Золотой кругляш покатился по поверхности стола и затем был стремительно накрыт покрытой волосами рукой, внимательно изучен и даже опробован на зуб. И лишь после детальной проверки на меня соизволили посмотреть.

Пожилой мужчина в выцветшей от времени форме с погонами старшего прапорщика выглядел внушительно: широкие плечи, тяжелый взгляд, грудь, на которой в ряд висели боевые медали и Георгиевский крест. Он внимательно меня изучал, словно профессор биологии рассматривал сквозь лупу ранее не виданную им мошку.

Закончив изучение меня, он кивнул на золотой, лежащий перед ним:

— Уважил. Чего хотел?

— Комнату повышенной комфортности, — спокойно ответил я.

О них мне рассказывали механики в ремонтном боксе и подтвердил водитель, с которым я добирался до города. Раньше внутри академии жили все, причем в общей казарме — и князья, и графья, и вчерашние крестьяне, у которых после принятия ядра открылся дар. Это потом, спустя годы, вольным, прибывшим на службу по своему желанию, разрешили проживать в городе на свободном положении. А тогда все было иначе, но не совсем: даже тогда богачи и аристократы могли себе позволить чуть больше, чем остальные. Даже в казарме были отдельные комнаты повышенной комфортности.

Прапорщик хмыкнул, молча встал, достал из стола ключ и, громко стуча протезом, направился к двери:

— Ну идем.

— Зовут меня Яков Семеныч, хотя эти балбесы, — он кивнул в сторону деревянных дверей, идущих вдоль коридора, — кличут Пиратом из-за деревяшки, — он стукнул рукой по костылю. — Порядок должен быть, и я здесь за ним присматриваю, являясь комендантом общежития. В казарме — не пить, баб не водить, кутежей и драк не устраивать. Это касается в первую очередь тебя: ты у нас здесь на проживании единственный вольный будешь. Этих кандальников, — он снова качнул головой в сторону дверей, — все равно никто никуда дальше забора не выпустит. Будут просить купить выпивку — не смей. Сорвешь план занятий — спросят с тебя. У них тут и так сверхускоренная программа, день за два, считай, идет.

Мы неспешно поднялись на второй этаж, на котором дежурили несколько солдат, которым мимоходом кивнул прапорщик.

— Являться после девяти в казарму запрещено. Не успел — ночуй где хочешь.

Затем, задумавшись, посмотрел на меня и негромко спросил:

— А почему у нас решил жить, а не в городе? Там и присмотра нет, да и вольности больше. Ваш брат дворянин ее шибко любит, — он кивнул на серебряный перстень на руке.

— А может, у меня средства не позволяют? — попытался ответить я.

На что встретил скептическую ухмылку прапорщика:

— Те, у кого их нет, золотом не швыряются. Они думают, как кусок хлеба лишний купить да одеяло потеплее.

Врать почему-то не хотелось. Я чувствовал, что этот старый воин все мои уловки на раз-два расщелкает еще до того, как я их придумаю.

— Вам бы в жандармы идти — цены б вам не было. Обстоятельства у меня.

— Такие, что от них лучше прятаться за стенами и вооруженной охраной, — закончил комендант. Затем снова хмыкнул, но ничего не сказал и открыл, наконец, дверь, к которой мы подошли. — Принимай апартаменты.

Он широко распахнул дверь, показав просторную комнату с широким окном без всяких решеток. Большая кровать, ковер на полу, стол, стулья и даже зеркало на стене. Справа виднелась небольшая кухонная ниша с краном и раковиной, шкаф для посуды.

— Здесь раньше жила графиня Белецкая. Та еще была чистоплюйка, растения любила, вечно воевала со мной за свежесть белья… — он тяжело вздохнул. — Погибла лет восемь назад в последнем бою. Шестерых тварей положила, а седьмая ее… Боевая девчонка была, острая на язык, но уважительная. М-да…

Помолчав, прапорщик раскрыл еще одну дверь, показал белоснежную ванну: еще один умывальник с небольшим зеркалом и унитаз. За свои деньги все провела и поставила — не любила в общую баню ходить. Смотри мне тут, бережно ко всему.

Я согласно кивнул, ничего не говоря.

Прапорщик довольно хмыкнул себе в усы и продолжил:

— Платить мне будешь десять рублей в месяц. Если что-то дополнительное будет нужно — это за отдельную плату. Постельное белье я тебе сейчас принесу. Ежели будешь готовить, — он кивнул на бумажный пакет с продуктами, что я принес с собой из города, — могу дать грелку. Я в нее как раз поставил свежий тепловой камень. Кастрюля и сковородка здесь есть, — он показал рукой в сторону шкафа для посуды. — Кажется, все.

Он направился к дверям, чтобы на секунду замереть, словно что-то внезапно вспомнив, и обернуться, посмотрев на меня.

— Тебе, кстати, форма нужна? Новая, ни разу не надеванная. Как раз твой размер.

— Так нам же должны выдать? — растерянно ответил я.

— Ой, да что там вам выдадут! — презрительно махнул рукой прапорщик. — Тряпье одно. Через месяц на локтях протрете до дыр. Ни вида, ни цвета — не ткань, а одно говно, сквозь нее на просвет книги читать можно. Сейчас экономят на всем, это раньше мы жили, а сейчас… — он безнадежно махнул рукой. — Аристократы ее все равно себе шьют на заказ, а этим, — он махнул в сторону закрытых дверей, — и так сойдет. Нет у них права жаловаться хоть на что-то. Так что, будешь брать? Форма — первый сорт, специально для князя Оболенского шили. Да он ее так и забрать не успел — в Московскую академию перевели. Так и пылится у меня годков пять. Он как раз фигурой на тебя похож, но если что — в городе тебе подгонят.

Тяжело вздохнув, я спросил:

— Почем?

* * *

Сало шкворчит на сковородке. Чуть подкрутив колесо, усилив давление на тепловой камень, я усилил жар. Их тоннами везут из Каменогорья, когда находят туда пробой. Крохотный черный камень размером с мой ноготь, похожий на уголь, под давлением выпускает тепло. На небольшой сковородке, найденной в шкафу, я готовлю свой поздний ужин. Сначала подождать, пока подрумянится сало, перевернуть, добавить лучка, а в самом конце разбить несколько яиц. А потом можно и чайник поставить. Заварку я купил, а к ней у меня есть еще колотый сахар и несколько ватрушек.

Негромкий стук в дверь заставил меня отвлечься от праздных мыслей и направиться к двери — видимо, комендант что-то забыл мне еще сообщить. Открыв, я с удивлением увидел на пороге невысокого смуглого парня, которого утром заводили в ворота под конвоем.

Угрюмо посмотрев на меня, он негромко заговорил:

— Послушай, друг, ты тут такие запахи развел, что никаких сил держаться уже нету. Или проветри, или угости. Двое суток в пути, за все время только раз покормили. Здесь, думал, хоть еды дадут — да где там, документы у них еще не готовы. Только завтра на довольствие поставят, а я уже так жрать хочу, что хоть подошву у сапог обгладывай.

— Ну заходи, — я посторонился, пропуская невысокого юношу к себе. — Гостем будешь.

Я уже хотел закрыть дверь, когда еще одна дверь в коридоре приоткрылась и оттуда показалась девичья головка:

— Мальчики, а можно и я к вам? Я тоже есть хочу.

На это я приглашающе махнул рукой, тяжело вздохнув: «Гость в дом — радость в дом», так, кажется, говорят.

Поставив на плитку вторую порцию зажарки, я разложил уже готовое в тарелки перед гостями, сунув в руки каждому по вилке и куску черного хлеба. И, глядя, как они набросились на еду, я понял, что они явно не шутили про кормежку в пути, — они буквально сметали незамысловатую еду. Сам пока яблоко погрызу.

— Виктория Лещинская, — откинувшись назад, представилась девушка, отложив вилку в сторону и окинув взглядом стол, явно ища, что бы еще поесть. Невысокая, с каштановыми волосами и ярко-зелеными глазами, стрижкой под каре, сухой поджарой фигурой — она чем-то напоминала мне пацана-забияку, всегда готового к хорошей драке. — Я из Риги прибыла вчера и, по ходу, про меня и вовсе забыли. Ни кормят, ни поят, никуда не выпускают. Я думала, они меня и вовсе хотят голодом уморить, — быстро выпалила она, откинувшись назад и продемонстрировав, что у нее все же есть грудь, пусть и небольшая, спрятанная в глубинах корсета.

— Давид Эристави, — назвал себя юноша, собирая кусочком хлеба с тарелки остатки желтка. — Я грузин, из Тбилиси. Сегодня привезли.

— Иван Соболев, — представился и я, попутно закидывая новую порцию сала на сковородку. Гости гостями, но пора подумать и о себе. — Из Острожска прибыл сегодня.

— А у нас не так, — грузин окинул взглядом мою комнату. — Ни кухни, ни ванной, и туалет общий.

— Так он же вольный! — фыркнула Лещинская, потянувшись без спроса за вторым яблоком, лежащим на столе. — Видно, с комендантом договорился и денег занес. Это мы с тобой на общем положении, а его даже на девичий этаж решили заселить.

— На девичий? — уточнил я, разбивая яйца в сковородку.

— На втором этаже живут девчонки, — ответила Лещинская, попутно хрумкая яблоко. — Для чего здесь, по-твоему, поставили караул? Это Давида к нам временно заселили, пока на первом этаже для него место еще не готово. Ну и ты… ну, это не в счет. А какой у тебя мех? — чуть подумав, спросила она, закончив с яблоком, стянула у меня ватрушку и принялась есть уже ее.

Глядя на это, вздохнув, я поставил на плитку еще и чайник.

— «Оруженосец», — ответил я. — Класс «Поддержка» с дополнительной функцией прикрытия и последующей разделки монстров. Переносимый вес — до двух тонн.

— Всего-то? — протянула, скривившись, Лещинская. — Глядя на то, как ты тут устроился, я думала, у тебя как минимум «Тамплиер».

— А у самой-то что? — обидевшись, уточнил я.

— «Саранча», — ответила та.

На что я в ответ фыркнул:

— Ну да, вы друг другу подходите: одна худющая, как щепка, и мех ей под стать — легкий шагоход-разведчик весом меньше восьми тонн. Все вооружение — две сменных рапиры, сабли да магазинные пистолеты-пулеметы, которые еще и постоянно клинит. Весь боезапас ограничен тремя магазинами на каждый пистолет-пулемет, всего восемьдесят выстрелов. Что для современного боя — от силы на пять минут, — не преминул я сообщить.

— Зато я на своей малышке твоего тихохода разнесу меньше чем за две! — гневно выпалила Лещинская.

— Так он и не предназначен для прямого боя, — возразил я. — Зато мой принадлежит только мне, впрочем, как и я сам.

Лещинская, получив отповедь, потемнела лицом и опустила голову, словно на нее вылили ушат ледяной воды. От такой резкой перемены в ней мне стало даже стыдно.

— А у меня «Вулкан», — неловкую паузу прервал Давид, решивший присоединиться к беседе, попутно хрумкая последнее яблоко из оставшихся у меня, пока его не успела утащить Лещинская. — Новенький. Объем огнеметной смеси в двух баках — тысяча шестьсот литров. Дальность огнеметной струи — пятнадцать метров, а если усилить напор с помощью дара, то я и все тридцать накрыть смогу. Правда, ненадолго.

— Ну и что? — фыркнула Лещинская. — Все равно я вас двоих как стоячих уделать смогу. Одному кабину разнесу, а второму баки продырявлю. И если ты не взорвешься вместе со своим «Вулканом», то без своей смеси все равно не боец. А дополнительного вооружения у тебя нет.

— Ты сначала сблизься на атакующую дистанцию, а потом попади из своих пукалок, — в ответ буркнул я.

Конечно, я немного утрировал. Пистолеты Лещинской, хоть и весьма условно, могли стрелять даже очередями, и каждый выстрел благодаря размеру по силе не уступал моему из монстробоя. Так что по идее она и со ста метров могла попасть и наделать дел. В ответ Лещинская лишь насмешливо фыркнула, всем своим видом показывая, что она точно попасть сумеет. Вот же язва.

Не выдержав, я снова заговорил:

— Только ведь я на Рубаке воевать не буду. Он мне нужен только для того, чтобы смотр пройти и продемонстрировать свою готовность к защите Родины и выполнить предписанные законом правила. А там уже в полку мне выдадут нормального меха. Как минимум «Стрельца». И я тогда посмотрю, что ты мне сделаешь на своей «Саранче». Я тебя с полукилометра с одного выстрела на куски разнесу, даже не дав сблизиться. Ну а если добежишь — посмотрим, что ты на своей шмакодявке против сорокатонника сделаешь.

Я замолчал. Лещинская тоже явно обдумывала, что сказать в ответ.

Давид, глядя на это, лишь тяжело вздохнул и качнул головой:

— Ребят, мы же вроде с тварями воевать должны, а не друг с другом.

Лещинская снова фыркнула, явно оставшись при своем мнении, затем посмотрела на Давида и, тяжело вздохнув, спросила:

— А откуда у тебя «Вулкан», сын гор? Да еще новый — он же почти тридцать тысяч стоит.

— Двадцать семь, — поправил Давид. — Нам скидку сделали. Там вообще-то забавный случай вышел. Я ведь должен был отправиться на учебу вообще на «Саламандре».

Я даже не сразу вспомнил, что это вообще такое, древний мех, один из первых, ровесник моего Рубаки. Выпуск прекращен лет тридцать назад.

Давид продолжил рассказывать, даже улыбнувшись:

— Но перед отправкой на службу генерал-губернатор решил лично осмотреть всех Одаренных и их мехов. А у меня прямо во время смотра отвалилась нога, и я посреди плаца вместе с мехом и рухнул. Ну, там, понятное дело, скандал. Князь Голицын лично пообещал отправить всех сыновей князя Эривани на фронт, если тот мне нормальный мех не предоставит в течение трех дней. А он — человек слова, в наших краях это все знают. Князь Эривани, чтобы успеть, даже дирижабль нанял, чтобы из Нижнего Тагила шагоход доставить.

— Повезло, — кивнула Лещинская. — Хороший мех достался, может, с ним еще и поживешь. А ты, получается, кабальник этого князя и по договору с ним на службу пошел — его долги закрывая?

Давид снова пожал плечами, словно не зная, что сказать:

— Это не совсем так, но это долгая история. Я амманат — заложник, по-вашему.

— Расскажи, все равно делать нечего, — Лещинская откинулась назад и пододвинула к себе поближе кружку чая.

Давид тяжело вздохнул — ему был не слишком приятен этот разговор, — и все же начал рассказывать:

— Мой дядя, да будет проклято его имя, участвовал в заговоре царицы Мариам. Уж не знаю, чего они там хотели добиться — то ли к персам отойти, то ли, наоборот, независимость обрести. Но они подняли мятеж. Были бои, правда, недолго. Русские войска за два дня бунт подавили, царицу арестовали и отправили в ссылку. А затем стали разбираться со всеми, кто участвовал в мятеже. Слава богу, что дядя не успел принять участие в бунте напрямую, но с мятежниками был знаком, письма носил, языком бряцал. Ну и обвинение в измене получил. Сам на каторгу уехал, а на наш род было наложено наказание. Еще с пятью такими же, чья вина не была слишком тяжелой. Раз в десять лет все пять семей должны предоставить на службу одного Одаренного на полностью готовом к бою мехе, соответствующем его дару. Не выполним — лишение дворянского звания, всех титулов и собственности. Наша семья никогда не была богата, из всех владений — небольшой виноградник да луг, на котором отару в сотню овец не прокормить. Вот так и повелось: те, кто побогаче, по очереди покупают мех, ну а наша семья платит не золотом, а кровью. Предоставляет на службу Одаренных. Слава богу, у нас хорошо приживается дар — осечек почти нет. Главное, чтобы он был огненной направленности.

Я начал расставлять посуду для себя, когда Лещинская внезапно прислушалась к чему-то, резко вскочила и побежала к двери:

— Шухер! Сильвер идет!

Давид, ничего не уточняя, рванул за ней следом. Я даже опомниться не успел, как остался в комнате один и лишь затем услышал стук деревянного протеза по ступенькам. В приоткрытую дверь ко мне заглянул комендант, посмотрел на расставленные кружки на столе.

На что я развел руками:

— Люблю побаловаться чайком перед сном. Не желаете составить компанию? — я указал на накрытый стол.

Старый прапорщик недовольно пошевелил усами, словно сом, а затем буркнул:

— Не положено.

И скрылся, прикрыв за собой дверь.