До сих пор у нас было так мало поводов упоминать о Клавдии, хотя он и был внучатым племянником Августа, племянником Тиберия и дядей Калигулы, что его почти можно считать в этой истории новым персонажем, которого необходимо представить, прежде чем перейти к повествованию о событиях его правления.

Клавдий, второй сын Друза и Антонии, родился в Лионе 1 августа 742 года от основания Рима, в то время как его отец с большим успехом воевал с германцами. Его назвали Тиберий Клавдий Друз. Позже вместо прозвища Друз он принял имя Германик; а когда стал императором, добавил к нему имя Цезарь, хотя не принадлежал к дому Юлиев ни по рождению, ни по усыновлению. В истории он известен под именем Клавдий, которое носил его род.

В детстве он страдал от жестоких и упорных болезней, которые оставили пагубные следы как в его теле, так и особенно в душе; так что всю жизнь он пребывал в состоянии слабоумия, делающего его неспособным ни к какому занятию, каким бы оно ни было. У него не хватало разума, чтобы управлять собой; и когда он вышел из-под опеки, за ним ещё долго приходилось присматривать, как за ребёнком.

Для этого слабого и робкого ума, который в глубине своей не был лишён сообразительности, очень необходимым было бы мягкое воспитание. В учёбе он не был совсем неуспешен: он довольно хорошо овладел греческой и латинской словесностью. Он даже стал автором; и по совету Тита Ливия написал историю своего времени – не слишком осмысленную, но в изящном стиле. В речах, которые он, будучи императором, составлял по поводу текущих дел, язык был чист и правилен. Если бы его мягко поправляли в житейских ошибках, можно было бы надеяться исправить в нём самое отталкивающее и, возможно, довести его до состояния, в котором он мог бы хотя бы показываться на людях. Но с ним случилось то, что почти всегда происходит с детьми, обделёнными природой. Все окружающие обращались с ним сурово. Его мать, хотя в остальном и была мудрой и рассудительной принцессой, называла его человеческим уродом, неудавшимся человеком, грубым наброском; и когда она хотела указать на кого-то, кто был недалёк умом, она говорила: «Он глупее моего Клавдия». Ливия, его надменная и суровая по характеру бабка, выказывала ему одно презрение и говорила с ним крайне редко; а если ей нужно было дать ему какой-нибудь совет, она писала ему краткие, всегда резкие записки и передавала их через третьих лиц. Его наставник был грубым человеком, который, долгое время работая с лошадьми, сохранил в обращении со своим учеником жестокость своей первой профессии. Так всё способствовало тому, чтобы Клавдий всё больше тупел и чтобы в нём гасли малейшие искры разума.

Один только Август, хотя и приходившийся ему лишь двоюродным дедом, был к нему добр. У нас есть письмо этого принцепса, в котором он сообщает Ливии, что в её отсутствие будет каждый день приглашать Клавдия к своему столу, чтобы тот не оставался наедине со своим наставником. В другом письме, также адресованном Ливии, он выражает удивлённое удовольствие по поводу удачного выступления Клавдия.

Но что касается того, чтобы выдвигать его и возводить в почётные должности, как его брата Германика, Август не мог на это решиться, боясь выставить его на посмешище, дав ему пост, и самому стать посмешищем в результате. Действительно, вся внешность Клавдия была такова, что вызывала только смех. Он держался плохо, ходил, только пошатываясь непристойным образом; у него дрожали голова и руки; у него был глупый смех, а когда он сердился, у него шла пена изо рта; голос у него был глухой, речь невнятная. Он не знал приличий, не чувствовал значения слов, не умел ничего сказать или сделать к месту. Август так боялся его нелепости, что, соглашаясь по просьбе Ливии позволить ему исполнить довольно незначительную роль в играх в честь Марса, поставил условием, чтобы его контролировал помощник – из опасения, как бы он не сделал чего-нибудь смешного. Поэтому он оставил его простым римским всадником, дав ему в качестве единственного отличия звание авгура; и в своём завещании он упомянул его в числе наследников только в третью очередь, вместе с несколькими посторонними лицами, и завещал ему всего восемьсот тысяч сестерциев [1].

Его дядя Тиберий вёл себя по отношению к нему так же. Когда его просили возвести Клавдия в почётные должности, он дал ему только консульские украшения; а когда Клавдий, недовольный чисто внешним отличием, снова стал просить, чтобы ему дали настоящую магистратуру, Тиберий в ответ послал ему сорок золотых [2], чтобы он мог справить сатурналии [3]. Тогда Клавдий, потеряв всякую надежду получить почётные должности, на которые давало ему право его происхождение, замкнулся в частной жизни, скрываясь то в своих садах под Римом, то в загородном доме в Кампании; и, следуя своей низкой натуре, он связался с людьми самого подлого звания и самых дурных нравов, которые втянули его в разврат. Вино, игра, женщины стали его единственными занятиями и сделали его ещё более презренным, чем он был из-за своего слабоумия.

Однако имя, которое он носил, привлекало к нему знаки почтения, когда он появлялся в цирке или в театре. Дважды римские всадники выбирали его своим делегатом и оратором перед сенатом и консулами. Сенат, если бы ему не помешал Тиберий, дал бы ему право входа в своё собрание и место среди консуляров. Наконец, мы видели, что сам Тиберий в конце жизни, уничтожив почти всю свою семью, подумывал назвать его своим преемником; и, хотя он отказался от этого намерения, учитывая слабоумие своего племянника, он всё же выказал ему некоторое уважение в своём завещании и, рекомендуя армии, сенату и римскому народу всех своих близких, особо упомянул Клавдия и завещал ему два миллиона сестерциев (двести пятьдесят тысяч ливров).

При Калигуле его судьба менялась не раз. Сначала этот молодой император, стремясь завоевать народную любовь, ввёл своего дядю в сенат и назначил его консулом вместе с собой. Второе консульство было обещано Клавдию через четыре года. Он не раз председательствовал на играх вместо Гая, и зрители приветствовали его возгласами, желая благополучия дяде императора, брату Германика.

Но вскоре этот блеск угас, уступив место насмешкам и оскорблениям. Гай перестал стесняться с дядей, как и со всей империей: он сделал Клавдия своей игрушкой и постоянно потешался над этим слабоумным принцем. Если Клавдий опаздывал к императорскому ужину, ему нарочно не оставляли места, заставляя обходить зал, прежде чем милостиво допускали к столу. Когда же он засыпал после трапезы (что случалось часто, так как ночью он почти не спал), в него бросали косточки от олив или фруктов; иногда шуты били его палками или хлыстом, чтобы разбудить; а то и надевали ему сандалии на руки, чтобы, проснувшись и по привычке потянувшись потереть глаза, он тыкался в лицо собственной обувью.

Были у него и серьёзные неприятности, и опасности под властью принцепса, столь же жестокого, сколь и оскорбительного.

Я уже отмечал в предыдущей книге некоторые подобные случаи. Но, кроме того, ещё во время своего консульства Клавдий, отвечая за установку статуй Нерона и Друза – старших братьев Гая, – выполнил это с обычной небрежностью и едва не был лишён должности с позором. Позже его постоянно донимали доносами, даже от собственных домочадцев. Один из его рабов осмелился обвинить его в преступлении, каравшемся смертью. Дело расследовали. Гай сам выступил судьёй и пощадил его лишь из презрения, а не из страха. Другой раз Клавдия привлекли за подлог, так как он подписался свидетелем на спорном завещании. Я уже писал о том, как Гай встретил его, когда Клавдий, посланный сенатом, явился к нему в Галлию. С тех пор его унизили до последнего места среди консуляров при голосовании в сенате. Именно такой человек – столь же презираемый, сколь и жалкий, – должен был достичь власти, дабы римская гордыня познала все виды унижений.

Гай Август IV – Гн. Сентий Сатурнин. Год Рима 792. От Р. Х. 41.

Возведённый на престол событием, в котором, как мы видели, он не сыграл никакой роли, Клавдий поначалу проявил умеренность, соответствовавшую его характеру. Некоторые пороки требуют ума, а у Клавдия его не хватало даже на амбиции или высокомерие.

Принимая почётные титулы, дарованные сенатом, он отказался от звания «Отца Отечества» (хотя позже принял его) и никогда не использовал имя «Император» как преномен.

Он объявил полную амнистию за все события двух дней смуты, предшествовавших его признанию сенатом, и честно её соблюдал. Наказали лишь главных убийц Гая. Он запретил преследовать как заговорщиков против предшественника, так и противников своего воцарения. Те, кого рассматривали как его соперников, не только избежали мести, но и получили его милости.

Гальба, командовавший легионами в Нижней Германии (и которого многие уговаривали захватить власть после смерти Гая), Клавдий всегда считал другом. Валерий Азиатик получил от него второе консульство, а погиб лишь из-за козней Мессалины и Вителлия. Винициан мог бы жить спокойно, если бы не участвовал в заговоре Скрибониана против императора. У Клавдия не было злопамятства, и те, кто оскорблял его в дни слабости, не боялись его как принцепса, если не провоцировали новых обид.

Он проявил доброту, чтя память всех родственников, хотя те мало заслуживали благодарности. Его самая священная клятва была «гением Августа». Он обожествил Ливию – хоть это и было кощунством, но хотя бы показало его благодарность к суровой бабке, в отличие от Тиберия, забывшего мать, подарившую ему власть. Он учредил праздники в честь отца Друза, матери Антонии, брата Германика и даже деда Марка Антония, чьё имя было запятнано сенатскими указами. Он достроил триумфальную арку Тиберия, оставшуюся незавершённой. Отменив все распоряжения Гая, он, однако, не позволил отмечать день его смерти как праздник, хотя считал его днём своего восшествия. Он вернул из изгнания племянниц, лишённых наследства братом.

Он отменил закон об оскорблении величества, столь страшный при Тиберии и Гае, и освободил всех, кто сидел в тюрьме по этому предлогу.

Он выказывал глубокое уважение к сенату, требуя его одобрения для важных решений. Для срочных или мелких дел он восстановил совет принцепса, созданный Августом и забытый после удаления Тиберия на Капри.

Смерть Гая и заседания сената против него самого так напугали Клавдия, что первые 30 дней правления он не решался появиться в курии, а потом приходил лишь с префектом претория и трибунами охраны – и только с разрешения сенаторов.

Он почтительно относился к магистратам: если консулы подходили к нему в сенате, он вставал им навстречу. Он участвовал в судах преторов как простой советник. Когда трибуны народа явились к нему на трибунал, он извинился, что не может усадить их из-за тесноты.

В личных и семейных делах он вёл себя как частное лицо. Не учреждал игр в честь своего дня рождения. В отличие от безумного Гая, запретил поклоняться себе и приносить жертвы. Он отменил непристойные сенатские восхваления, недостойные столь почтенного собрания. Правда, эта льстивая мода позже возродилась – историки «Жизни Августа» приводят примеры, оправдывающие презрение Клавдия к ней.

Ему предложили носить триумфальную тогу на играх, но он чаще ограничивался пурпурной каймой, как обычные магистраты. Он разрешил поставить себе лишь три статуи, называя их пустой тратой и помехой для площадей и зданий.

У него было две дочери: Антония, рожденная от Элиды Петины, и несчастная Октавия, прославившаяся лишь своими злоключениями. Старшую он выдал за Гн. Помпея, которому разрешил вновь носить прозвище «Магн» или «Великий», запрещенное ему Гаем. Октавию, еще почти младенца, он обручил с Л. Силаном. Эти союзы соответствовали римским нравам, не признававшим иного благородства, кроме своего собственного. Отмечу лишь, что церемонии прошли без пышности, без помпезной обстановки, без публичных торжеств. Суды заседали как обычно, сенат собирался, сам Клавдий председательствовал и судил по своему обыкновению. Однако зятьям не приходилось жаловаться на его равнодушие к их возвышению. Они были обласканы, как некогда юные принцы императорского дома Августом и Тиберием, и получили привилегию добиваться должностей на пять лет раньше положенного законом возраста.

Клавдий поставил себе задачей во всем действовать наперекор Гаю и даже открыто заявлял, что осуждает правление этого безумного принцепса. Он отменил новые налоги, сжег те ужасные списки, о которых я уже говорил, – один назывался «Кинжал», другой «Меч», – и казнил вольноотпущенника Протогена, который их хранил. Он велел представить себе бумаги, с которых Гай приказал снять копии, тщательно сохраняя оригиналы. Те, кто их предоставил, или, напротив, был в них обвинен, получили возможность ознакомиться с ними и прочесть; после чего все было сожжено у них на глазах. Я уже говорил, что Клавдий не позволил сенату предать проклятию память своего предшественника, но велел в одну ночь убрать все его статуи. Он отменил обычай новогодних подарков, превратившийся при Гае в настоящий грабеж. Не признавая низкой и корыстной выгоды, он запретил делать своими наследниками родственников и даже исправил несправедливости, которые многие семьи потерпели при двух последних принцепсах из-за завещаний, продиктованных страхом и лестью. Он вернул городам статуи их богов, похищенные Гаем и перевезенные в Рим. Словом, ненавидя, как и все добрые люди, безумства этого тирана, он щадил его память лишь в том, что слишком близко касалось достоинства императорского дома и прав верховной власти.

При таком поведении неудивительно, что Клавдий в начале своего правления снискал большую любовь. Народ его обожал, и когда во время поездки в Остию распространился слух, что он пал жертвой заговора убийц, толпа пришла в ярость, обвиняя солдат в измене, а сенаторов – в цареубийстве, и готова была поднять жестокий мятеж, если бы несколько человек, взойдя по приказу магистратов на ораторскую трибуну, не заверили всех, что император жив и скоро прибудет.

Вскоре, однако, все изменилось – случай весьма обычный, примеры которого дает почти каждая смена правления. Удивительно то, что в поступках, которые первоначально снискали Клавдию народную любовь и уважение, не было никакого притворства. Он от природы был склонен к добру и совершенно не способен к лицемерию. Но что могут добрые наклонности слабого ума против влияния, которое приобретают над ним окружающие его негодяи? Клавдий был создан для того, чтобы им управляли. Он никогда не умел ничего, кроме как повиноваться своей бабке Ливии, матери Антонии и вольноотпущенникам, которые должны были ему служить. Привыкнув жить под опекой женщин и слуг, он продолжал это делать и став императором, и его правление стало правлением Мессалины, а затем Агриппины – с одной стороны, и Палланта, Нарцисса, Каллиста, Полиба, Феликса и других жалких вольноотпущенников – с другой.

Когда Клавдий достиг власти, его супругой была печально известная Мессалина, дочь его двоюродного брата Валерия Мессалы Барбата. Нет человека, который не знал бы об ужасных бесчинствах, сделавших эту принцессу позорно знаменитой. Но представление о ней будет неполным, если к ее распутству не добавить жестокость, заставившую ее пролить самую знатную кровь ради удовлетворения своей ревности и мстительности.

Тремя самыми могущественными вольноотпущенниками Клавдия были Паллант, его казначей, Нарцисс, его секретарь, и Каллист, ведавший подачей прошений императору. В дальнейшем у нас будет достаточно случаев познакомиться с первыми двумя. Здесь же отмечу только, что они, по свидетельству Плиния [4], были богаче, чем когда-либо был Красс, и что однажды, когда Клавдий жаловался на скудость фиска, или императорской казны, ему ответили, что он станет очень богат, если двое из его вольноотпущенников согласятся поделиться с ним своим состоянием.

Каллист, не уступавший им в богатстве, был вольноотпущенником Гая и уже тогда завоевывал расположение Клавдия, одновременно участвуя в заговоре против своего патрона и императора. Когда Гай был убит, Каллист убедил Клавдия, что спас ему жизнь, и что, получив приказ отравить его, он ловко и удачно уклонился от его исполнения. Этот факт, который покажется маловероятным любому, кто имеет верное представление о Гае, нашел веру в уме Клавдия и расположил его довериться Каллисту.

О наглости этого вольноотпущенника можно судить по одному случаю, который Сенека приводит как очевидец. «Я видел, – говорит он [5], – как бывший хозяин Каллиста стоял у его дверей». Этот хозяин продал его как негодного раба, которого не желал видеть в своем доме, и Каллист отплатил ему тем, что не допускал его в свой дом, в то время как другие входили свободно.

Клавдий был рабом этих надменных рабов. Они настолько овладели его особой, что никто не мог приблизиться к нему без их разрешения. Они давали аудиенции, даря привилегию носить на пальце золотое кольцо с изображением императора. Можно предположить, что те, кто удостоился этой милости, были избавлены от унизительного обычая, которому робость Клавдия подвергала всех, желавших к нему обратиться. Всех обыскивали из опасения, что под одеждой могут быть спрятаны оружие. Лишь позже и с большим трудом он освободил от этого женщин и юношей обоего пола.

Вольноотпущенники Клавдия распоряжались всем в империи. Они продавали или раздавали по своему капризу почести, командование армиями, льготы, казни – и все это, даже не ставя в известность своего господина. Они отменяли его пожалования, отменяли его судебные решения, делали недействительными назначения на должности, которые он утвердил, и открыто меняли их. Наконец, они решали вопрос жизни и смерти самых знатных людей, и Юлия, дочь Германика, горько испытала это уже в начале правления своего дяди Клавдия.

Эта принцесса, по-видимому, гордившаяся своим происхождением, не склонялась перед Мессалиной и пренебрегала тем, чтобы ей угождать. Кроме того, она была очень красива, и, как племянница, имела свободный доступ к Клавдию, видя его очень часто и в любое время. Оскорбленная и ревнивая Мессалина поклялась ее погубить и добилась этого при помощи вольноотпущенников. Она обвинила ее в бесчинствах и прелюбодеяниях – обвинение, вполне уместное в устах Мессалины! – и, хотя преступления не были доказаны, а обвиняемая такого ранга не была выслушана в свою защиту, Юлия была сначала сослана, а вскоре умерщвлена.

Сенека оказался замешан в это дело и, как виновный в прелюбодеянии с Юлией, был отправлен в изгнание на остров Корсику. Осуждение, которое было делом рук Мессалины, не является позором, и вся жизнь этого знаменитого человека вполне его оправдывает. Я дам здесь его описание до времени, о котором сейчас рассказываю. Важно хорошо знать личность, которой впоследствии предстоит сыграть большую роль и которая, кроме того, интересна нам своими сочинениями, находящимися у нас в руках.

Сенека родился в правление Августа в Кордове в Испании, в почтенной семье, где царила любовь к литературе. Его отец, Марк Анней Сенека, римский всадник, с юности мечтал перебраться в Рим: но, удерживаемый в провинции буйством гражданских войн, смог осуществить свое намерение лишь тогда, когда единовластие восстановило спокойствие в этой столице мира. Там он прославился своим красноречием в декламационном жанре, который был чрезвычайно в моде. От него остался сборник фрагментов декламаций самых известных риторов, которых он слышал. Память у него была превосходная, и в расцвете лет она достигала чудесного уровня. Хотя в старости она ослабла, он нашел ее еще достаточно надежной, чтобы предоставить и воспроизвести все эти разнообразные отрывки, которые он собрал по просьбе и для пользы своих сыновей.

У него было трое сыновей: Новат, наш Сенека и Мела (или Мелла). Новат был усыновлен Юнием Галлионом, от которого и принял имя. Это тот самый проконсул Ахайи Галлион, о котором упоминается в Деяниях Апостолов [6]. Он посвятил себя красноречию и приобрел некоторую известность. Мела был отцом поэта Лукана. Но Сенека – слава этого дома.

Его отец тщательно развивал счастливые задатки прекрасного ума, рожденного со всеми качествами, обещающими оратора: проницательностью, возвышенностью, плодовитостью. Он предназначал его к судебному красноречию, которое у римлян было открытым путем для талантов к достижению почестей. Однако склонность сына определила его к изучению стоической философии: и прекрасно слышать, как он сам описывает впечатление, которое производили на него уроки его учителей. Вот как он выражается об этом в одном из своих писем, уже в зрелом возрасте.

«Когда я слушал, – говорит он [7], – философа Аттала и его пламенные обличения пороков, заблуждений и зол жизни, я сострадал человеческому роду и восхищался человеком, который казался мне возвысившимся над состоянием жалких смертных. Если он принимался восхвалять бедность и показывать, как все, что превышает потребности природы, есть бесполезное бремя, обременительное для того, кто его несет, у меня часто возникало желание выйти из его школы бедняком. Если он нападал на сладострастие и восхвалял целомудренное тело, скромный стол, чистое сердце, свободное не только от запретных удовольствий, но и от излишних, я чувствовал влечение к всеобщей умеренности. От этих добрых расположений, – добавляет он, – я сохранил некоторые остатки, потому что отдавался всему с крайней живостью».

Затем он подробно описывает эти остатки, безусловно достойные уважения, своего первого рвения: отказ на всю жизнь от изысканных яств и от всякой пищи, способной лишь возбуждать аппетит у тех, кто уже не нуждается в еде; неупотребление ни благовоний, ни вина, ни горячих ванн; жесткий тюфяк, выдерживающий вес тела; стремление заменять в даже дозволенных вещах умеренностью воздержание.

Сначала он впал в крайнюю суровость. Пылко воспринимая наставления своих учителей, юный Сенека жадно принял и сделал правилом странный принцип философа, которого он называет Соционом, который, не будучи убежденным пифагорейцем, убеждал своих учеников воздерживаться от всего, что имело жизнь. «Если Пифагор был прав, – говорил он, – и переселение душ людей в тела животных реально, то есть жестокость в поедании их плоти. Если он ошибался, какой риск вы несете? Риск воздержания [8]». Вооружившись этим прекрасным рассуждением, Сенека целый год соблюдал пифагорейское воздержание и уверял, что этот режим стал для него не только привычным, но и приятным. Он считал, что его ум стал более подвижным, свободным и легким для всех операций.

Не он устал от этого. Его отец с трудом переносил его страстное увлечение философией, которое могло отвлечь его от пути к успеху. Он воспользовался шумом, который тогда поднялся в городе из-за того, что римляне называли «чужеземными суевериями». Это был иудаизм, отчасти характеризовавшийся, как известно, воздержанием от некоторых видов пищи. Поскольку Тиберий тогда изгонял евреев из Рима, как мы отмечали на пятом году его правления, отец Сенеки притворился, что боится неприятностей для сына, если тот будет упорствовать в режиме, который можно было счесть суеверным: «И я легко позволил себя убедить, – говорит Сенека [9], – есть лучше».

Увлекаясь философией, он не пренебрегал упражнениями в красноречии. Эти два занятия, и особенно та часть философии, которая касается нравов, страстей и познания человеческого сердца, всегда считались великими мастерами необходимыми для оратора. Сенека занялся адвокатурой и преуспел в ней настолько, что возбудил зависть Калигулы. Немного не хватило, как мы видели, чтобы его успехи не стоили ему жизни.

У нас нет ни одной из его речей, то ли потому, что он не публиковал их, то ли потому, что они погибли, как и многие другие памятники античности. Но мы знаем из его философских сочинений его вкус к красноречию, весьма отличный от вкуса Цицерона и золотого века. Короткие фразы, смелые и часто ложные мысли, изысканные антитезы, необычные обороты, которые, с ложным оттенком парадокса, всегда стремятся поразить. В нем нет той прекрасной естественности, того плавного, легкого стиля, который кажется почти языком самих вещей. Сенека, при всем богатстве и разнообразии мыслей, всегда предлагает одни и те же обороты; и он не берет тон вещей, а придает им свой.

Пороки изложения, которые мы замечаем у Сенеки вслед за Квинтилианом [10], сами по себе соблазнительны; и так как он соединял с ними мощный и возвышенный ум, властное воображение и обширные познания, он создал себе блистательную репутацию, стал единственным образцом, по которому молодежь охотно себя формировала: читали только его. Так он довершил упадок красноречия, которое уже начало клониться к закату в конце правления Августа. Декламаторы нанесли ему первый удар: но они не имели достаточного авторитета, чтобы создать школу. Человек с достоинствами Сенеки увлек за собой толпу подражателей, которые часто копировали только его недостатки.

Он прекрасно чувствовал разницу между собой и древними. Поэтому он старался их дискредитировать, понимая, что не может быть хвалим теми, кто ими восхищается. Светоний [11] обвиняет его в том, что он отвратил от них Нерона, своего ученика, чтобы тот ценил только его.

Его вкус к красноречию очень хорошо сочетался с изощренностью и испорченностью нравов века, в котором он жил. Сам он дал принцип, на котором основано это размышление, его осуждающее. «Каков образ жизни, таков и стиль, – говорит он [12], – речь следует за нравами. Если дисциплина государства ослабла и изнежилась от роскоши, доказательством общественной распущенности будет всеобщее увлечение изнеженным и жеманным стилем». Известно, каковы были римские нравы при Калигуле, Клавдии и Нероне: и довольно странно, что человек с такой строгой моралью, как Сенека, был главой и главным автором испорченного вкуса в красноречии, который, по его же словам, естественно соответствует распущенности нравов.

Сенека иногда забавлялся поэзией и упражнялся в разных жанрах. Ему приписывают несколько эпиграмм; его сатира против Клавдия содержит стихи, часто очень изящные и полные соли. Трагедии, носящие его имя, не все принадлежат ему. Но ученые довольно единодушно признают его автором «Медеи», «Ипполита», «Троянок» и, возможно, «Эдипа». В них видны добродетели и пороки его стиля: возвышенность мыслей, но тон изложения более искусный, чем истинный и естественный.

Его страсть к учению была столь же пылкой, сколь и постоянной. Став старым и удалившись от двора, он работал с жаром юноши. «Я не провожу ни одного дня в праздности, – говорит он, – я отвоевываю для учения даже часть ночей. Я не предаюсь сну, я ему поддаюсь; и когда мои глаза устают и только и ждут, чтобы закрыться, я все еще держу их прикованными к работе. Я отказался не только от людей, но и от дел, и прежде всего от своих собственных. Я занимаюсь только потомством, которому стараюсь служить, составляя спасительные уроки, которые я рассматриваю как полезные рецепты для исцеления болезней души [13]».

Это усердие в работе тем более достойно похвалы, что Сенека всегда отличался очень слабым здоровьем. Он сам говорит о себе, что едва ли есть какая-либо болезнь, которую он не испытал бы. В молодости его мучили сильные простуды, угрожала чахотка. В более зрелом возрасте он стал подвержен приступам астмы, которые причиняли ему сильные страдания и часто казалось приближали его к смерти. Диета, умеренность, умеренные физические упражнения поддерживали это хрупкое здоровье и сохраняли до конца силы, достаточные для поддержания энергии и активности его ума.

Обладая талантами и мужеством, Сенека мог претендовать на всё в Риме; и действительно, он уже занимал должность квестора, первую ступень почестей, когда немилость, о которой я говорил, казалось, навсегда разрушила его надежды. Я уже сказал, что маловероятно, чтобы он заслужил её; и изложение, которое я дал о его жизни, легко позволит каждому беспристрастному читателю понять мою мысль. Свидетельство о строгости и правильности нравов, доведённой до суровости, несомненно, должно иметь больший вес, чем свидетельство Мессалины.

Сначала он стойко переносил свою немилость, как можно судить по речи, которую он отправил из места своей ссылки к своей матери Гельвии, пытаясь её утешить. Гельвия была достойной женщиной, у которой ум сопровождал и украшал добродетель. Её сын обращается к ней с самой сильной и возвышенной речью; всё великолепие стоической философии развёрнуто в этом произведении. Можно подумать, что он говорит слишком много, чтобы ему поверили: но по крайней мере несомненно, что если бы он был сломлен своим несчастьем, у него не было бы душевного спокойствия, необходимого для создания произведения значительного объёма, выдержанного от начала до конца в высоком стиле.

Долгая ссылка наскучила ему, и его гордость покинула его примерно на третий год пребывания на Корсике. У нас есть произведение этого периода, которое не делает чести его философии. Полибий, вольноотпущенник Клавдия и его литературный помощник, потерял брата. Сенека написал по этому поводу речь, в которой низко льстил этому жалкому слуге, чья наглость доходила до того, что он часто разгуливал на публике между двумя консулами. Меньше удивления вызывает то, что он осыпает самыми пышными похвалами глупого императора, к которому, однако, испытывал лишь презрение. Но самое непростительное – это то, что он просит о своём возвращении на любых условиях, соглашаясь оставить пятно на своей невиновности, лишь бы его избавили от ссылки. Похвалив милосердие Клавдия, который, по его словам, «не низверг меня, но, напротив, поддержал своей благодетельной и божественной рукой против ударов судьбы, который молил за меня сенат и не удовольствовался тем, чтобы даровать мне прощение, но пожелал его испросить», он добавляет: «Ему решать, какое мнение он хочет, чтобы сложилось о моём деле. Либо его справедливость признает его хорошим, либо его милосердие сделает его благоприятным. Для меня будет равным благодеянием, если он обнаружит мою невиновность или будет обращаться со мной как с невиновным». И в конце он заявляет, что благоговеет перед молнией, которая его справедливо поразила.

Это было падением очень низко, и это столь малодушное сочинение, вероятно, то самое, о котором Дион утверждает, что впоследствии автор так стыдился его, что пытался его уничтожить. В довершение несчастья, вся эта трусость оказалась бесполезной. Сенека оставался в ссылке ещё пять лет; и если бы не переворот при дворе, вызванный падением Мессалины, он рисковал провести там всю свою жизнь. Вернёмся к хронологии событий, от которой мы несколько отклонились.

Дион сообщает под первым годом правления Клавдия о различных постановлениях, касавшихся городского порядка и зрелищ. Любопытствующие могут обратиться к самому автору за подробностями.

Римляне вели войну на Рейне с одной стороны и против мавров – с другой. Гальба, командовавший, как я уже говорил, легионами Нижней Германии, победил хаттов. Но, возможно, он заслуживает меньше похвал за эту победу, которая не кажется особенно значительной, чем за восстановление дисциплины среди войск, которые его предшественник Гетулик содержал в излишней мягкости. Уже на следующий день после принятия командования, во время представления в лагере, когда солдаты захлопали, он приказал им держать руки под плащами, на что кто-то сочинил стих, распространившийся в армии: «Солдат, учись своему ремеслу. Теперь ты имеешь дело не с Гетуликом, а с Гальбой». Он был очень строг в отношении отпусков, заставлял как ветеранов, так и новобранцев усердно тренироваться. Такое поведение принесло ему похвалы от Калигулы и позволило его войскам разбить германцев.

Похоже, что Габиний Секунд командовал армией Верхнего Рейна. Он победил марсов [14] и кациков, германские племена; и Светоний [15] отмечает, что Клавдий, нисколько не ревнивый и не подозрительный, позволил ему в честь победы над кауками принять прозвище «Кауцик», хотя после изменения государственного устройства подобные прозвища, производные от названий покорённых народов, стали крайне редки для тех, кто не принадлежал к императорскому дому.

Успехи против германцев позволили Клавдию принять титул Императора.

В Мавритании война была более значительной. Она началась из-за смерти Птолемея, несправедливо убитого Калигулой. Эдемон, вольноотпущенник этого царя, захотел отомстить за смерть своего господина. Он поднял народы и тем самым привлёк в страну римские войска, которые никогда ранее туда не проникали.

Светоний Паулин, бывший претор, выступил против мавров. Он обладал военным талантом, и впоследствии мы увидим, как он приобрёл большую славу на поле боя. Он вторгся на вражеские земли, опустошил их и первым из римских полководцев перешёл через гору Атлас, что было воспринято как памятный подвиг.

Гней Гозидий Гета сменил его и получил славу за завершение этой войны подчинением Мавритании, которая таким образом стала римской провинцией. Дион украшает свой очень краткий рассказ об этом походе событием, которое можно смело считать вымышленным. Он говорит, что Салаб, предводитель мавров, дважды побеждённый Гетой, отступил в пустыню среди песков; что римлянин преследовал его, но, оказавшись без воды, был близок к гибели со всей армией, если бы местные жители не предоставили ему помощь посредством некоторых чар, некоторых заклинаний, с помощью которых дождь был привлечён с неба и пролился обильно. Дион добавляет, что варвары заключили из этого чуда, что боги объявили себя на стороне римлян, и поэтому решили сложить оружие.

Достоверно то, что Мавритания тогда подчинилась римскому владычеству, которое благодаря этому завоеванию распространилось в Африке вплоть до пролива и великого моря. Клавдий разделил Мавританию на две провинции, которыми управляли римские всадники и которые получили названия по своим столицам. Тингис (ныне Танжер) дал имя Мавритании Тингитанской. Другая была названа Цезарейской в честь Цезареи, бывшей резиденции царя Юбы, который, расширив и украсив этот город, изменил его прежнее название на Цезарею в знак признательности и почтения к Августу. Клавдий сделал её римской колонией. Она лежит в руинах уже несколько веков. Г-н д’Анвиль указывает её местоположение между Алжиром и древней Картенной, ныне Тенез.

Последние события, о которых я только что рассказал, переходят на второй год правления Клавдия. Мне остаётся рассказать о щедрости этого императора по отношению к нескольким союзным Риму царям в первый год.

Он вернул Антиоху Коммагену, которую Калигула сначала дал ему, а затем отнял.

Митридат Иберийский, ставший царем Армении при Тиберии, был вызван Калигулой в Рим и закован в цепи. Клавдий даровал ему свободу и отправил обратно в его владения, куда он, однако, вернулся лишь несколько лет спустя, поскольку парфяне захватили их во его отсутствие.

Другой Митридат, потомок великого царя с этим именем, был поставлен во главе Боспора Киммерийского. А так как Полемон владел этой страной, Клавдий возместил ему потерю, отдав часть Киликии.

Он осыпал благодеяниями царя Агриппу, который всегда был предан его дому и даже оказал ему услуги, когда речь шла о его восшествии на престол. Клавдий расширил его владения и восстановил царство Иудеи и Самарии в тех границах, в каких им владел его дед Ирод. По его просьбе он даровал его брату Ироду небольшое царство Халкиду или Халкидену в Сирии. Он удостоил одного консульских знаков отличия, другого – преторских и разрешил им благодарить его на греческом языке в собрании сената.

Я уже отмечал, что Агриппа, несмотря на множество пороков, любил свою религию. Вернувшись в Иерусалим, он принес Богу благодарственные жертвы и повесил в храме золотую цепь, которую Калигула дал ему взамен железной, которую он носил при Тиберии.

Клавдий, из уважения к Агриппе, благоволил к иудеям: он восстановил права александрийских иудеев, как я уже говорил, и общим эдиктом гарантировал всем иудеям, рассеянным по разным провинциям империи, свободное исповедание их религии при условии, что они не будут нарушать религиозные обычаи других [16].

Клавдий принял второе консульство в первое января после своего восшествия на престол. Это была неизменная практика всех императоров, начиная с Калигулы, – становиться консулами в начале своего правления.

Клавдий Цезарь Август Германик II – Г. Цецина Ларг. Год Р. 793. От Р. Х. 42.

Клавдий исполнял консульские обязанности со скромностью, которая была бы вполне достойна похвалы, если бы проистекала из здравого суждения и размышления. Он принес вместе со всеми сенаторами клятву соблюдать постановления Августа и не позволил клясться на своих собственных. По истечении консульства, которое он занимал всего два месяца, он принес установленную присягу, как простой гражданин, и поступал так каждый раз, когда был консулом.

Та же умеренность проявлялась и в других аспектах его поведения. Двадцать четвертого января, в день, когда он был провозглашен императором преторианцами, он не назначил никаких торжеств или празднеств: лишь раздал по двадцать пять денариев каждому солдату своей гвардии, которым был обязан престолом, и это стало правилом, которое он соблюдал каждый год. Если преторы хотели отмечать этот день, день его рождения или день рождения Мессалины играми и зрелищами, он не препятствовал им, но и не возражал, если они воздерживались от этого, предоставляя им полную свободу в этом вопросе. В этом году Мессалина родила ему сына, которого сначала назвали Тиберием Клавдием Германиком и который впоследствии стал известен под именем Британника. До этого у правящего императора никогда не рождался сын. Однако, несмотря на это счастливое и дотоле небывалое событие, Клавдий не устроил никаких пышных торжеств.

Получив жалобы на управляющих государственной казной, он не стал укорять их, но лично присутствовал при заключении договоров и аренд и сам исправил то, что казалось ему непорядком. Он отменил благодарственные речи, которые в сенате произносили легаты, отправляемые управлять провинциями и командовать армиями от имени императоров. «Они не должны быть мне обязаны, – говорил он, – как будто я исполняю их желание получить должность. Это я обязан им за то, что они помогают мне нести бремя правления. И если они хорошо исполняют свои обязанности, я воздам им еще большей похвалой». Замечательные слова, достойные того, чтобы исходить не из уст слабоумного императора, а из уст мудрейшего из государей.

Клавдий подражал Августу в простоте общения с сенаторами. Он навещал их во время болезни, присутствовал на их семейных праздниках. Как бы ни был он зависим от своих рабов, были случаи, когда он не слушал их недовольства и даже наказывал за их наглость. Когда народный трибун жестоко избил одного из императорских рабов, Клавдий ограничился тем, что на несколько дней лишил этого магистрата служителей и ликторов, полагавшихся ему по должности. Напротив, он приказал высечь на площади своего раба, который проявил неуважение к знатному человеку.

Он проявлял заботу о благе общества в тех вопросах, которые были ему доступны. Он строго требовал от сенаторов посещения собраний, хотя трудно поверить, если полагаться на Диона, что некоторые из них были так сурово им наказаны за нерадивость в этом деле, что в отчаянии покончили с собой. Когда ему указали, что проконсулы, избранные по жребию для управления провинциями народа в течение года, слишком долго задерживались в городе, что вредило службе, он приказал им выехать до первого апреля.

Он всегда очень заботился обо всем, что касалось городского благоустройства и снабжения. Во время сильного пожара он лично явился на место и провел там две ночи; а так как солдаты и рабы, предназначенные для помощи в таких случаях, не справлялись, он приказал магистратам призвать горожан из всех кварталов помочь в тушении и велел принести мешки с деньгами, чтобы тут же наградить тех, кто отличится усердием и храбростью.

В том году, о котором мы сейчас говорим, Рим пострадал от сильного голода, и это бедствие повторялось в последующие неурожайные годы. Народ взбунтовался. Однажды Клавдий внезапно оказался окружен толпой мятежников, которые осыпали его оскорблениями, бросали в него куски хлеба, и ему с трудом удалось спастись от их ярости, войдя во дворец через потайную дверь.

Нет сведений о том, что он наказал эту наглость, но известно, что он приложил все усилия, чтобы побороть голод и обеспечить, чтобы даже в непогоду доставка зерна морем в Рим не прерывалась. Ведь Италия, почти полностью занятая садами и парками знати, почти не производила необходимого для пропитания своих жителей. Она существовала за счет зерна, доставляемого морем; а поскольку зимняя навигация была трудной и опасной, приходилось в это тяжелое время жить запасами, привезенными летом. Клавдий побуждал торговцев бороться с суровостью сезона, обещая им награды и возмещая убытки, которые могли причинить бури; он предоставил судостроителям большие привилегии. Наконец, он возобновил и усовершенствовал проект, задуманный при Калигуле, – создать в Италии удобный порт, куда могли бы легко и безопасно заходить флоты из Африки и Александрии. Его предшественник думал построить его в Регии. Клавдий же хотел приблизить к Риму доставку самых необходимых для жизни припасов и выбрал для задуманного порта устье Тибра.

У этой реки два устья: Остийское слева и Портовское справа, разделенные островом, который, по-видимому, образовался из наносов, принесенных течением. Правое устье было тогда гораздо шире, и именно здесь Клавдий решил строить. И хотя инженеры и архитекторы, представляя ему смету, пытались отпугнуть его расходами, он не остановился перед этой трудностью. Он предпринял, по словам историка Диона, сооружение, достойное мужества и величия Рима, – и завершил его.

В земле вырыли обширный бассейн для приема морских вод, оградив его по всему периметру дамбой. Были построены две далеко выступающие в море мола, а у входа возвели волнолом с башней, подражая Александрийскому маяку и с той же целью. Чтобы укрепить основание этого волнолома, в море затопили и замуровали самый большой корабль, который до тех пор видел свет. Он ранее использовался для перевозки из Египта в Рима обелиска, упомянутого при Калигуле. Следует полагать, что это чудесное судно, как называет его Плиний [17], уже не могло выходить в море, раз его использовали для столь далекой от первоначального назначения цели. Вокруг этого порта вырос город, принявший его имя. Ныне это Порто. Но хотя Траян и добавил новые сооружения к творениям Клавдия, уже много веков как все разрушено, и едва ли можно найти их следы.

Пока велись работы в порту, туда заплыло морское чудовище, привлеченное, по словам Плиния [18], кожами, привезенными из Галлии на корабле, потерпевшем крушение в этом месте. Чудовище так жадно преследовало свою добычу, что слишком приблизилось к берегу и село на мель. Оно оказалось в ловушке, и его спину, возвышавшуюся над водой подобно опрокинутому корпусу корабля, было хорошо видно. Клавдий решил устроить из этого зрелище для народа. По его приказу у входа в порт натянули прочные сети, и он сам, во главе преторианских когорт, атаковал чудовище, посылая против него солдат в лодках, которые издали поражали его дротиками. Плиний, свидетель этой схватки, сообщает, что видел, как одна из лодок затонула из-за огромного количества воды, которую чудовище, фыркая, в нее выбросило. Он называет это чудовище «оркой» и говорит, что точнее всего его можно представить как огромную массу плоти, вооруженную жестокими зубами.

Другое творение Клавдия, высоко оцененное тем же Плинием, – проект осушения Фуцинского озера. Тридцать тысяч человек трудились над ним без перерыва одиннадцать лет. Но описания этих работ в сохранившихся исторических памятниках настолько неполны, а цели, которые преследовал Клавдий, настолько по-разному излагаются авторами, что я могу говорить об этом лишь в самых общих чертах. Позже я расскажу о морском сражении, которое Клавдий устроил на этом озере, считая работы завершенными. Здесь же замечу лишь, что все труды и затраты пропали даром, поскольку озеро существует и поныне под именем озера Челано в Абруццо.

Клавдию успешнее удалось завершить акведук, начатый Калигулой. Плиний называет его прекраснейшим из всех, построенных для нужд Рима. Арочный канал доставлял воду с расстояния сорока миль и поднимал ее на такую высоту, что она распределялась по всем семи холмам, заключенным в городскую черту. Стоимость этого сооружения превысила пятьдесят миллионов сестерциев (шесть миллионов двести пятьдесят тысяч ливров [19]).

Все, что я до сих пор рассказал о Клавдии, создает о нем благоприятное впечатление; и действительно, ему лишь не хватало хорошего руководства. Но слабые государи почти всегда попадают в дурные руки. Порок деятельнее и смелее добродетели. В Риме времен Клавдия, несомненно, были честные люди, но им правили Мессалина и Нарцисс, и в то немногое добро, что они ему позволяли совершать, они примешивали все зло, на какие только способны подобные личности. Против их черных интриг не было защиты у государя, не умевшего мыслить самостоятельно, как покажет все дальнейшее правление и в особенности трагическая смерть Аппия Силана, одного из знатнейших людей, связанного с императорской семьей самыми тесными узами.

В конце правления Калигулы он был наместником Испании. Клавдий вызвал его в Рим, женил на матери Мессалины и выбрал ему в зятья своего сына. Он оказывал ему всяческое уважение. Но Силан отказался удовлетворить бесстыдные желания Мессалины, и она сговорилась с Нарциссом его погубить. Они знали, что, напугав Клавдия, можно добиться от него чего угодно, и потому придумали следующую хитрость. Однажды утром Нарцисс вошел в спальню к еще не вставшему государю и с испуганным видом сообщил, что видел во сне, как Силан закалывает его кинжалом. Мессалина, притворившись изумленной, стала поражаться сходству сна Нарцисса с ее собственными сновидениями и уверяла, что уже несколько ночей подряд та же мысль преследует и мучит ее. В этот момент доложили о прибытии Силана, вызванного якобы по приказу императора. Его появление при таких обстоятельствах показалось Клавдию доказательством преступных замыслов, и он велел его немедленно казнить. Он был так искренен, что на следующий день доложил обо всем происшедшем сенату и не забыл выразить признательность своему вольноотпущеннику, который даже во сне заботился о его безопасности.

Напрасно было бы ссылаться в оправдание жестокой трусости Клавдия на то, что он не раз подвергался опасности быть убитым. Светоний, правда, рассказывает, что однажды среди ночи у дверей императорской спальни был схвачен простолюдин с кинжалом и что обнаружили двух римских всадников, поджидавших его, чтобы убить: одного – при выходе из театра, другого – когда он приносил жертву в храме Марса. Клавдий до того перепугался последнего происшествия, что немедленно созвал заседание сената и со слезами и рыданиями стал жаловаться на тяжкую долю, ставившую его перед лицом почти неминуемых опасностей, и долгое время не показывался на людях.

Но большинство этих событий, а может быть, и все они, произошли уже после смерти Силана и не могут служить ему оправданием. Истина в том, что у Клавдия была лишь инстинктивная доброта, лишенная принципов, и жестокость не стоила ему никаких усилий, когда в нем пробуждался другой инстинкт. Ни разума, ни искры чувства в его поступках не было, а чужие внушения тех, кто им управлял, накладываясь на эту тупую податливость, заставляли его творить столько же зла, как если бы он был отъявленным злодеем.

Когда его характер стал известен, знатные люди встревожились и поняли, что при таком государе их жизнь и состояние вовсе не в безопасности. Винициан, который участвовал в заговоре против Калигулы и был предложен в сенате как преемник ему на престоле, полагал, что ему грозит большая опасность, чем другим, и решил сделать всё возможное, чтобы отвести от себя угрозу. Но у него не было войск в своём распоряжении. Поэтому он вступил в союз с Фурием Камиллом Скрибонианом, который, разделяя его взгляды, командовал значительной армией в Далмации. Камилл, согласовав свои действия с Виницианом и, вероятно, с несколькими другими, открыто поднял мятеж, и сразу же множество сенаторов и римских всадников объявили себя его сторонниками.

Мы мало знаем подробностей об этом выступлении, которое длилось недолго. Если верить рассказу Светония, Камилл, по-видимому, провозгласил себя императором. Согласно Диону, он принял имена сената и римского народа и обещал солдатам восстановить прежнюю форму правления. Достоверно известно, что Клавдий был чрезвычайно напуган, и когда Камилл, хорошо знавший его слабость, написал ему письмо, полное оскорбительных упрёков и угроз, в конце которого приказал ему сложить власть и довольствоваться тихой и спокойной жизнью частного лица, робкий император собрал по этому поводу совет и обсуждал, не подчиниться ли приказу своего соперника.

Вскоре его тревоги рассеялись. На пятый день после объявления мятежа солдаты Камилла начали раскаиваться, и мнимый дурной знак окончательно отвратил их от этого предприятия. Когда им был отдан приказ выступать, знамёна, по-видимому, слишком крепко воткнутые в землю, не могли быть легко выдернуты. Этого было достаточно, чтобы убедить их, что боги осуждают их неверность законному императору; и, внезапно переменившись, они даже убили своих офицеров, которые вовлекли их в мятеж. Камилл, поняв по этому примеру, что ему самому грозит опасность, бежал на маленький остров Исса. Но он не смог избежать своей печальной участи и был убит там на руках у жены простым солдатом Воллагинием, который впоследствии достиг высоких чинов в армии.

Клавдий и не думал наказывать легионы за столь кратковременный проступок: напротив, он вознаградил их за быстрое возвращение к долгу. Седьмой и одиннадцатый легионы получили от сената имена Клавдиевых, Верных и Благочестивых. Жена Камилла по имени Юния и его сын также испытали милосердие императора; но, по-видимому, Юния заслужила его, объявив себя доносчицей на тех, кто участвовал в мятеже её мужа. Она была просто сослана. Молодой Камилл избежал всякого наказания.

С сообщниками его отца обошлись иначе. Против них было проведено очень строгое расследование, и многие знатные лица поплатились жизнью. Один из преторов, находившийся в то время в должности, был вынужден сложить полномочия и казнён. Винициан покончил с собой. Мессалина, Нарцисс и другие вольноотпущенники воспользовались случаем, чтобы удовлетворить свою месть или обогатиться за счёт имущества обвиняемых. Они не только добивались смертных приговоров и казней, но и подвергали многих сенаторов и всадников пыткам, хотя Клавдий в начале своего правления поклялся, что ни один знатный человек не будет подвергнут допросу под пыткой. Те, кто избежал этой участи, обязаны были своим спасением деньгам. Тела казнённых, мужчин и женщин, были сброшены на Гемониеву лестницу, а головы тех, кто погиб за пределами Рима, доставлены туда же. Тем не менее Клавдий не вменил в вину невинным детям преступления их отцов. Он не только оставил им жизнь, но и помиловал многих, сохранив за ними отцовское имущество.

Он сам разбирал все эти дела в сенате, в присутствии префектов претория и, что недостойно даже помыслить, своих вольноотпущенников, сидевших рядом с ним. Нарцисс получил хороший урок от вольноотпущенника Камилла по имени Галес. Когда Нарцисс утомлял его допросами и, среди прочего, спросил, что бы он сделал, если бы его господин стал императором, Галес ответил: «Я стоял бы позади него и хранил бы молчание».

Среди всех, кто был замешан в мятеже и наказании Камилла, наиболее известен Цецина Пет, человек консульского звания, хотя не столько сам по себе, сколько благодаря мужеству своей жены Аррии. Всем известен знаменитый поступок этой героини язычества, которая, не довольствуясь тем, что уговаривала мужа покончить с собой, подала ему пример, первой пронзив себя кинжалом, а затем передав ему оружие со знаменитыми словами: «Пет, это не больно».

Плиний Младший [20] стремился возвеличить великодушие Аррии, отмечая, что её решение покончить с собой не было внезапным, а стало результатом долгих размышлений, и он хорошо доказывает своё утверждение. Когда Аррия оказалась перед Клавдием вместе с Юнией, вдовой Камилла, которая готова была выдать виновных, она сказала ей: «Разве ты заслуживаешь, чтобы тебя слушали? Ты, в чьих объятиях был убит Камилл, – и ты живешь!» В её семье догадывались о её намерении; и когда знаменитый Тразея, её зять, среди прочих доводов, чтобы отговорить её, сказал: «Что же! Если бы мне пришлось погибнуть, ты хотела бы, чтобы твоя дочь умерла вместе со мной?» – она ответила: «Да, если бы она прожила с тобой столько же лет и в таком же согласии, как я с Петом». Это заявление усилило тревогу, и за ней стали следить тщательнее, чем когда-либо. Она заметила это и сказала тем, кто окружал её: «Вы ничего не добьётесь. Вы можете заставить меня умереть мучительной смертью, но помешать мне умереть – не в вашей власти». И в тот же момент она вскочила с кресла и ударилась головой о стену напротив. От удара она упала без чувств, а когда очнулась, сказала: «Ну что, разве я не предупреждала вас, что если вы откажете мне в лёгкой смерти, я найду путь к ней, каким бы жестоким он ни был?» Плиний восхищается всем этим. Что касается меня, то я вижу здесь лишь крайний фанатизм и, как в смерти Катона, своего рода неистовую ярость, которая ужасает.

Вот поступки Аррии, действительно достойные похвалы. Пет был арестован в Далмации и посажен на корабль для отправки в Рим. Она умоляла офицера, отвечавшего за охрану заключённого, позволить ей плыть на том же судне. «Вы, конечно, – говорила она ему, – предоставите человеку его ранга, консуляру, нескольких рабов, чтобы они накрывали на стол, одевали и обували его. Я одна исполню все эти обязанности». Она ничего не добилась. Супружеская любовь нашла выход. Она наняла рыбачью лодку и сопровождала на ней корабль, на котором находился её муж.

Она всегда питала к нему нежную и мужественную привязанность, и Плиний приводит тому доказательство, заслуживающее быть приведённым здесь в пример. Пет и его юный сын заболели одновременно, и оба – опасно. Сын умер – юноша, прекрасный лицом, чувствами и скромностью. Аррия скрыла от отца смерть и похороны сына. Более того, входя в комнату больного, она не позволяла себе проявлять на лице никаких признаков печали. Пет неизменно спрашивал о сыне. Аррия, лгая (что, возможно, слишком жестоко ставить ей в вину), отвечала, что ему лучше. «Он хорошо поспал, – говорила она, – ел с аппетитом». Если слёзы, слишком долго сдерживаемые, душили её, она выходила, чтобы дать им волю, а затем возвращалась с весёлым видом, словно оставив свою печаль за порогом.

Такова была Аррия; и она передала свое мужество и благородство чувств своим потомкам. Ее добродетель ярко сияла еще в ее внучке Фаннии, с которой Плиний был очень близок.

Клавдий был весьма доволен собой за то, что раскрыл и наказал заговоры Камилла, хотя вся честь этого принадлежала лишь его удаче; и, будучи большим знатоком греческой литературы, он по этому случаю дал своей охране в качестве пароля стих из Гомера [21], в котором говорится, что хорошо мстить тому, кто первым объявил себя нашим врагом.

Весьма странно, что смерть офицеров, помогавших Камиллу в его мятеже, была отомщена уже при правлении самого Клавдия. Тем не менее, это произошло: Сальвий Отон, отец императора Отона, будучи отправлен командовать армией в Далмации, осмелился приговорить к смерти и казнить как нарушителей дисциплины солдат, убивших своих офицеров, хотя император и наградил их. Клавдий, всегда слабовольный, терпеливо снес эту дерзость и лишь слегка охладел к Отону. Впрочем, вскоре он вновь обласкал его, когда тот раскрыл злые замыслы одного римского всадника, желавшего его убить [22]. Виновный был сброшен с Тарпейской скалы консулами и народными трибунами.

Казнь этого римского всадника упоминается Дионом при описании третьего консульства Клавдия, когда его коллегой стал знаменитый льстец Вителлий.

ТИБЕРИЙ КЛАВДИЙ ЦЕЗАРЬ АВГУСТ ГЕРМАНИК III. – Л. ВИТЕЛЛИЙ II. ОТ ОСН. РИМА 794. ОТ Р. Х. 43.

В этом году Клавдий отменил множество праздников, обилие которых вредило общественным делам и задерживало решение важных вопросов. В этом он следовал своему вкусу: он любил вершить суд и проводил за этим целые дни. В своих решениях он не придерживался буквы закона: он считал, что должен руководствоваться справедливостью, исправляя по своему усмотрению то, что казалось ему слишком мягким или слишком суровым в старых установлениях. Так, тех, кто проиграл дело из-за несоблюдения формальностей, даже существенных, он восстанавливал в праве добиваться справедливости. Напротив, случалось, что он превышал строгость закона, наказывая за серьезные преступления, и приговаривал к растерзанию зверями тех, кто был в них виновен.

Ничто не было так непоследовательно, как его поведение при рассмотрении и решении дел. Иногда он проявлял осмотрительность и ум: в других случаях действовал с безрассудной опрометчивостью, часто с глупостью, которая делала его посмешищем для всех. Светоний приводит примеры всех этих вариаций.

Он хвалит его за разумное поведение во время пересмотра списков судей. Судьями в Риме быть было обременительно, и законы в некоторых случаях освобождали от этой обязанности как от привилегии. Один из внесенных в список, будучи вызван по очереди и не ссылаясь на количество своих детей, дававшее ему освобождение, был вычеркнут Клавдием как алчный к должности, которую следовало принимать лишь по необходимости и с неохотой. Другой, имевший тяжбу, будучи вызван противной стороной, ответил, что сейчас не время для разбирательства, и когда понадобится, он явится перед судьей. Клавдий заставил его немедленно изложить свое дело перед ним, сказав: «Чтобы по тому, как ты говоришь о своем деле, я мог судить, способен ли ты разбирать чужие». Одна мать отказывалась признать своего сына. Клавдий приказал ей выйти за него замуж, тем самым вынудив ее признать правду, которую она отрицала. Это решение отчасти напоминает суд Соломона, хотя и в ином случае: но мы еще вернемся к Клавдию.

Он почти всегда выносил решение в пользу присутствующих против отсутствующих, не разбирая, были ли причины отсутствия одной из сторон уважительными. Это стало поводом для шутки Сенеки: «Плачьте, – сказал он, – о смерти самого искусного и усердного из людей в разборе дел». Он судил по изложению одной стороны, часто даже не выслушав никого. В решениях он следовал первому впечатлению. Однажды, когда разбиралось дело о подлоге, кто-то воскликнул, что фальсификатору следует отрубить руки, и Клавдий с большим рвением потребовал немедленно привести палача с плахой и топором.

Он проявлял свою глупость тысячей способов. Один человек обвинялся в том, что незаконно выдавал себя за римского гражданина, и адвокаты спорили, должен ли он предстать перед судом в греческой или римской одежде. Клавдий, желая показать полную беспристрастность, приказал ему переодеваться в зависимости от роли, которую он играл в процессе: в греческое платье, когда его обвиняли, и в римское, когда его защитник говорил за него. Это напоминало сцену с месье Жаком, то кучером, то поваром. В другом деле, где голосовали письменно, он выразил свое мнение так: «Я за тех, кто прав».

Эти глупости делали его презренным, и над ним открыто смеялись. Кто-то, оправдывая отсутствие свидетеля, вызванного из провинции, сказал, что тот не может явиться. Клавдий спросил, по какой причине, и после долгих уговоров человек ответил: «Потому что он умер в Путеолах». Другой, благодаря его за разрешение обвиняемому защищаться, добавил: «Хотя это и так положено». Адвокаты так злоупотребляли его терпением, что, когда он вставал с судейского места, они не только громко звали его назад, но и хватали за одежду или за ногу, чтобы не дать уйти. Более того, один греческий тяжущийся, поссорившись с ним, осмелился сказать ему в лицо: «Ты стар и слаб умом». Наконец, римский всадник, против которого враги возбудили грязное дело, обвиняя в позорных пороках, в которых он был невиновен, видя, что против него приводят в свидетели женщин легкого поведения и принимают их показания, упрекнул Клавдия в жестокости и глупости и швырнул ему в лицо бумаги, которые держал в руке вместе с перочинным ножом, так что Клавдий получил легкую рану на щеке.

Каким мы описали Клавдия в суде, таким он был и во всем остальном. Довольно прямая душа, некоторые проблески природного ума, действовавшего в очень узких пределах, и этот род счастливого инстинкта, часто заглушаемого страхом, иногда пьянством или распутством, почти всегда – противоположными влияниями тех, кто его окружал и управлял им, как машиной, приводимой в действие чужими пружинами.

Его склонность вела его следовать правилу Августа в отношении римского гражданства и не раздавать его направо и налево. Светоний говорит, что он казнил людей, чьей единственной виной была узурпация прав римских граждан. Эта чрезмерная строгость маловероятна, если только это не была месть Мессалины. Но по собственной инициативе он совершил в этом роде несколько суровых поступков. Один грек, ставший римлянином, явившись в сенат по важному делу и не сумев ответить на вопросы, заданные ему по-латыни, был лишен Клавдием гражданства за то, что не знал языка города. Тем более он лишал его тех, чье низкое происхождение или дурные нравы делали их недостойными. Он даже запретил негражданам принимать римские имена.

С другой стороны, это же право, о котором он так ревностно заботился, никогда не получалось так легко, как при его империи. Оно давалось не только отдельным людям, но и целым городам. У Мессалины и вольноотпущенников все продавалось, а поскольку статус римского гражданина давал большие привилегии и преимущество перед теми, у кого его не было, поначалу покупатели стекались на рынок. Но когда это прекрасное право стало обыденным, оно потеряло свою ценность, и товар, если можно так выразиться, стал настолько дешевым, что шутники утверждали, что купить его можно только за битое стекло.

Такую же непоследовательность можно увидеть и в поведении Клавдия в отношении сенаторского достоинства. Он заявлял, что не примет в сенат ни одного подданного, чей пятый дед или прадед не был римским гражданином, а сам назначил в сенат сына вольноотпущенника, потребовав лишь, чтобы тот был усыновлен рыцарем.

Дион рассказывает о нем несколько положительных моментов в год его третьего консульства. Он обязал тех, кому его предшественник сделал огромные подарки исключительно по прихоти блуда, вернуть полученное без законных оснований. Напротив, он заставил подрядчиков общественных дорог вернуть суммы, которые Корбулон, под руководством Кая, вымогал у них путем несправедливых поборов. Со времен республики было принято, чтобы новые граждане носили имя покровителя, которому они обязаны этим почетным титулом. Кроме того, при императорах стало принято, чтобы те, кто получил какие-либо блага, оставляли им по завещанию хотя бы часть своего имущества. Под этим двойным предлогом жалкие доносчики возбудили иски против нескольких человек, которых Клавдий сделал гражданами, или против их наследников. Клавдий запретил эти одиозные споры и заявил, что не позволит никого привлекать к суду по таким делам. Его это нисколько не интересовало, как я уже отмечал в другом месте.

Я помещу здесь различные постановления или примечательные факты о Клавдии, которые Суетоний [23] собрал без даты, как это было принято у него, и которые я не должен опускать.

Хотя нигде не сказано, что он взял за образец Августа (а он, конечно, не мог его копировать), мне кажется, что я все же заметил в его успехах намерение следовать по стопам этого великого императора. Как и он, он был любопытен к древним религиозным церемониям. Он точно соблюдал их и вспоминал некоторые, которые были упразднены за ненадобностью.

Как и он, он поощрял браки и приглашал на них граждан. Однажды, отпустив гладиатора посреди представления по просьбе четырех его сыновей, которые заступались за отца, и под аплодисменты зрителей, он тут же распространил среди собравшихся бюллетень, в котором призывал всех отметить, как сильно они желают иметь детей и воспитывать их, поскольку они видели, что это мощная рекомендация даже для гладиатора.

В некоторых отношениях он реформировал или усовершенствовал юриспруденцию. Он был возмущен теми, кто недостаточно ценил честь и ценность сенаторского достоинства и отказывался от него, когда его им предлагали, и даже лишал их звания римского рыцаря. Он конфисковал имущество вольноотпущенников, имевших наглость называть себя рыцарями, а своим собственным позволил возвыситься до степени власти и уважения, превосходящей даже консулярную. Если же вольноотпущенников уличали в неблагодарности по отношению к своим покровителям, он вновь обращал их в рабство.

Вероятно, такая строгость объясняется фактом, о котором сообщает Дион в год, когда Валерий Азиатик был консулом во второй раз вместе с М. Силаном. Один вольноотпущенник имел дерзость привести своего хозяина к народному трибуну и попросить у него пристава, чтобы заставить его явиться. Трибун удовлетворил просьбу, но Клавдий, узнав об этом, так разгневался, что наказал вольноотпущенника (Дион не говорит, каким наказанием) и, кроме того, объявил тем, кто был заинтересован в нем и оказывал ему поддержку и служение, что, если у них самих когда-нибудь возникнут дела против их вольноотпущенников, он не будет принимать их просьбы и не окажет им никакой справедливости.

Напротив, он установил очень мудрый и гуманный закон на этот счет. Хозяева часто отвозили своих больных рабов на остров Эскулапия, чтобы избавить себя от необходимости лечить их. Клавдий приказал, что если рабы, подвергшиеся такому воздействию, поправят свое здоровье, то станут свободными; и добавил, что если хозяева предпочтут убить их, а не подвергать опасности, то они будут привлечены к ответственности как виновные в убийстве.

Чтобы предотвратить и остановить пожары в Остии и Поццуоли, он поставил в каждом из этих двух городов по когорте. Жертвоприношения друидов, которые сжигали человеческие жертвы, справедливо приводили его в ужас. Август лишь запретил их римским гражданам. Клавдий запретил их полностью, но не смог отменить. Вследствие того же образа мыслей он хотел, хотя и тщетно, принести в Рим мистерии Цереры Элевсинской, которые дышали мягкостью и духом общества. Здания храма Венеры Эрицины на Сицилии уже давно пришли в упадок и разрушились. Тиберий взял на себя труд восстановить это знаменитое сооружение, но в результате своей привычной медлительности и небрежности оставил его в запустении [24]. Клавдий приказал сенатус-консульту восстановить его за счет государственной казны.

Порядок времени возвращает нас к самому блестящему периоду империи Клавдия – завоеванию части Британии. Но сначала я хотел бы остановиться на нескольких фактах, большинство из которых предшествовали этой экспедиции.

Ликийцы, которые были свободны и управляли собой по собственным законам, разделились на фракции, что привело к волнениям и смутам, в которых погибло несколько римских граждан; Клавдий лишил их свободы и объединил их страну с провинцией Памфилия. Мессалина и вольноотпущенники, стремясь только грабить всеми возможными способами, распространили свой грабеж и на необходимые для жизни продукты питания, которые в результате их маневров стали очень дефицитными и, соответственно, дорогими в Риме. Клавдий был вынужден сам обложить их налогом и огласить ставки на народном собрании, которое он провел в Марсовом поле.

В то время как Мессалина развращала все части государства, продавая должности, командование и управление провинциями, она предавалась самым постыдным излишествам, втягивая в них женщин самого высокого положения. Если их мужья с радостью терпели такое бесчестье и соглашались на все ее желания, она вознаграждала их и возводила в сан. Смерть, напротив, была перекладиной, наградой за малейшее сопротивление ее желаниям.

Клавдий не знал, что происходит на публике в ее дворце. Она развлекала его, сама предоставляя ему наложниц, и заподозрить ее в желании передать императору какой-то совет было вопросом жизни и смерти. Юст Катоний, префект преторианских когорт, пал жертвой ее подозрений в этом отношении.

Она настолько презирала Клавдия, что ссылалась на его авторитет, чтобы облегчить успех интриг, которыми она его обесчестила. Пантомимный Местр, о котором мы говорили в разделе «Кайус», боялся последствий преступной связи с императрицей. Она заставила Клавдия приказать ему подчиняться Мессалине во всем, что она прикажет.

Ее ревность была неистовой и уже стала причиной гибели Юлии, дочери Германика. Другую Юлию, дочь Друза, сына Тиберия, выданную в первый раз замуж за Нерона, старшего сына того же Германика, постигла та же участь. Вспомним, что эта юная принцесса участвовала в черном заговоре своей матери Ливиллы и Сеяна против своего мужа. Бог покарал ее за это преступление, благодаря злобе Мессалины и глупости ее дяди Клавдия. Она была предана смерти, но мы не можем рассказать о подробностях ее печального приключения. Известно лишь, что из двух только что названных мною, одна погибла от железа, другая – от голода.

Агриппина, единственная принцесса из рода Клавдиев [25], менее бесстыдная, чем Мессалина, но столь же злобная, не могла тогда в полной мере проявить свою жестокость, поскольку была ограничена частной жизнью: она пробовала свои силы в тайных преступлениях. Примерно в это время она отравила Криспа Пассиена, своего второго мужа, знаменитого оратора, который дважды был консулом. Вероятно, он был сыном Пассиена, названного в Венде как заслуживший в Африке при Августе триумфальные украшения, и, по-видимому, того же самого, что и Л. Пассиен Руф, консул в 748 году в Риме. Он прославился своими умственными талантами. Он говорил с большим блеском, и его не упрекнешь в том, что он продал свое красноречие беззаконию или использовал его как орудие тирании. Он был многословен. Мы уже сообщали, как он дал определение Каю. О Клавдии по сравнению с Августом он сказал: «Я бы гораздо больше почитал Августа; но я предпочитаю благосклонность Клавдия [26], который давал без меры, а также без рассудка».

Он был мягким человеком, о чем можно судить по комментарию Квинтилиана. Споря от имени Домиции, своей жены, с Агенобарбом, братом Домиции, он напомнил им о чувствах дружбы и согласия, которые должна была внушить им природа: а поскольку речь шла о финансовых интересах, он указал, что оба они очень богаты. «То, о чем вы спорите, – сказал он им, – это то, в чем вы нуждаетесь меньше всего на свете». Его мягкость иногда переходила в мягкотелость. Плиний [27] рассказывает, что Пассиен влюбился в прекрасное дерево, обнимал его, целовал, лежал в тени его ветвей и поливал его корни вином.

Он заключил два прекрасных союза, женившись сначала на Домиции, тетке Нерона, а затем на Агриппине, матери того же принца.

Он обладал огромным богатством, которое один древний автор оценивает в двести миллионов сестерций [28] (двадцать пять миллионов турнуазских ливров). Он был достаточно неразумен, чтобы сделать Агриппину своей наследницей в завещании: и эта жадная и жестокая жена, чтобы быстрее насладиться таким роскошным имением, дала мужу яд. Его похоронили с почестями, устроив публичные похороны.

Я перейду к экспедиции Клавдия против Британии, начав с краткого описания этого острова, тогда слабого и малоизвестного, а теперь столь могущественного и знаменитого. Я соберу все самое важное из того немногого, что рассказывают о нем Цезарь, Страбон и Тацит. Читателю будет приятно сравнить его древнюю нищету и варварство с его нынешним состоянием.

Примечания:

[1] Сто тысяч фунтов стерлингов.

[2] Золотая монета весила два с половиной денария и может быть оценена в 12 ливров 10 су нашей валюты. Исходя из этого, сорок золотых монет составили бы пятьсот ливров.

[3] Среди римлян это было время развлечений, как у нас карнавал.

[4] Плиний, XXXIII, 10.

[5] Сенека, Послание, 47.

[6] Деяния апостолов, 18.

[7] Сенека, Послание, 108.

[8] Seneca, Epistle, 108.

[9] Сенека, Послание, 108.

[10] Квинтилиан, Institutions oratoires, X, 1.

[11] Suetone, Nero, 52.

[12] Сенека, Послание, 114.

[13] Сенека, Послание, 8.

[14] В тексте Диона Маврикии; это явная ошибка. Мы также читаем, что Габиний вернул себе последних римских орлов, которые были потеряны при поражении Вара. Но долгое время в руках германцев не оставалось ни одного. Было потеряно только два, и Тацит приписывает честь вернуть обоих Германику.

[15] Suetonius, Claudius, 24.

[16] То, что мы сообщаем здесь согласно Иосифу, опровергается Дионом, который утверждает, что Клавдий запретил евреям собираться в Риме, и что если он не изгнал их, как это сделал Тиберий, то только потому, что их было слишком много. Но Иосиф сообщает о тех самых актах, на которых основывается его рассказ, и этот авторитет кажется мне без труда предпочтительнее авторитета Диона».

[17] Плиний, XVI, 40.

[18] Плиний, XIX, 6.

[19] 9,741,780 фр. согласно М. Летронну.

[20] Плиний, Ep. III, 16.

[21] Odyssey, XVI, 72.

[22] Возможно, это один из фактов, о которых я сообщил согласно Суетонию.

[23] Suetonius, Claudius, 22—25.

[24] Это предположение, которое я использую, чтобы примирить Суетония с Тацитом.

[25] Я исключаю Антонию и Октавию как дочерей царствующего императора.

[26] Seneca, De Benefice, I, 15.

[27] Плиний, XVI, 43.

[28] 38 967 192 фр. 50 центов, согласно М. Летронну.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА.