Больничка

Ничего я этому Лимонову отвечать определенно не стал, отделался круглыми словами, в нашем институте такому общению быстро учатся. Когда что-то вроде бы говоришь, но ничего конкретного собеседник вынести из этого не может. Влад быстро сдался и отпустил меня с богом… с Харей-Кришной, то есть. А я решил, что насегодня приключений достаточно, поднялся на свой этаж, принял душ и тупо лег спать, времени на часах уже почти десять вечера было.

А утром уже начал действовать по сформулированной вчера еще программе — двух звонков хватило, чтобы узнать, где лежит травмированный вчера пенсионер Пантелеев. Их всего две штуки у нас в районе, травматологий, он оказался во второй по счету, на Семашко, практически рядом с институтом. Завел несчастливый Санни, с пол-оборота, кстати, схватывает, не как у наших Жигулей, и выдвинулся на улицу имени первого наркома здравоохранения советской власти. Который наряду с Луначарским счастливо избежал как советских чисток, так и административного ража постсоветских властей, убравшего с карт имена Дзержинского, например, Жданова и Свердлова.

Семашко была старинной улочкой совсем недалеко от центральной площади города, половина домов здесь стояли даже деревянные, но городская клиническая больница с травматологическим отделением была каменной. Если не ошибаюсь, раньше тут числился детский приют.

В приемном покое выяснил, где лежит товарищ Пантелеев, а потом бочком-бочком протиснулся на его третий этаж, в палату 307, благо порядки тут были такие же, как и при советской власти — всем всё по барабану было. Я его в принципе сразу вычислил — трое остальных пациентов явно на пенсионеров не тянули. Поздоровался и приступил к переговорам.

— Здравствуйте, Семен Сергеевич, — так начал я общение с ним.

— Ты кто? — уставился он на меня.

— Сергеем меня зовут, фамилия Новак.

— Понял, — кивнул он, — ты тот самый водитель, который на меня наехал, менты про тебя говорили.

— Не совсем так, Семен Сергеевич, — вежливо продолжил я, — машину у меня угнали на тот момент, так что за рулем был не я.

— А чего ж пришел тогда?

— Договориться полюбовно, так сказать, — скорчил я скорбную физиономию, — потому что доказывать свою невиновность нашей милиции — это сами знаете, как… что у вас со здоровьем-то, Семен Сергеевич?

— Нога вот в гипсе, — показал он, — а сотрясение не подтвердилось. Значит, договориться хочешь? — хитро прищурился он.

— Так точно, хочу…

— Ну давай договоримся, — Пантелеев оглядел своих соседей и взял с тумбочки записную книжку с ручкой, — давай так будем договариваться, — и он быстро написал там сумму и протянул книжку мне.

Написано там было ни много, ни мало, а тысяча, и не рублей, а долларов. Я в уме быстро прикинул — это получалось что-то около полутора лямов в рублях.

— Давай так, — я зачеркнул его цифры и ниже написал пятьсот.

Он долго вертел в руках мою запись и в итоге указал сумму восемьсот, причем жирно, подчеркивая, видимо, что это его последнее слово.

— По рукам, — я вырвал страничку с нашей перепиской из книжки и сунул ее в карман, — завтра в это же время приду с нотариусом, зафиксируем все официально — годится?

Пантелеев согласился, и я по дороге вниз понял, что надо бы сообщить о результатах переговоров бравому гаишнику Скворцову, он же мне сутки дал, а тут двое пройдут… заодно надо бы решить, сколько ему сунуть… В итоге этих размышлений решил лично заскочить в районную ментовку и там решить этот щекотливый вопрос лицом, так сказать, к лицу. А пока надо на службу зайти, благо это рядом, я даже машину не стал трогать, пешком от больницы до входа в институт всего три минуты неспешным шагом.

Числился я в этом своем институте практически номинально, чисто по советской привычке, когда тунеядство считалось тяжким грехом в обществе, и за него могли даже посадить. Деньги у меня и без этой работы имелись, ну платили мне тут условные двадцать тысяч, я так же условно и отмечался на своем рабочем месте пару раз в неделю. Редко-редко случались внезапные авралы, тогда я, входя в положение начальства, мог трудиться не покладая рук аж три-четыре дня подряд, но последний такой раз еще в январе произошел.

В фойе института по новым капиталистическим законам стояли два ларька и два же стеллажа. В ларьках продавался стандартный набор из сигарет, газированных напитков и фаст-фуда, а на стеллажах торговали книгами и видеокассетами. Задерживаться здесь я не стал, сразу проследовал на свои родные антресоли зала управления. Первым встретил тут начальника лаборатории Островенка Илью Аркадьевича, хмурого и озабоченного.

— Аааа, — сказал он, увидев меня, — богатенький Буратино пожаловал.

— Здравствуйте, Илья Аркадьич, — достаточно вежливо отозвался я, — плохой из меня Буратино получится — я-то свои пять золотых на поле чудес зарывать не стану. А у вас как жизнь?

— Кипит, — хмуро отозвался он, — зарплату только задерживают, опять талоны вместо денег предлагают.

— Талоны все в том же магазине на Коммунальной действуют? — справился я.

— Нет, с ним наше руководство разругалось в январе еще, теперь талоны в новое место — супермаркет на Новой площади.

— Знаю-знаю, — кивнул я, — большой и красивый, там еще хозяином этот… бывший уголовник…

— Климов, — помог мне начальник, — правильно, это он и есть.

— Ну мне пока что ни зарплаты, ни талонов не надо, — покачал головой я, — а в смысле рабочих процессов есть что-то новое?

— О, — поднял он палец вверх, — хорошо, что напомнил — у нас тут новый фронт работ открылся, надо списывать модули КАМАК. Их у нас много накопилось, две кладовки под завязку забиты. Вот и надо их потихоньку переводить в неработоспособные и отвозить в утилизацию.

— Дожились, — тяжело вздохнул я, — делали мы их, делали, а сейчас обратный процесс, значит, пошел — это как в природе, сначала синтез живой материи идет, а потом разложение в первоначальный вид.

— Ага, похоже, — согласился Островенок, — деревья с кустами синтезируют, а грибы и бактерии разлагают все на атомы… вот и мы теперь, как грибы… как поганки.

— Согласен, — не стал спорить я, — работа непыльная, могу даже каждый день приходить, но уж не на полную смену, а часа на 3–4.

— Договорились, — пожал он мне руку, — в дальнем углу нашего зала эти кладовки — можешь прямо сейчас туда зайти, матответственная по-моему там сейчас должна быть, она и покажет, что делать.

Никакой матответственной я в этой кладовке не нашел, там все было заперто на два замка, поэтому прошелся в буфет — столовая у нас так и значилась в отдаленных планах, а вот буфет открыли, на втором этаже нового шестого корпуса. Взял кофе с молоком и две булочки, сел в углу рядом с бывшим своим коллегой Виталиком. Ну тем, который телевизоры собирал на продажу.

— Ты, говорят, богатым стал, — мрачно заметил он мне, отхлебывая из стакана остывший чай.

— Есть немного, — не стал упираться я, — знаешь такую поговорку — лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным… а ты-то как живешь, брателло?

— Как-то живу… — промямлил он, — взаймы дашь сколько-нибудь?

— Щас посмотрим, — я вытащил из левого кармана всю наличность, обнаружил там двадцать тысяч и отсчитал половину Виталию. — Держи, коллега — возвращать можешь не спешить. А кстати, не знаешь, что стало с Джеком?

— Со Шнейдерманом что ли? — он убрал две пятитысячные купюры и начал вспоминать, — да заходил он как-то раз… по-моему в риэлторы подался, даже название агентства говорил, Элан что ли… Элитное агентство недвижимости — на Ковалихе они сидят, если не путаю.

— Надо будет заглянуть как-нибудь… а программисты наши как живут? Миша с Игорем которые…

— Ну ты вспомнил, оба давно ушли от нас — Миша в Кремле сидит, автоматизирует областную администрацию, а Игорек в марте в Америку уехал. Как говорят, к самому Биллу Гейтсу, в Майкрософт.

— Круто, — искренне восхитился я, — что-то их передвижения мимо меня ускользнули. А Миша прямо в здании обкома и сидит?

— Ну да, на первом этаже где-то, можешь заглянуть, вход туда, насколько я знаю, свободный.

— Спасибо за информацию, — пожал я ему руку, — ну я тогда поехал… да, еще одно кстати — матответственную не знаешь, где искать? Дело у меня к ней одно…

— Знаю, — буркнул Виталий, — в Израиле ее надо искать… два дня назад уехала.

Мда, подумал я про себя, товарищ Островенок-то явно не владеет большими массивами информации о своем коллективе — чего ж он меня к ней посылал-то на голубом глазу?

— Подожди, — притормозил меня Виталий, — ты же, говорят, на своей машине ездишь?

— Ну да, купил на днях праворульку такую…

— Куда сейчас поедешь-то, если не секрет?

— Не секрет, на Нижнюю набережную, в ментовку.

— Подбрось меня до Маяковки, у меня там дело одно есть.

— Поехали, — мотнул я головой, Виталий быстро допил свой чай и двинулся следом за мной.

— Красивая, — вздохнул он, разглядывая Санни с разных сторон, — почем сейчас праворульки?

— За пять штук баксов сговорился, — ответил я, открывая ему пассажирскую дверь, никак ведь не запомню, что она с этой стороны. — А что за дело у тебя на Маяковке, если не секрет? — зачем-то поинтересовался я, хотя мне дела до этого вообще-то не было никакого.

— Не секрет — в таможню зайти надо, главное управление где-то там, в районе Скобы.

— Таможня это хорошо, — озадаченно отвечал я, — таможня дает добро…

— Пока что ничего она не дает, кроме геморроя, — отрезал Виталий, — третий раз иду туда на собеседование, первые два раза меня погнали, но как говорят — бог троицу любит.

— Интересно, — глубоко задумался я, — а может, и мне с тобой зайти в это управление? Хорошие связи никогда не помешают…

— Да пойдем, конечно, — я уже спустился с горы и резко повернул на указанную Маяковку, ее пока не сделали односторонней и трамваи никуда не убрали, пришлось пропустить двойку, пока она, гремя запчастями, не миновала узкое место.

— Вот оно, дерево, — вспомнил Виталий цитату из Джентльменов удачи, указывая на вход в кинотеатр имени Маяковского, где стоял горшок с фикусом.

— А вон мужик, ну то есть баба, — продолжил тему я, показав на увлекательную афишу фильма «Дикая орхидея» с Керри Отис на переднем плане и Микки Рурком на заднем. — Этот кинотеатр на эротическом репертуаре специализируется… но таможня-то тут при чем?