверен, что с ним это и произошло. – И куда тише добавила: – Или не произошло… Порой мозг, наоборот, вытесняет страшные воспоминания, а чтобы не случилось дыры, заменяет их чем придется.

– И как понять, где правда?

– Честно? Методы есть, но… нет гарантии, что результат будет. – Она открыла ворота и отступила, позволяя Гремиславу расчистить проход. – Точнее, что… как бы выразиться… что разум с полной уверенностью отделит ложные воспоминания от настоящих. Так, я машину заведу. Давно пора было. Вы как, ездили прежде?

– Ездил. Нежить водится и в техногенных мирах. – Лопату убирать в сарай Гремислав не стал, а на двери дома, поверх навесного замка, начертил одну руну. Не бог весть какая защита, но сойдет. – Влезет?

– Лопата? – Она моргнула. – Да… хорошая идея. Сейчас багажник открою. – Повозка у женщины была большой, серьезной и ей подходила. – А водить вы умеете?

– Эту – нет. Но в принципе приходилось. Должен справиться.

– Ясно… – Механизм заурчал, а потом и тронулся.

– А какие методы используют? – уточнил Гремислав.

– Кто как… Анализ пошаговый. От какой-нибудь точки перед воспоминанием и постепенно вытаскивается минута за минутой. Или опрос свидетелей. Хотя, как по мне, ненадежно. Если людям постоянно рассказывать, что шрам – от укуса медведя, то они постепенно уверятся, что сами видели, как медведь тебя укусил.

Повозка дернулась, выползая на дорогу.

Утро было муторным и тяжелым.

– Еще применяют гипноз, но… честно, не мое. Гипноз сам по себе метод неплохой, но требует полного доверия и своеобразных умений, опыта. А если что-то пойдет не так, разум просто склеит воспоминания воедино. Потом не разберешь, что было, а что…

Желтые полосы света выхватывали дорогу, и столбы с фонарями, и синюшный рыхлый снег.

Зимой нежить впадает в спячку. Та, нормальная, а вот…

Голова опять заболела.

– У меня есть защита от ментального воздействия, – с сожалением произнес Гремислав, – хотя слабая… И не факт, что есть.

Кукольнику она не помешала.

– Не уверена, что гипноз можно отнести к ментальному, хотя… Есть также способ, когда человека ставят в ситуацию, максимально близкую к той, которую он хочет вспомнить…

Не выйдет.

Разве что в этом мире отыщется еще одна деревня с кукольником, который не просто подчинил людей, нет. Он обжился среди этих людей, став… своим?