Глава 3. Ошибка в протоколе

До сегодняшнего дня я думала, что выражение «жизнь несётся под откос» - это метафора. Красивая, драматичная, подходящая для людей, которые любят преувеличивать свои проблемы и выкладывать в соцсети чёрно-белые фотографии кружки с кофе под подписью «я устала». Теперь же я шла по коридору специзолятора «Северный контур» рядом с бывшим заключённым альфой, которого три года держали в камере особого режима, и понимала: нет, это не метафора. Это техническое описание процесса. Просто вместо поезда у тебя служебный пропуск МН-3, вместо рельсов - древний родовой контур, вместо машиниста - непонятно кто с ключом твоего исчезнувшего отца, а вместо возможности нажать на тормоз - браслет на запястье, который весело напоминает, что дальше двенадцати метров от бородатого оборотня тебе теперь лучше не отходить. Очень удобно. Почти как корпоративный транспорт, только с угрозой смерти и романтическим подтекстом, которого я не заказывала.

Мы шли быстро, но не настолько быстро, чтобы браслет начал пищать. Это стало новым унизительным навыком, которым я овладела за последний час: двигаться в темпе чужого мужчины, сверяясь не с собственными ногами, а с магическим устройством на запястье. Рядом с нами шёл Орлов, позади - двое охранников, впереди - Инесса Марковна, разговаривающая по защищённой связи. Громов держался на полшага сбоку и чуть позади, будто специально не хотел нависать надо мной, хотя у него всё равно получалось. Он вообще был из тех людей, которые могут стоять в соседней комнате и всё равно занимать половину твоей нервной системы. После того как в юридическом секторе кто-то попытался считать мой статус через старый ключ Андрея Светлова, в здании снова поднялась тревога, но уже другого рода: без сирены, без красных вспышек, без красивой катастрофы, зато с быстрыми взглядами, зашифрованными фразами и людьми, которые внезапно начинают закрывать двери чуть быстрее, чем положено. Мне, как человеку с богатым опытом офисного выживания, такой тип паники был знаком. Когда начальство не кричит, а говорит тихо - вот тогда всё действительно плохо.

- Вы правда думаете, что здесь опасно? - спросила я негромко, не глядя на Громова.

- Думаю, что здесь кто-то знал, когда контур активируется, - ответил он.

- А это не одно и то же?

- Нет. Опасность бывает случайной. Это не случайность.

Я посмотрела на его профиль. Жёсткая линия челюсти, тёмная борода, взгляд вперёд. Он двигался спокойно, но я уже начинала понимать, что его спокойствие не означает расслабленность. Скорее наоборот. Это было спокойствие зверя, который не тратит силы на лишние движения, потому что внутри уже всё готово к прыжку.

- Мне всё ещё нравится версия, где я просто неудачно порезала палец, - сказала я.

- Она удобнее.

- Вот именно. Я люблю удобные версии. Удобная версия - это почти как удобная обувь. Можно далеко уйти от правды.

- Далеко не уйдёшь.

- Благодаря вам особенно.

Он мельком посмотрел на мой браслет.

- Благодаря связи.

- Не поправляйте. Мне приятнее обвинять вас.

- Заметил.

- И вообще, если кто-то использовал ключ моего отца, это ещё не значит, что он жив. Ключ мог остаться в системе. Его могли украсть. Его могли скопировать. Его мог найти какой-нибудь мерзкий архивный призрак с административными правами. В Бюро всё возможно. У нас однажды заявка на замену лампочки сама себя согласовала через покойного замначальника.

- Ты сейчас себя успокаиваешь?

- Нет. Я строю версии.

- У тебя голос стал выше.

- А у вас лицо стало ещё мрачнее. Я же молчу.

- У меня всегда такое лицо.

- Сочувствую.

Он на секунду задержал на мне взгляд. И вот опять - вместо того чтобы разозлиться или хотя бы поставить меня на место, он будто почти улыбнулся. Почти. На уровне микроскопической человеческой трещины в каменной морде. Мне надо было радоваться, что огромный альфа не реагирует на мои колкости агрессией. Вместо этого я злилась, что он реагирует на них как на что-то живое и, кажется, даже нужное. С ним невозможно было держать простую оборону. Любая моя реплика, предназначенная быть стеной, превращалась у него в дверь, и он не то чтобы входил - просто смотрел в проём так, будто уже знает, что за ним.

У служебного лифта нас остановили. Виктор Сергеевич, который всё это время шёл чуть позади, вдруг вышел вперёд и встал перед Инессой Марковной. Лицо у него было жёсткое, губы сжаты, в руке планшет. Он явно принадлежал к тем людям, которые считают, что если достаточно сильно сжать планшет, реальность начнёт подчиняться регламенту.

- Выезд сейчас невозможен, - сказал он.

Инесса Марковна даже не подняла голос.

- На каком основании?

- После стороннего запроса объект должен быть возвращён во внутренний сектор до выяснения источника вмешательства.

Громов медленно остановился. Из-за этого остановилась и я, потому что браслет тут же мигнул жёлтым, будто напоминая: «не забывай, дорогая, ты теперь привязана к чужой драме». Орлов тоже напрягся. Не резко, но я заметила, как его рука сместилась ближе к кобуре.

- Объект? - переспросила я, прежде чем успела подумать.

Виктор Сергеевич посмотрел на меня так, будто в его идеальном мире младшие специалисты вообще не имели голосового аппарата.

- Роман Громов.

- Я поняла. Просто уточняю, это вы сейчас хотите вернуть его в камеру, после того как ваш же юрист сказал, что стены могут конфликтовать с моей кровью, а кто-то с ключом моего отца уже полез в контур?

- Светлова, - холодно произнёс он, - вы не обладаете достаточной компетенцией для оценки режима содержания.

- Зато я обладаю достаточным браслетом, чтобы понять, что если вы уведёте его обратно, мне станет плохо.

- Медицинский блок справится.

Громов сделал один шаг вперёд.

Всего один.

Но коридор сразу стал меньше.

Охрана сзади напряглась. Орлов повернул голову. Инесса Марковна резко сказала:

- Роман.

Он остановился, но взгляд с Виктора Сергеевича не убрал.

- Повтори, - сказал он.

Голос был тихий. Совсем. И вот от этой тишины по спине у меня прошёл холодок.

- Что именно? - спросил Виктор Сергеевич.

- Что медицинский блок справится.

- Я говорил о процедуре…

- Ты говорил о ней.

- Роман, - повторила Инесса Марковна. - Не здесь.

- Он собирается разорвать дистанцию и посмотреть, выдержит ли она.

- Никто не собирается, - сказал Виктор Сергеевич, но слишком быстро.

Я посмотрела на него внимательнее. До этого он был просто неприятным начальственным человеком, каких в любой структуре разводят пачками: сухих, самоуверенных, уверенных, что их должность - это форма интеллекта. Но теперь в его поведении появилось что-то другое. Он не просто был против выезда. Он давил именно сейчас, сразу после запроса через отцовский ключ, когда Инесса Марковна решила увозить нас из здания. Случайность? Сегодня с этим словом вообще стало плохо. Слишком много случайностей уже лежало на столе и притворялось протоколом.

- Виктор Сергеевич, - сказала я сладко, потому что когда мне страшно, у меня почему-то включается интонация продавщицы, которая сейчас убьёт клиента степлером. - А вы не подскажете, почему вас так волнует возвращение Романа Владимировича в сектор именно сейчас?

- Потому что я отвечаю за безопасность изолятора.

- А за мою безопасность кто отвечает?

- Вы являетесь сотрудником Бюро.

- С самым низким допуском, которого почему-то отправили к нестандартной печати.

- Это уже выясняется.

- Уверена. Прямо вижу, как оно выясняется. Бежит по коридору с папочкой.

Он шагнул ко мне ближе, но Громов оказался между нами так быстро, что я даже не сразу поняла, как это произошло. Только что он стоял сбоку. В следующую секунду его плечо уже перекрывало мне половину обзора, а Виктор Сергеевич замер в метре от него.

Браслет на руке Громова коротко вспыхнул. Мой браслет ответил белым светом. Никакой боли. Наоборот, под кожей вдруг стало тихо и горячо, как будто контур одобрительно отметил: да, гарант закрыт, объект рядом. Меня от этой мысли передёрнуло. Я не вещь, чтобы меня закрывали. Но тело, предательское и юридически нестабильное, явно было довольно.

- Не подходи к ней, - сказал Громов.

- Она сотрудник Бюро, - ответил Виктор Сергеевич.

- Сейчас она гарант моего контура.

- Она не принадлежит тебе.

Громов чуть наклонил голову. Взгляд его стал очень спокойным. Очень нехорошим.

- А я этого не говорил.

- Тогда отойди.

- Нет.

Коридор будто перестал дышать. Я видела лицо Орлова. Он смотрел не на меня и не на Виктора Сергеевича, а на Громова. Как человек, который понимает: ещё секунда - и ситуация перейдёт из юридической в анатомическую.

Инесса Марковна шагнула между ними. Вот это было смело. Не красиво-героически, не театрально, а по-настоящему смело: встать между разозлённым альфой и человеком, который, возможно, был либо идиотом, либо частью чего-то хуже.

- Достаточно, - сказала она. - Решение комиссии утверждено. Выезд состоится. Виктор Сергеевич, если у вас есть возражения, оформите их письменно и направьте в старший круг. До получения ответа вы не имеете права менять режим первичного гаранта.

- Вы берёте ответственность на себя?

- Да.

- Полностью?

- Да.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом перевёл взгляд на меня. Мне совсем не понравился этот взгляд. В нём не было ни раздражения, ни презрения, ни той бюрократической усталости, которую он демонстрировал до этого. В нём был расчёт. Короткий, холодный. Будто он увидел не человека, а переменную, которая внезапно повела себя не по формуле.

- Очень хорошо, - сказал он. - Тогда я оформлю особое мнение.

- Оформите, - ответила Инесса Марковна. - Павел Игоревич приложит к материалам.

Павел Игоревич, возникший где-то позади с планшетом, выглядел человеком, который мечтает приложить к материалам собственное заявление об уходе из жизни.

Виктор Сергеевич отошёл. Но прежде чем уйти, задержал взгляд на Громове.

- Если она пострадает, ты вернёшься в камеру. На этот раз без пересмотра.

Громов не ответил. Только смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

Я выдохнула. Оказалось, что всё это время стояла с напряжёнными плечами и почти не дышала.

- Он мне не нравится, - сказала я.

- У тебя хороший вкус, - ответил Громов.

- В людях?

- В угрозах.

- А вы, конечно, сразу поняли, что он угроза?

- Нет.

- Правда?

- Сначала я понял, что он трус.

- А потом?

- Потом - что трусы иногда опаснее смелых.

Я хотела ответить что-нибудь резкое, но не нашлась. Потому что он был прав. Смелые хотя бы выходят на тебя лицом. Трусы предпочитают регламенты, чужие руки и удачный момент.

Инесса Марковна развернулась к нам.

- До выезда без разговоров. Оба. Особенно вы, Елизавета.

- Почему особенно я?

- Потому что Роман хотя бы понимает, когда молчание полезно.

- Неправда. Он только что едва не устроил…

- Он остановился, - перебила она. - А вы продолжаете.

Я закрыла рот. Не потому, что согласилась. Просто женщина с таким лицом могла заставить замолчать даже мою внутреннюю говорильню. На пару минут. Максимум.

Лифт оказался грузовым, с металлическими стенами и камерой в углу. Мы вошли внутрь странной плотной группой. Сначала охранник, потом Инесса Марковна, потом я, Громов, Орлов и ещё один охранник. Двенадцать метров, конечно, никто не нарушал, но мне всё равно было неуютно. В тесном пространстве присутствие Громова становилось почти физическим давлением. Я стояла к нему боком и смотрела на тусклые цифры этажей, пытаясь не думать о том, что его плечо совсем рядом. Очень взрослое поведение, особенно для человека, который час назад требовал обращаться к себе по имени-отчеству.

Лифт дёрнулся и поехал вниз.

- Вы когда-нибудь ездили в обычном лифте? - спросила я, чтобы не молчать.

Орлов сдавленно вздохнул.

Громов посмотрел на меня.

- До изолятора - да.

- Я имела в виду после.

- После изолятора я, как ты могла заметить, не был в торговом центре.

- Логично.

- Нервничаешь?

- Нет.

- Лиза.

- Хорошо. Да. Я еду в лифте с человеком, которого официально нельзя называть клеточным, потому что Павел Игоревич расстроится, а неофициально я всё ещё не уверена, что вы не сломаете этот лифт, если он вам не понравится.

- Лифт нормальный.

- Очень рада вашей технической экспертизе.

- Если застрянем, стену можно вскрыть.

- Вот! Вот именно об этом я и говорю!

Охранник у двери посмотрел на стену лифта с явным беспокойством. Орлов прошептал:

- Не провоцируйте его обсуждать вскрытие стен.

- Я не провоцирую. Он сам.

Громов чуть склонил голову.

- Она шумит, когда ей страшно.

- Я не шумлю.

- Шумишь.

- Это называется вербальная саморегуляция.

- Как скажешь.

- И не говорите со мной таким тоном.

- Каким?

- Будто вам нравится, что я шумлю.

Он не ответил. И это было хуже ответа. Потому что молчание в тесном лифте внезапно стало густым, почти ощутимым. Я почувствовала, как под браслетом снова теплеет кожа, и резко уставилась на цифры этажей. Минус первый. Минус второй. Минус третий. Сколько вообще подземных уровней нужно месту, где держат оборотней? Хотя нет. Не хочу знать. Абсолютно.

Лифт остановился на уровне подземного гаража. Двери открылись, и в нос ударил запах бетона, машинного масла, влажной пыли и холодного воздуха. После коридоров изолятора гараж показался почти свободой. Почти. Потому что свобода обычно не выглядит как колонны с рунами, бронированные машины и люди с оружием через каждые десять метров. В центре стояли две машины: чёрный внедорожник без номеров и серый микроавтобус группы сопровождения. У внедорожника уже проверяли днище, багажник, защитные контуры, двери, стёкла. Видимо, если Бюро не может предотвратить катастрофу, оно хотя бы умеет красиво подготовить транспорт для её продолжения.

- Светлова едет в первой машине, - сказала Инесса Марковна. - Роман рядом. Орлов спереди. Вторая машина - сопровождение.

- Я не поеду рядом с ним, - сказала я автоматически.

Браслет мигнул жёлтым.

- Поедете, - спокойно ответила Инесса Марковна. - Иначе поедете на капоте. Двенадцать метров.

- У вас ужасное чувство юмора.

- У меня его нет.

- Это заметно.

Громов открыл заднюю дверь внедорожника и отступил, пропуская меня первой. Я посмотрела на него с подозрением.

- Что?

- Ничего.

- Вы дверь открыли.

- Да.

- Зачем?

- Чтобы ты села.

- Я умею открывать двери.

- Не сомневаюсь.

- Тогда почему?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был странным.

- Потому что так быстрее.

Конечно. Никакой галантности. Никакого «после вас, Елизавета Андреевна». Просто быстрее. Отлично. Я села в машину, стараясь не задеть его, не удариться головой и вообще вести себя как человек, который регулярно садится в бронированные внедорожники вместе с альфами на временном освобождении. Получилось средне. Громов сел рядом. Машина заметно просела. Я очень старалась не замечать.

Орлов устроился на переднем пассажирском сиденье, водитель молча проверил зеркало, двери заблокировались. Громов сразу повернул голову к окну, но плечом всё равно занимал слишком много заднего ряда. Между нами оставалось, наверное, полметра. Смешное расстояние. Для обычной поездки - достаточно. Для поездки с человеком, которого твоя кровь только что вынула из камеры, - издевательски мало.

- Ремень, - сказал Громов.

- Не командуйте.

- Пристегнись.

- Я сказала…

Он молча указал взглядом на моё плечо. Я посмотрела вниз. Ремень действительно не был пристёгнут. Прекрасно. Теперь ещё и прав.

- Я собиралась, - буркнула я.

- Конечно.

- Просто проверяла, заметите ли вы.

- И как?

- Навязчивый.

- Живой.

Я пристегнулась с таким видом, будто ремень лично обидел мою независимость. Машина тронулась. Мы проехали через внутренний контур гаража, потом через первый пост, где охранник сверил лица, документы, браслеты, уровень сигнала и, кажется, наши души. Потом второй пост. Потом ворота начали медленно открываться. Толстые металлические створки расходились в стороны, выпуская нас из брюха «Северного контура».

Громов смотрел на открывающийся проезд. Не моргал.

Я сначала хотела съязвить. Что-нибудь про свежий воздух, торжественный момент, ленточку перерезать. Но слова не вышли. Потому что вдруг стало понятно: человек рядом со мной впервые за три года выезжает за пределы места, где его держали, подавляли, охраняли, изучали и называли объектом. И делает это не свободным. Не оправданным. Не возвращённым в жизнь. А привязанным к младшему специалисту, которую кто-то, возможно, специально подставил под древнюю печать.

Ворота открылись. Машина выехала наружу.

Громов вдохнул.

Едва заметно. Но я услышала. Или почувствовала. Не знаю. Он просто вдохнул воздух за пределами изолятора, и в этом вдохе было больше, чем в половине всех речей, которые я слышала от начальства за восемь месяцев работы. Он не улыбнулся. Не сказал ничего. Только пальцы на его колене сжались на секунду, а потом разжались.

Я отвернулась к своему окну. Почему-то смотреть на него в этот момент казалось неприличным.

Снаружи был день. Обычный холодный день с низким небом, мокрым асфальтом, серыми обочинами и голыми деревьями вдоль дороги. Машина сопровождения шла позади. Водитель держал скорость ровно. Орлов периодически переговаривался с диспетчером короткими фразами. Я сидела и смотрела, как за окном проплывают заборы, склады, пустые остановки, редкие машины, и не могла отделаться от ощущения, что мир выглядит слишком нормальным для того, что происходит. Ему бы хотя бы бурю. Чёрные птицы. Трещину в небе. Но нет. Просто дорога, ямы, грязь и рекламный щит с доставкой роллов.

- Ты молчишь, - сказал Громов минут через десять.

- Наслаждайтесь. Редкий момент.

- Неестественно.

- Что именно?

- Ты молчишь, когда страшно.

- Я могу разнообразить.

- Не надо.

- Вот видите.

Он повернул голову к окну.

- Спасибо.

Я посмотрела на него.

- За что?

- Что молчишь.

- Ах вот как.

- И что не сказала ничего у ворот.

Я тоже отвернулась.

- Я не совсем безнадёжна.

- Нет.

Одно слово. Простое. Слишком серьёзное. Не «нет, не безнадёжна» в шутку, не снисходительно. Просто нет. И опять я не нашлась, что ответить. С ним это начинало происходить подозрительно часто. Надо будет завести отдельную жалобу: «Объект нарушает мои речевые реакции».

Мы въехали в город примерно через двадцать минут. Сначала промзона, потом многоэтажки, потом магазины, пешеходы, автобусы. Обычная жизнь подбиралась к машине со всех сторон, не подозревая, что внутри сидит женщина с активной парной совместимостью и оборотень, которого выпускали из клетки под её ответственность. На светофоре рядом остановилась маршрутка. В окне напротив сидела бабушка в вязаной шапке и с пакетом из аптеки. Она посмотрела на Громова. Очень внимательно. Потом перекрестилась. Я не выдержала и тихо фыркнула.

Громов повернул голову.

- Что?

- Ничего. Вас только что одобрила православная экспертиза.

Он посмотрел в окно, увидел бабушку, которая теперь старательно смотрела вперёд, и едва заметно усмехнулся.

- Не первый раз.

- Бабушки часто крестятся при виде вас?

- Иногда.

- А дети?

- Дети обычно смотрят.

- Почему?

- У них меньше социальных фильтров.

- Или больше здравого смысла. Видят большого страшного мужика и думают: «Ого».

- Ты тоже так подумала.

- Я сотрудник Бюро. Я подумала: «Уровень риска красный, контакт через защитный контур».

- И увеличила фото.

Я резко повернулась.

- Что?

Он смотрел на дорогу.

- Когда смотрела дело. Ты увеличила фото.

Я почувствовала, как лицо становится горячим.

- Откуда вы знаете?

- У тебя зрачки расширились, когда ты увидела меня в камере. Не как у человека, который впервые видит лицо.

- Может, я просто была напугана.

- Была. Но не только.

- Вы невыносимы.

- Уже третий раз.

- Буду повторять, пока не подействует.

- Не подействует.

- Тогда из принципа.

Орлов на переднем сиденье очень старался быть мебелью. У него почти получалось.

- И вообще, - продолжила я, потому что отступать было поздно, - я увеличивала фото в рабочих целях.

- Конечно.

- Для идентификации.

- Лицо было мелкое.

- Да.

- Особенно борода.

- Всё, хватит.

Он всё-таки улыбнулся. Я отвернулась к окну и попыталась сохранять достоинство. Получилось примерно как у мокрой кошки, которая упала в ванну, но делает вид, что так и планировала.

Мой район находился не в центре и не на самой окраине. Обычные двадцатиэтажки, детская площадка с облезлой горкой, продуктовый на первом этаже, аптека, двор, где всегда кто-то неправильно паркуется и все друг друга за это ненавидят. Когда мы свернули к дому, я вдруг почувствовала странный укол стыда. Не острого, не разумного. Просто рядом с Громовым моя обычная жизнь показалась слишком маленькой. Маленькая квартира, маленькая кухня, кот с характером старого тирана, соседка, которая знает чужие графики лучше камер наблюдения, неоплаченная коммуналка, сумка на стуле, бельё на сушилке, чашка в раковине. Всё то, что ещё утром было нормальным, теперь должно было выдержать вторжение человека из мира камер, стай, старых дел и крови.

- Это здесь? - спросил Орлов, сверяясь с адресом.

- Да. Третий подъезд.

Громов смотрел на двор.

- Много входов.

- Дом жилой. Люди любят входить в места, где живут.

- Подъезды сквозные?

- Нет.

- Камеры?

- На входе и у лифта. Но половина времени они не работают, потому что управляющая компания считает, что безопасность - это чувство, а не услуга.

- Двор просматривается плохо.

- Вы уже планируете оборону?

- Да.

Я посмотрела на него.

- Вы не шутите.

- Нет.

- Это моя квартира, не крепость.

- Теперь крепость.

- Барсик будет главным гарнизоном.

- Посмотрим.

Машина остановилась у подъезда. Вторая встала чуть дальше. Из неё вышли двое сотрудников сопровождения в гражданской одежде, но с таким видом, что даже местные подростки на лавочке сразу перестали делать вид, что они бессмертные. Орлов вышел первым, оглядел двор. Громов открыл дверь со своей стороны, вышел и только потом открыл мою. Я посмотрела на протянутую дверь, потом на него.

- Вы опять.

- Быстрее.

- У вас всё быстрее.

- Пока да.

Я выбралась из машины. Холодный воздух ударил в лицо, и вместе с ним пришла обычная дворовая смесь запахов: влажный асфальт, мусорные баки, жареный лук из чьей-то квартиры, бензин, весенняя грязь. Дом стоял как ни в чём не бывало. У подъезда висело объявление о ремонте водопровода, которое уже месяц никто не снимал. На лавочке сидел сосед с пятого этажа и курил, делая вид, что он не рассматривает Громова. Получалось ужасно. Валентина Степановна из первого этажа, конечно, уже была у окна. Штора дрогнула. Я мысленно попрощалась с репутацией. Хотя какая у меня репутация? После сегодняшнего дня пусть лучше обсуждают бородатого мужчину, чем магическую привязку.

- Это он? - спросил Орлов тихо, глядя на домофон.

- Кто?

- Ваш дом.

- Да. Не кусается. Обычно.

Громов подошёл к двери подъезда и замер.

- Что? - спросила я.

- Запах.

Я напряглась.

- Какой?

Он медленно повернул голову к лестнице, потом к двери, потом к окнам первого этажа.

- Чужие были.

- У нас тут сто квартир. Здесь всегда чужие.

- Не жильцы.

У меня под кожей стало холодно.

- Когда?

- Недавно.

Орлов сразу изменился. Исчез усталый сопровождающий, появился лейтенант специзолятора.

- Сколько?

- Двое. Может трое. Один с металлом. Один пахнет аптекой. Ещё… - Громов нахмурился. - Серебро.

- Серебро? - переспросила я.

- Да.

- Может, у кого-то украшения?

Он посмотрел на меня.

- Серебро для оружия пахнет иначе.

Вот именно таких бытовых знаний мне сегодня не хватало.

Орлов передал что-то по рации. Сотрудники сопровождения подошли ближе. Один из них достал устройство проверки замков. Я стояла у машины и смотрела на свой подъезд так, будто видела его впервые. Ещё утром это был просто мой подъезд. Грязный коврик, треснувшая плитка, запах кошачьего корма от соседской двери, лифт, который иногда застревает между восьмым и девятым. Теперь это был возможный объект проникновения. Потенциальная угроза. Место, где кто-то мог искать меня ещё до того, как я сама поняла, что стала нужна.

- Барсик, - выдохнула я.

Громов сразу посмотрел на меня.

- Он в квартире?

- Да.

- Ключи.

- Что?

- Дай ключи.

- Нет.

- Лиза.

- Это моя квартира.

- Поэтому ты не входишь первой.

- А вы входите? Вы, которого только что выпустили из камеры?

- Да.

- Прекрасный план. Если там кто-то есть, вы будете драться, а я буду стоять внизу и заполнять акт о повреждении ламината?

- Примерно.

- Нет.

Орлов вмешался:

- Светлова, порядок такой: сначала группа проверяет подъезд и квартиру. Вы остаётесь здесь.

- А если с котом что-то случилось?

- Мы проверим.

- Кот не знает вашу группу.

- А меня знает? - спросил Громов.

- Вот именно!

Браслет мигнул жёлтым. Я, не заметив, отступила от него слишком далеко. Он сделал шаг ближе, и свет снова стал белым. Это было окончательно унизительно: даже в споре с людьми, которые не пускают меня к собственному коту, магическая привязка напоминала, где моё место. Рядом с ним. Рядом с проблемой.

- Я пойду с ними, - сказал Громов.

- Нет, - одновременно сказали Орлов и я.

Громов посмотрел сначала на него, потом на меня.

- Если там серебро, ваша группа может не почувствовать ловушку.

- А вы почувствуете?

- Да.

- И что, вы теперь специалист по моему подъезду?

- С сегодняшнего дня - да.

- Ненавижу эту фразу.

Орлов думал всего пару секунд. Потом кивнул одному из сотрудников сопровождения.

- Громов идёт первым, но на дистанции. Светлова - у входа, не дальше десяти метров от него. Я с ней. Остальные - зачищают подъезд и квартиру.

- Зачищают, - повторила я. - Какой замечательный глагол для места, где у меня тапочки с котиками.

- Тихо, - сказал Громов.

И вот это «тихо» было другим. Не раздражённым, не покровительственным. Рабочим. Резким. Я замолчала. Потому что увидела, как он повернул голову к двери подъезда и чуть приподнял подбородок, втягивая воздух. Его глаза стали холоднее. Черты лица будто заострились. В этот момент в нём снова не было почти ничего бытового. Ни сэндвича, ни разговора про кота, ни странной осторожности, с которой он держал мою руку. Только хищник у чужой норы.

Домофон открыли универсальным ключом сопровождения. Дверь тихо щёлкнула. Громов вошёл первым. Я, Орлов и ещё двое - следом. В подъезде пахло как всегда: пыль, старая краска, чья-то тушёная капуста, влажные коврики. Но теперь я пыталась почувствовать то, что чувствовал он. Серебро. Аптеку. Чужих. Разумеется, ничего не получалось. Я была обычным человеком, чей главный сенсорный талант заключался в способности найти в холодильнике испорченный йогурт по подозрительному виду.

На первом этаже приоткрылась дверь Валентины Степановны.

- Лизонька? - раздался её голос. - Это ты? А что это у вас?..

Громов повернул голову.

Дверь тут же закрылась.

Я вздохнула.

- Поздравляю. Вы победили Валентину Степановну. Это почти уровень босса.

- Она боится, но любопытная, - сказал он.

- Это её жизненное кредо.

Мы поднялись по лестнице, потому что лифт Громов отмёл одним взглядом. Моя квартира была на шестом. На третьем этаже он остановился. Резко. Поднял руку, и все замерли. Я тоже, хотя понятия не имела почему.

- Что? - шепнула я.

Он посмотрел вверх, в пролёт.

- Здесь ждали.

Орлов жестом отправил одного сотрудника выше. Тот поднялся на несколько ступеней, проверил площадку, потом кивнул.

- Чисто.

Громов присел рядом с перилами и провёл пальцами по внутренней стороне металлической стойки. Потом поднёс пальцы к носу. Я видела только его профиль, но по тому, как напряглась челюсть, поняла: ничего хорошего.

- Что там? - спросил Орлов.

- Масло. Для глушителя контура.

- Свежий след?

- Да.

- Что такое глушитель контура? - спросила я.

Никто не ответил.

- Я обожаю, когда никто не отвечает. Это всегда значит, что ответ прекрасный.

Громов поднялся.

- Устройство, которое могло временно сбить браслеты и связь. Если бы ты вошла одна, тебя можно было бы увести без сигнала тревоги.

Слова были сказаны спокойно. А у меня внутри всё ухнуло вниз.

- Увести, - повторила я.

- Да.

- Из моего подъезда?

- Да.

- Среди бела дня?

- Для этого и глушитель.

Я прислонилась к стене. Краска была холодная и шершавая. Мир вокруг снова стал слишком обычным для того, что происходило. Где-то за дверью лаяла маленькая собака. На площадке пахло жареной рыбой. Снизу кто-то хлопнул дверью подъезда. А на внутренней стороне перил моего дома кто-то оставил масло для устройства, которым меня можно было вытащить из жизни, как папку из шкафа.

Громов оказался рядом, но не касался.

- Дыши.

- Я уже говорила, не учите меня пользоваться лёгкими.

- Сейчас можно.

Я хотела ответить, но вместо этого действительно вдохнула. Потом ещё раз. Его присутствие рядом раздражало и одновременно удерживало. Как поручень на лестнице: можно злиться на то, что он холодный и неудобный, но если под ногами качается, всё равно хватаешься.

- Кто мог это сделать? - спросила я.

- Тот, у кого есть доступ к старым контурам и кто знал твой адрес.

- Мой адрес есть в личном деле Бюро.

- Да.

- То есть круг подозреваемых - все, у кого в Бюро есть доступ к личным делам?

- Начнём с тех, кто отправил тебя ко мне.

Маргарита Павловна. Снова её лицо. Снова фраза «не геройствуй». Я пыталась вспомнить, было ли в её поведении утром что-то странное. Да всё было странное. Но у нас работа такая, что странное давно стало канцелярским фоном.

- Она не могла, - сказала я, но прозвучало неубедительно.

- Почему?

- Потому что… не знаю. Она вредная, сухая, ужасная, может заставить человека плакать над неправильно заполненным актом, но это не значит, что она похищает сотрудников.

- Не значит.

- Вот.

- И не исключает.

Ненавижу логику, когда она не на моей стороне.

Мы поднялись выше. На пятом этаже браслет вдруг коротко мигнул. Не красным, как в изоляторе, а тускло-жёлтым. Громов остановился и посмотрел вверх. Моя дверь была этажом выше. Сотрудники сопровождения поднялись первыми, проверили площадку, потом один из них наклонился к замку моей квартиры.

- Следы вскрытия, - сказал он.

Меня будто ударили.

- Что?

Орлов придержал меня за плечо, потому что я дёрнулась вперёд.

- Стоять.

- Это моя дверь!

- Именно поэтому стоять.

Громов подошёл к двери и наклонился. Ноздри чуть дрогнули. Взгляд стал совсем чёрным.

- Были внутри.

- Барсик, - сказала я и попыталась вырваться.

Орлов удержал. Не грубо, но крепко.

- Светлова.

- Отпустите! Там мой кот!

Громов посмотрел на меня через плечо.

- Я найду.

- Вы не знаете, как он выглядит!

- Пахнет тобой.

Это было настолько невыносимо, что я даже не успела смутиться. Только кивнула, потому что в горле встал ком. Он взял у меня ключи. На этот раз я не спорила. Дверь открыли медленно, без звука. Первый вошёл сотрудник сопровождения, за ним Громов, потом второй. Я стояла на площадке, сжимая перила так, что заболели пальцы. Браслет мигал жёлтым, потому что Громов ушёл дальше в квартиру, но расстояние ещё терпело. В груди тянуло. Не больно. Предупреждающе.

Секунды тянулись мерзко долго.

Внутри было тихо.

Слишком тихо.

Потом из квартиры донёсся низкий голос Громова:

- Чисто. Кот жив.

У меня подкосились ноги. Орлов опять удержал меня.

- Жив, - повторила я.

- Жив.

- Пустите.

Орлов подождал подтверждающего жеста от сотрудника у двери и только потом отпустил. Я вошла в квартиру почти бегом. И остановилась на пороге.

Моя квартира была перевёрнута.

Не полностью разгромлена, нет. Не так, как в кино, где вещи летят по комнате, ящики выдернуты, подушки распороты, а на стене кровью написано «мы рядом». Всё было гораздо хуже, потому что аккуратнее. Шкафы открыты. Папки с документами на полу. Книги сняты с полки и сложены стопками. Ящик письменного стола выдвинут, но не перевёрнут. Ноутбук на месте. Телевизор на месте. Деньги из кружки у зеркала - тоже на месте. Искали не ценности. Искали что-то конкретное.

Барсик сидел на верхней кухонной полке, куда обычно не залезал даже под страхом пылесоса, и смотрел на всех глазами оскорблённого императора. Серый, толстый, с белой грудкой и выражением вечного недовольства. Увидев меня, он издал хриплый звук, в котором одновременно были обвинение, жалоба и требование немедленной компенсации паштетом.

- Барсик! - Я бросилась к нему.

Он не спустился. Конечно. Сначала надо было показать, как сильно он страдал. Я подставила стул, сняла его с полки, прижала к себе. Он упёрся лапами мне в плечо, сделал вид, что сопротивляется, потом всё-таки уткнулся мордой в шею и загудел как маленький трактор. И вот тут меня почти накрыло. Не в изоляторе, не при открытой камере, не когда я узнала про отцовский ключ. А здесь. В собственной кухне, среди открытых шкафов, с котом на руках. Потому что до этого всё происходило в чужих стенах, в мире Бюро, Громова, печатей и протоколов. А теперь чужие руки пришли ко мне домой. Туда, где я оставляла кружку в раковине, ругалась с котом и думала, что хотя бы здесь всё моё.

Громов стоял у входа в кухню и не заходил дальше. Слишком большой для моей маленькой кухни. Слишком чужой для неё. Но сейчас он почему-то выглядел менее чужим, чем следы тех, кто рылся в моих вещах.

- Что они искали? - спросила я глухо.

Сотрудник сопровождения вышел из комнаты.

- Техника не тронута. Деньги на месте. Проверяли документы, книги, личные вещи. Следов установки взрывных устройств нет. Магических меток пока не выявлено, но нужен полный скан.

- Они искали что-то от отца, - сказал Громов.

Я подняла на него глаза.

- Почему?

- Запрос шёл его ключом. Адрес взяли из твоего дела. Здесь искали то, что могло остаться у тебя.

- Но у меня ничего нет.

- Ты уверена?

- У меня от отца осталась старая фотография, несколько книг и куртка, которую мама хотела выбросить десять лет назад.

- Где книги?

Я медленно посмотрела в сторону комнаты.

- На полке.

Мы прошли туда. Вернее, я прошла, всё ещё держа Барсика, а Громов вошёл следом, пригнувшись в дверном проёме так, будто моя квартира была построена для людей, а не для ходячих гор. Комната выглядела как место, где аккуратный вор пытался оставаться вежливым. Книги с нижней полки были сняты. Старые папки раскрыты. Коробка с фотографиями стояла на полу. Я присела рядом, всё ещё чувствуя, как Барсик нервно впивается когтями в мою кофту.

- Вот, - сказала я, указывая на стопку. - Это отцовские. Технические справочники, пара книг по старым контурам, какая-то скучная ерунда про межвидовые соглашения. Я их почти не открывала.

Громов опустился на корточки. Даже так он выглядел огромным. Взял одну книгу, пролистал, потом вторую. Его пальцы двигались осторожно, неожиданно аккуратно для таких рук. Он не рвал страницы, не хватал грубо, а будто уважал старые вещи просто потому, что они могли что-то помнить.

- Эту смотрели, - сказал он, беря книгу в тёмно-синей обложке.

- Как вы поняли?

- Пыль на срезе нарушена. Страницы листали недавно.

- Может, я.

Он посмотрел на меня.

- Ты читала «Преемственность родовых ограничителей в постстайном праве»?

- Ладно. Не я.

Он открыл книгу примерно в середине. Между страницами ничего не было. Потом пролистал к концу. На внутренней стороне обложки под углом виднелась тонкая царапина.

Громов провёл по ней пальцем.

- Здесь был вкладыш.

- Какой?

- Тонкий. Возможно, карта. Или ключевая пластина.

- Его забрали?

- Да.

Я села на пол прямо среди книг. Барсик тяжело перелез мне на колени, всё ещё бурча. В голове было пусто. Отец оставил что-то в книге, которую я годами таскала с квартиры на квартиру и ни разу толком не открыла. Кто-то знал. Кто-то пришёл и забрал. А я даже не понимала, что потеряла.

- Я идиотка, - сказала я.

Громов поднял взгляд.

- Нет.

- Да. У меня это лежало дома, а я даже не знала.

- Именно поэтому оно и лежало.

- Что?

- Если бы ты знала, тебя бы нашли раньше.

Я посмотрела на него. Хотела возразить, но не смогла. Барсик потёрся головой о мою руку. Я автоматически погладила его по спине.

- Вы думаете, отец специально спрятал это у меня?

- Думаю, он спрятал так, чтобы никто не подумал искать у ребёнка.

- Я уже не ребёнок.

- Тогда была.

Слова были простые, но больные. Тогда была. Тогда я действительно была ребёнком, которому никто ничего не объяснил. Только взрослые лица, закрытые двери, мамино «не спрашивай», отцовские книги в коробке, ощущение, что тебя не посвятили не потому, что берегли, а потому что ты не имела значения. И вот теперь оказалось, что, может быть, берегли. Или использовали как тайник. Или и то и другое. Прекрасная семейная традиция: любить так, чтобы потом человек разбирался с последствиями через десять лет в компании альфы-рецидивиста.

- Надо уходить, - сказал Орлов из дверей.

Я подняла голову.

- Что?

- Квартира скомпрометирована. Здесь нельзя оставаться.

- Но комиссия сказала…

- Комиссия не знала про взлом, - ответил он. - Сейчас будет служебная квартира.

Громов не согласился сразу.

- Нет.

Орлов посмотрел на него устало.

- Опять?

- Служебная квартира под контролем Бюро. Если ключ Светлова активен в системе, нас там будут ждать.

- А здесь уже были.

- Поэтому не здесь и не служебная.

- Куда?

Громов посмотрел на меня.

- Есть место.

- У вас? - спросила я.

- Да.

- У вас есть место? После трёх лет в изоляторе?

- Не квартира. Старый дом стаи. Его нет в документах Бюро.

Орлов покачал головой.

- Это невозможно согласовать.

- Тогда не согласовывай.

- Громов.

- Лейтенант, - сказал он тихо, - в её квартире уже были. В изоляторе её пытались считать через ключ отца. Служебный адрес дадут те же люди, у которых был её личный адрес. Хочешь вести её туда?

Орлов молчал. Я видела, как он борется с протоколом. Протокол у него был в крови, в форме, в привычке стоять прямо. Но реальность сегодня с протоколом обращалась примерно так же, как Барсик с новой когтеточкой: посмотрела, понюхала и демонстративно ободрала диван.

- Инесса Марковна должна решить, - сказал он наконец.

- Пусть решает быстро, - ответил Громов.

Я поднялась с пола, прижимая Барсика к себе.

- Подождите. Я никуда не поеду в какой-то старый дом стаи, который «не в документах Бюро». Это звучит как начало истории, где героиню находят в лесу через три серии.

- Здесь ты не останешься, - сказал Громов.

- Вы опять решаете за меня.

- Да.

- Смело признаёте.

- Сейчас да.

- А моё мнение?

- Скажешь по дороге.

- Я не поеду!

Браслет на моей руке мигнул жёлтым, потому что Громов вышел к коридору, а я осталась в комнате. Он остановился. Повернулся. Посмотрел не зло, не насмешливо, а так, что мне стало ещё хуже.

- Лиза, у тебя пять минут собрать вещи. Потом мы уходим.

- Вы не имеете права мной командовать.

- Имею возможность.

- Это не одно и то же.

- Знаю.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

- Вы просто невыносимый диктатор с бородой.

- Собирай вещи.

- Я сказала…

- Пять минут.

- Елизавета Андреевна, - вмешался Орлов, и по его голосу я поняла, что он принял решение раньше, чем сам успел его согласовать с совестью. - Соберите документы, лекарства, зарядку, корм для кота. Остальное потом.

- Кот едет со мной?

Барсик, будто понял, возмущённо мявкнул.

- Да, - сказал Громов.

- А вас кто спросил?

- Барсик важен.

Я уставилась на него. И опять - совершенно серьёзно. Вот просто огромный альфа, бывший глава стаи, подозреваемый убийца, человек с красным уровнем риска, стоит посреди моей разгромленной комнаты и заявляет, что мой толстый обиженный кот важен. Ну как с таким спорить? Точнее, спорить можно. Но уже немного по-другому.

- Он вас всё равно возненавидит, - сказала я.

- Переживу.

- Он будет орать всю дорогу.

- Я тоже могу.

- Не сомневаюсь.

Я сунула Барсика Орлову. Орлов не был готов. Барсик тоже. Они посмотрели друг на друга как два существа, которых жизнь неожиданно связала без всякого родового контура.

- Держите, - сказала я. - Только осторожно. Он нервный.

- Я вижу, - сказал Орлов, удерживая кота под передние лапы, как бомбу.

Барсик издал звук, похожий на проклятие.

Я схватила спортивную сумку и начала бросать туда вещи. Паспорт. Документы. Зарядка. Ноутбук. Кошелёк. Корм Барсика. Пара футболок. Джинсы. Нижнее бельё - я запихнула его особенно быстро, потому что Громов стоял у двери и, конечно, не смотрел, но само его присутствие превращало сбор трусов в драму о нарушении личной границы. Косметичка. Лекарства. Отцовская фотография из коробки. Три оставшиеся книги с полки. Синюю книгу с пустым следом от вкладыша я тоже взяла, хотя понятия не имела зачем. Может, потому что теперь она была не книгой, а дырой в прошлом.

На кухне я насыпала корм в контейнер, схватила переноску. Барсик, увидев её, понял, что день стал хуже, чем он думал, и попытался превратиться в жидкость. Орлов героически удерживал его, пока мы вдвоём запихивали кота внутрь. В процессе Барсик оцарапал мне рукав, Орлову - палец, а Громову, который подошёл помочь, просто посмотрел в глаза и зашипел так, будто встретил древнего врага своего рода.

Громов посмотрел на кота.

- Характер есть.

- Не льстите ему, - сказала я. - Он и так считает себя хозяином квартиры.

- Был хозяином.

Я замерла с переноской в руке.

- Что значит был?

Громов обвёл взглядом комнату.

- Теперь квартира небезопасна.

Меня снова кольнуло. Не браслетом. Внутри. Я посмотрела на открытые шкафы, книги на полу, перекошенный коврик, кружку в раковине, дешёвый магнит на холодильнике, который я купила в отпуске, когда ещё думала, что жизнь может быть простой. Небезопасна. Одно слово, и дом перестал быть домом.

- Я вернусь, - сказала я.

- Вернёшься.

Он ответил слишком уверенно. И я вдруг поняла, что он сказал это не потому, что знает. А потому, что обещает. Очень странное обещание от человека, которого я всё ещё почти не знала.

Орлов тем временем вышел на связь с Инессой Марковной. Разговор был коротким, резким и, судя по его лицу, неприятным. Он слушал, изредка отвечал «да», «понял», «подтверждаю», «ответственность беру». После последней фразы я посмотрела на него внимательнее.

- Что вы берёте? - спросила я.

Он убрал рацию.

- Временно отклоняемся от утверждённого маршрута.

- То есть едем в незаконный старый дом стаи?

- Не незаконный. Несогласованный.

- О, тогда совсем другое дело. Прямо легче.

- Инесса Марковна дала условное разрешение. Сопровождение идёт за нами. Адрес Громов передаст только ей по закрытому каналу.

- А Виктор Сергеевич?

- Не уведомляется до прибытия.

Громов коротко кивнул.

- Умная женщина.

- Она потом нас всех убьёт, - сказал Орлов.

- Живыми.

- Не уверен.

Мы выходили из квартиры быстро. Один сотрудник сопровождения остался ставить временную пломбу и скрытую метку на дверь. Я не спрашивала зачем. Сил уже не было. Переноску с Барсиком нёс Орлов, потому что я тащила сумку, а Громов взял вторую - ту, куда я запихнула книги. Он сделал это без вопроса. Просто поднял и пошёл. Я хотела возмутиться из принципа, но сумка была тяжёлая, а принцип после сегодняшнего дня немного устал.

На площадке мы столкнулись с Валентиной Степановной.

Она стояла у своей двери в халате с сиреневыми цветами, тапочках и выражении человека, который готов умереть, но узнать правду. За её спиной маячила ещё одна соседка. Конечно. Новости в нашем подъезде распространялись быстрее магических контуров.

- Лизонька, - сказала Валентина Степановна, глядя то на меня, то на Громова, то на Орлова с переноской, из которой Барсик орал как жертва инквизиции. - У вас всё хорошо?

Я посмотрела на Громова. На Орлова. На сотрудников сопровождения. На свою сумку. На браслет. На кота. На дверь разгромленной квартиры.

- Да, - сказала я. - Небольшая проверка.

- Газовая?

Громов медленно повернул к ней голову. Валентина Степановна сглотнула.

- Межвидовая, - сказала я.

- А-а, - протянула она, хотя, конечно, ничего не поняла. - Ну вы… заходите, если что.

Это было настолько по-человечески, что я чуть не расплакалась. Серьёзно. Женщина, которая часами следит за двором, ругается из-за шума, вызывает сантехника на соседей и знает, кто кому что должен, вдруг предложила зайти, если что. Потому что увидела моё лицо. Не магическую связь. Не Громова. Не охрану. Моё лицо.

- Спасибо, Валентина Степановна, - сказала я.

Громов задержался на секунду.

- Закройте дверь на цепочку, - сказал он ей.

- Что?

- И никого не впускайте сегодня. Даже если скажут, что из Бюро.

Она побледнела.

- А вы кто?

- Проблема, - сказал он.

- Большая, - добавила я.

Валентина Степановна медленно закрыла дверь. Цепочка звякнула почти сразу.

- Довольны? - спросила я.

- Да.

- Вы напугали пенсионерку.

- Зато она закроет дверь.

- У вас потрясающие социальные навыки.

- Работают.

- В смысле «все выжили - значит, разговор успешен»?

- Да.

Спускались мы по лестнице. У квартиры на третьем этаже Громов снова остановился, проверил перила, потом кивнул Орлову. Тот забрал маленький образец масла в герметичный пакет. Я старалась не смотреть. Слишком неприятно было понимать, что в моём подъезде остались следы чужого плана похищения. Ещё неприятнее - что этот план мог сработать, если бы я вернулась одна. Пришла бы с работы, поднялась по лестнице, ворчала бы на лифт, думала бы о корме, открыла бы дверь - и всё. Жизнь закончилась бы не взрывом, не драмой, не героической сценой, а тихим щелчком чужого устройства где-то между третьим и четвёртым этажом.

Во дворе нас ждали машины. И ещё люди. Слишком много людей для обычного двора. Местные уже начали выглядывать из окон. Сосед с пятого этажа докуривал третью сигарету подряд, делая вид, что просто любит свежий воздух. Подростки на лавочке исчезли. Умные дети. Громов передал сумку в багажник, но синюю книгу оставил у себя. Я заметила.

- Почему вы её не положили?

- Посмотрю по дороге.

- Не потеряйте.

- Не потеряю.

- И не сгрызите.

- Стены невкусные. Книги не пробовал.

- Не начинайте.

Барсика поставили на заднее сиденье между мной и дверью, но он орал так, что Орлов на переднем сиденье выглядел всё более несчастным. Громов сел рядом со мной, как и раньше, но теперь в машине было ещё меньше пространства из-за сумки у моих ног и переноски. Барсик увидел его через решётку, округлил глаза и издал низкое утробное «мррроу», в котором было всё: ненависть, подозрение, классовая борьба.

- Он тебя защищает, - сказал Громов.

- Он защищает своё право на диван.

- Это тоже важно.

Машина тронулась. На этот раз маршрут был не к служебной квартире и не обратно в изолятор. Громов назвал адрес Орлову тихо, потом добавил несколько ориентиров. Орлов передал координаты по закрытому каналу Инессе Марковне. Я услышала только район - старая промзона у реки, дальше частный сектор и заброшенные склады. Очень романтично. Всегда мечтала после тяжёлого рабочего дня поехать в место, которое звучит как идеальная локация для криминальных разборок.

- Старый дом стаи находится в промзоне? - спросила я.

- Рядом.

- Почему не в лесу? Я думала, у оборотней всё в лесу. Луна, деревья, вот это всё.

- Стаям тоже надо платить налоги.

Я уставилась на него.

- Вы сейчас пошутили?

- Да.

- Ужасно.

- Давно не практиковался.

- Видно.

Он открыл синюю книгу. Листал медленно, внимательно. Я старалась не мешать, но любопытство жгло сильнее страха.

- Что ищете?

- Следы.

- В смысле отпечатки?

- И их тоже.

- Вы умеете искать отпечатки?

- Нет. Но умею понимать, что пытались спрятать.

- И что пытались?

Он провёл пальцем по внутренней стороне обложки.

- Вкладыш был не просто спрятан. Он был частью обложки. Тонкая пластина, возможно, с записанным контурным ключом. Её вытащили аккуратно, значит, знали, что искать.

- А если это был ключ отца?

- Тогда тот, кто забрал, теперь имеет больше, чем старый доступ к системе.

- Что может быть на такой пластине?

- Карта, список, доказательство, привязка к хранилищу. Или способ открыть что-то ещё.

Я откинулась на сиденье.

- У моего отца могла быть тайная пластина в скучной книге по родовому праву.

- Да.

- А он не мог просто оставить мне письмо? Знаете, обычное такое: «Дорогая Лиза, если ты это читаешь, значит, вокруг опять всё плохо».

- Письмо проще найти.

- Зато его проще понять.

Громов закрыл книгу.

- Твой отец был не простым человеком.

- Все так говорят о пропавших. Сразу они становятся сложными, загадочными, смотрящими туда, куда остальные не хотели. А до этого он был человеком, который забывал купить хлеб и обещал научить меня ездить на велосипеде без рук, но так и не научил.

Я не собиралась говорить это вслух. Слова выскочили сами. В машине стало тише, даже Барсик на секунду перестал орать, будто уважал драматическую паузу. Громов не стал сразу отвечать. И за это я была ему почти благодарна.

- Он говорил о тебе, - сказал он после долгой паузы.

Я повернула голову.

- Что?

- Один раз. Перед той встречей, на которую не пришёл.

- Что говорил?

Громов смотрел на книгу в руках.

- Что у него есть дочь. Упрямая. Смешная. Злая, когда боится. И что если всё сорвётся, она его возненавидит.

Я почувствовала, как горло сжалось.

- Он так сказал?

- Да.

- А вы что ответили?

- Что дети обычно ненавидят родителей не за то, что те исчезают. А за то, что не объясняют почему.

Я смотрела на него и не знала, что делать с этим знанием. Оно было слишком личным. Слишком поздним. Отец думал обо мне. Отец знал, что я буду злиться. Отец, возможно, что-то оставил. И исчез не так, как мне рассказывали. Всё, на чём стояло моё прошлое, начинало медленно поворачиваться другой стороной, и я не была уверена, что хочу её видеть.

- Вы тоже исчезли для своей стаи, - сказала я тихо.

Громов поднял глаза.

- Меня посадили.

- Для них всё равно исчезли.

- Да.

- Они вас возненавидели?

Он посмотрел в окно.

- Кто-то. Кто-то ждал. Кто-то сделал вид, что ждал.

- А Милена?

Имя вылетело раньше, чем я успела остановиться. Я знала его из скелета слухов и обрывков дела? Нет, стоп. В этой версии Лиза в книге ещё не должна знать Милену? В первой главе фото не было, во второй Милена не появлялась, имя не звучало. Значит, нельзя. Надо исправить в тексте? I already wrote "А Милена?" This is inconsistency. Need final avoid. Replace with "А те, кто был ближе всех?" in final. Continue mental adjust. Ensure final no "Милена".)

- А те, кто был ближе всех? - спросила я.

Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго.

- Ближе всех предают тише.

От этого ответа мне стало холоднее, чем хотелось. Я отвернулась к окну. Город постепенно сменялся старыми кварталами, потом складами, потом дорогой вдоль реки. Небо темнело, хотя до вечера было ещё далеко. Просто майский день решил окончательно испортиться и набрал в облака серой воды. Впереди, за ржавыми заборами, виднелись старые кирпичные корпуса, трубы, полуразрушенные ангары. Место выглядело так, будто здесь прятались либо преступники, либо подростки, либо будущие проблемы. В нашем случае, видимо, всё сразу.

- Почти приехали, - сказал Громов.

- Вы жили здесь?

- Иногда.

- Очень уютно.

- Дом лучше, чем район.

- С учётом района это несложно.

Машина свернула с основной дороги на узкий проезд между складом и старой кирпичной стеной. Покрытие стало хуже, нас затрясло. Барсик возобновил ораторскую деятельность. Орлов тихо сообщил что-то по связи. Машина сопровождения держалась позади. Мы проехали мимо ржавых ворот, потом ещё одних, потом остановились перед высоким глухим забором из тёмного металла. Забор выглядел старым, но крепким. На первый взгляд обычным. На второй - слишком обычным для места, которое не числится в документах Бюро.

Громов вышел первым. Я почувствовала, как браслет предупреждающе мигнул, и поспешно выбралась следом. Холодный ветер с реки ударил в лицо. Здесь пахло водой, ржавчиной, мокрым кирпичом и чем-то ещё. Не лесом. Не домом. Скорее старой силой, которая давно не показывалась на людях, но никуда не ушла.

Громов подошёл к воротам и положил ладонь на металл. Ничего не произошло. Потом он произнёс несколько слов на языке, которого я не знала. Низко, почти беззвучно. Металл под его рукой дрогнул. Где-то внутри щёлкнул замок.

- Родовой контур? - спросила я.

- Старый.

- Он меня не съест?

- Нет.

- Уверены?

- Пока ты со мной - да.

- Не самая успокаивающая формулировка.

Ворота открылись внутрь. За ними оказался двор. Не огромный, но просторный, закрытый со всех сторон стенами и заросшими деревьями. В глубине стоял дом. Двухэтажный, кирпичный, старый, с тёмной крышей и узкими окнами. Не роскошный особняк, не бандитская вилла, не логово в стиле «альфа любит кожу и камин». Скорее старый городской дом, переживший несколько эпох, смену хозяев, войны, ремонты и, судя по атмосфере, немало плохих решений. Но в нём было что-то крепкое. Он не выглядел заброшенным. Он ждал.

Я поняла это и тут же разозлилась на себя за пафос.

- Ну конечно, - сказала я. - Тайный дом стаи. Очень скромно. Не хватает только таблички «Добро пожаловать, гаранты и похищенные младшие специалисты».

- Табличку сняли, - сказал Громов.

- Опять шутите?

- Пытаюсь.

- Пока счёт два из десяти.

- Расту.

Орлов вышел из машины с переноской Барсика. Кот притих. Не потому, что успокоился. Скорее понял, что попал на территорию более крупного хищника, и решил временно пересмотреть стратегию.

Как только мы вошли во двор, браслет на моей руке стал белым и перестал мигать. В груди стало легче. Громов заметил.

- Контур принимает тебя.

- Я очень рада. Всегда мечтала, чтобы меня принимал дом криминальной стаи.

- Бывшей.

- Бывшая стая или бывшая криминальная?

Он не ответил.

- Понятно. Вопрос сложный.

Сотрудники сопровождения остались у ворот, проверяя периметр. Орлов пошёл с нами внутрь. Громов открыл дверь дома старым ключом, который достал из-под металлической пластины в косяке. Я решила не спрашивать, как ключ три года пролежал там и его никто не нашёл. В этом дне уже было слишком много тайников.

Внутри пахло пылью, деревом, холодным камином и чем-то горьковато-травяным. Прихожая была просторная, с тёмным деревянным полом, вешалкой, старым зеркалом, лестницей на второй этаж. Электричество работало: Громов щёлкнул выключателем, и под потолком зажглись тёплые лампы. Дом сразу стал менее мрачным и более странным. Не жилым в обычном смысле, но не пустым. На стене висели старые фотографии в рамках, но так высоко и в таком полумраке, что лиц я не разглядела. В гостиной стоял большой стол, кожаный диван, книжный шкаф, камин. На подоконнике - сухие листья. На полу - царапины. Глубокие. Не мебельные.

Я посмотрела на них.

- Не спрашивай, - сказал Громов.

- Уже поздно. Я глазами спросила.

- Старый спор.

- На когтях?

- Частично.

- Весёлая у вас была семья.

Он прошёл в гостиную, остановился у камина. На секунду его лицо изменилось. Не сильно, но я заметила. Для него это место было не просто укрытием. Здесь что-то осталось. Неуютное, тяжёлое, но своё.

- Давно вы здесь не были? - спросила я.

- Три года.

- Глупый вопрос, да?

- Нет.

Он провёл пальцами по спинке кресла. На коже осталась пыль.

- Последний раз я уходил отсюда на встречу с твоим отцом.

Я замерла.

Вот так просто. Дом, пыль, старый камин, царапины на полу - и вдруг прошлое вошло в комнату вместе с нами. Я поставила сумку на пол.

- На ту самую?

- Да.

- И он не пришёл?

- Нет.

- А потом вас арестовали?

- Через день.

Я медленно обвела взглядом гостиную.

- Значит, всё началось здесь?

Громов посмотрел на меня.

- Не всё. Но важная часть.

Барсик в переноске тихо мявкнул. Орлов поставил его у стены.

- Мне нужно отчитаться Инессе Марковне и проверить связь, - сказал он. - Вы двое остаётесь здесь. Не расходитесь по дому. Не открывайте двери без меня. Не трогайте старые контуры.

- Я даже не знаю, как они выглядят, - сказала я.

- Поэтому особенно не трогайте.

Громов кивнул. Орлов вышел в прихожую, оставив нас вдвоём в гостиной. Ну, почти вдвоём. Барсик тоже был, но по выражению морды он уже составлял отдельную политическую оппозицию.

Я присела перед переноской и открыла дверцу. Кот вышел не сразу. Сначала высунул нос, понюхал воздух, посмотрел на Громова с отвращением, потом медленно выбрался и пошёл вдоль стены, низко пригнувшись. Через несколько шагов остановился, поднял хвост и неожиданно потёрся о ножку стола.

- Предатель, - сказала я.

- Дом ему нравится, - заметил Громов.

- Он просто ищет, где устроить переворот.

- Пусть. Здесь давно не было хозяина.

Я посмотрела на него.

- А вы?

Он стоял у камина, высокий, тёмный, чужой и почему-то слишком подходящий этому дому.

- Я не хозяин, - сказал он. - Пока.

Последнее слово прозвучало тихо, но тяжело. Пока. Как будто три года камеры не забрали у него права, а только отложили момент возвращения. Я вдруг поняла, что для кого-то он всё ещё альфа. Не бывший. Не объект. Не заключённый. Альфа, который вернулся в старый дом через чёрный ход собственной судьбы, с человеческой женщиной на привязи контура и её котом в качестве свидетеля.

- Роман, - сказала я.

Он посмотрел на меня. На этот раз не поправил.

- Что?

- Если мой отец оставил что-то у меня, а это забрали… что теперь будет?

Громов медленно подошёл к книжному шкафу. Открыл нижний ящик, достал оттуда старую металлическую коробку. Поставил на стол. На крышке была эмблема: волчья голова в круге. Не красивая. Простая. Резкая.

- Теперь мы попробуем понять, что именно забрали, - сказал он.

- Из вашей коробки?

- Из того, что осталось у меня.

Он открыл коробку. Внутри лежали бумаги, несколько старых ключей, металлический жетон и фотография. Громов взял её и протянул мне.

На фотографии были трое мужчин. Один - моложе, с короткой бородой, но уже узнаваемый Громов. Второй - незнакомый седой мужчина с жёстким взглядом. А третий…

Я села на край стола.

Отец.

Моложе, чем в моей памяти последних лет. Усталый, худой, в тёмном пальто. Он стоял рядом с Громовым, и на лице его было то выражение, которое я видела в детстве, когда он проверял мои школьные задачи: сосредоточенное, упрямое, чуть насмешливое. Живое.

- Это когда? - спросила я, и голос дрогнул.

- За неделю до ареста.

- Он правда был с вами.

- Да.

- А мне говорили…

Я не договорила. Не смогла. Слишком много лжи в один день. Слишком много чужих решений о том, что мне можно знать.

Громов сел напротив. Не близко. Но в пределах белого света браслета.

- Лиза, твой отец нашёл схему. Кто-то подделывал парные связи между оборотнями. Не просто ради браков. Ради власти. Через такую связь можно влиять на решения, ослаблять альф, ломать наследование, запускать войны между стаями. Он хотел передать мне доказательство. Возможно, ту самую пластину.

- А теперь её забрали.

- Да.

- И кто-то использовал его ключ.

- Да.

- Значит, либо он жив, либо кто-то держит то, что осталось от него.

Громов ничего не сказал.

Мне не нужен был ответ. Я сама его услышала.

Я посмотрела на фотографию. Отец смотрел не в камеру, а чуть в сторону, будто в последний момент заметил что-то важное. Или кого-то.

- Я хочу найти его, - сказала я.

- Знаю.

- Нет, не знаете. Я не просто хочу узнать правду для красивой сцены. Я хочу найти его. Живого, мёртвого, предавшего, спрятанного, какого угодно. Я хочу, чтобы хоть один человек в этой истории наконец сказал мне правду в лицо.

Громов смотрел на меня долго. Потом кивнул.

- Тогда начнём с тех, кто знал про пластину.

- Вы знаете кто?

- Возможно.

- Кто?

Ответить он не успел.

Где-то наверху скрипнула доска.

Мы оба замерли.

Барсик, который уже исследовал угол у дивана, вдруг раздулся вдвое, выгнул спину и зашипел на лестницу.

Орлов был снаружи.

Сотрудники - у ворот.

Мы вошли в дом меньше десяти минут назад.

Громов поднялся бесшумно. Так бесшумно, что мне стало страшнее, чем если бы он рванулся с рыком. Он приложил палец к губам. В другой руке у него уже был нож. Откуда взял - я не увидела. И, если честно, не хотела знать, сколько ещё предметов он может достать из воздуха при необходимости.

Я взяла Барсика на руки. Кот не сопротивлялся. Плохой знак. Очень плохой.

Наверху снова скрипнуло.

Потом тихий, почти детский смех прокатился по лестнице.

У меня похолодели пальцы.

Громов медленно повернул голову ко мне. В его глазах не было страха. Только узнавание.

- Что это? - прошептала я.

Он ответил не сразу.

А когда ответил, голос у него был таким низким, что слова почти утонули в тишине старого дома.

- Ошибка в протоколе. Они нашли нас быстрее, чем должны были.