На следующее утро после завтрака, коротко переговорив с Андреем и Ерёмой, я подъехал к лагерю горского полка.

Полк был построен буквой «П». Михаил доложился, и мы пошли вдоль строя. Азамат, улыбаясь во весь рот, с гордостью стоял перед своей сотней. Бойцы черкесской сотни не выглядели так пёстро по сравнению с другими. Форма полка была произвольной: тёмная черкеска и светлый бешмет. Но не у всех была такая, особенно в татарской сотне.

— Здравствуй, Азамат, — остановился я перед ним.

— Здравия желаю, командир! — он чётко отдал честь и пожал протянутую руку.

Следом стояли аварцы, чеченцы и ингуши. Я пристально посмотрел на Зелимхана. В ответ — спокойствие и доброжелательность.

— Здравствуй, Зелимхан!

После некоторой заминки Зелимхан пожал протянутую руку.

Во главе татарской сотни стоял бравый сотник в чёрной черкеске и сером бешмете. Было видно, что ткань дорогая, а шашка с кинжалом — работы хорошего мастера.

— Сотник Ульмас Дербиев, — представил его Михаил.

— Как служится в полку, сотник?

— Всем доволен, ваше высокопревосходительство!

— Оружие получили?

— Так точно. Тридцать ружей в сотне, пистолеты нового образца — почти у всех.

После построения каждая сотня продемонстрировала какой-либо элемент конного строя и маневрирования. В пешем строю сразу бросалась в глаза некоторая медлительность, хотя перестроения выполнялись чётко. Сказывалось то, что многие плохо говорили и понимали русскую речь. Но, со слов Якубова, все усиленно изучали русский язык.

— Есаул, вы ведь окончили военное училище?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Вот и обучите своих бойцов грамоте.

— Пытаемся… Ваше…

— Есаул, «сиятельства» достаточно.

— Слушаюсь, ваше сиятельство. Пытаемся обучать, но пока туго.

— В бою это создаст трудности. — Заметил я.

— Пока сотники командуют на своих языках.

— Делайте что хотите, есаул, но команды должны быть на русском языке, — негромко произнёс я, глядя на Якубова.

Поблагодарил бойцов за достигнутые успехи.

По дороге в штаб полка высказался о своих впечатлениях:

— Благодарю вас, господа офицеры. Работа проделана огромная. На пустом месте создать полк и обучить до такого уровня — дорогого стоит. Не сомневаюсь в храбрости ваших бойцов. Но одной храбрости мало. Умение действовать в строю и чёткое выполнение команд — вот залог успеха. Личная храбрость и удаль стоят на последнем месте. Десяток в команде выстоит против сотни ухарей. В остальном я вполне доволен. Помните: вы — иррегулярная часть. Вами командуют князь Долгорукий и я. Сдерживайте ваших бойцов от необдуманных поступков. Зная их горячий нрав, опасаюсь возникновения неприятных ситуаций вследствие незнания особенностей общения в военной среде. Нет необходимости в плотном контакте со всеми военнослужащими, которые окажутся в вашем окружении. Проследите за трофеями в походе. Никакого грабежа местного населения. Узнаю — накажу самым серьёзным образом. Только взятое в бою, да и то с оглядкой.

Я познакомился и осмотрел батальон горных егерей. Они заметно отличались от обычных егерей. Сразу бросалась в глаза более свободная форма, необычные кепи — как у немецких альпийских егерей, ранцы, как у пластунов, и короткие тесаки. Мангер, довольный передачей им двухсот ружей, сдержанно поблагодарил меня.

— Благодарю вас, Пётр Алексеевич. Теперь огневая мощь стала куда выше. Боевая подготовка батальона на высоком уровне. Конечно, по армейским меркам. Не сомневайтесь, не подведём.

— Да я не сомневаюсь в вас. Единственно прошу помнить: вы в составе Кавказского отряда. Никаких посторонних приказов.

— Я понял вас, ваше сиятельство. А возможно такое, как перевод моего батальона приказом светлейшего князя Паскевича?

— Возможно, Геннадий Карлович, но только после согласования со мной.

Мангер кивнул, давая понять, что принял к сведению.

Вечером в штаб Андрея прибыл войсковой старшина Дорожный.

— Здорово вечеряли, ваше сиятельство! — весело поздоровался он.

— Слава богу, Василий Иванович. — Мы обнялись. — Александр Николаевич велел кланяться. Расстроился, конечно, что атаман не разрешил ему идти в поход. Надеялся заслужить орден и уйти со службы, да не сложилось. Высоко ходишь, Пётр Алексеевич. Атаман с почтением о тебе говорит. Куда там до тебя нашему начальству, а я вот так запросто с тобой. — Вздохнул Дорожный.

— Никак, до сих пор завидуешь, Василий Иванович? — рассмеялся я.

— Боже упаси от такого счастья! Чуть что не так — и не сносить головы. Мне и войсковым старшиной хватает. К пенсиону, глядишь, полковника выслужу.

— Ну, Бог в помощь тебе, Василий Иванович. Что у тебя с полком?

— Да всё ладно, Пётр Алексеевич. Казачки проверенные, знающие — не подведут.

— Ну и ладно. Завтра выступаем. В голове пойдёшь.

— Добро, командир.

Пятого июня прибыли под Варшаву. Не задерживаясь, поспешил в ставку — необходимо было представиться светлейшему князю Паскевичу.

Я отправился в главную квартиру, где временно размещался светлейший князь Варшавский, Паскевич-Эриванский. Он ожидал прибытия всех частей, назначенных в армию для усмирения венгерского мятежа.

Меня провели в просторную комнату с большим столом, заваленным картами. Фельдмаршал стоял у окна, спиной к дверям, и, не оборачиваясь, глухо проговорил:

— Входи, коли прислан.

Я доложил о себе по всей форме: князь Иванов-Васильев, прибыл для связи с его светлостью по особым поручениям императора.

Паскевич медленно обернулся. Невысокий, плотный, с седыми бакенбардами и тяжёлым, испытующим взглядом из-под насупленных бровей. Он окинул меня с головы до ног — не торопясь, будто оценивал.

— Показывай бумаги, — сухо бросил он.

Я подал запечатанный пакет с собственноручной подписью Николая Павловича. Светлейший взял, развернул, прочёл раз, другой. На лице его не дрогнул ни один мускул.

— Пётр Алексеевич? — переспросил он, поднимая глаза. В голосе не было ни приветствия, ни уважения — одна угрюмая настороженность.

— Так точно, ваша светлость.

— Государь пишет, что ты «облечён полной доверенностью» и вправе доносить ему обо всех распоряжениях армии… помимо меня. — Он сделал ударение на последних словах. — И что «никаких препятствий тебе чинить не велено».

Я молчал. Паскевич отложил бумагу и медленно обошёл вокруг меня.

— Значит, будешь при мне узаконенным соглядатаем? — спросил он вполголоса.

— Я здесь для пользы дела, ваша светлость, — ответил я ровно. — И для скорейшего окончания кампании. Государю угодно знать правду из первых уст.

— Правду, — усмехнулся Паскевич, но усмешка вышла кривая. — А кто поручится, что в твоих «первых устах» она не окажется сущей ложью? Молод ещё, князь, чтобы истину от лжи отличать. И чинами, наградами, смотрю, не обижен — а за какие заслуги, позволь спросить?

Я выдержал его взгляд.

— За то, что не искал их, ваша светлость. А государь пожаловал по усердию, а не по выслуге.

Паскевич помолчал, потом тяжело опустился на стул, указал мне на стул напротив.

— Садись. Раз уж суждено нам быть… вместе. — Он произнёс это слово так, будто проглотил горькую пилюлю. — Но запомни, князь: армией командую я. И ежели твои донесения Петербургу хоть раз помешают ходу операций — я сотру тебя в порошок, не взирая ни на какие высочайшие доверенности. — Он прищурился. — Ты меня понял?

— Вполне, ваша светлость. Я здесь не мешать, а помогать.

— Посмотрим, — отрезал Паскевич и взял со стола указку. — А пока ступай к карте. Я хочу знать, что ты мыслишь о венгерской кампании. Коли государев человек — будь любезен доказать, что не даром хлеб ешь.

Я подошёл к столу, не дожидаясь приглашения, и провёл указкой по карте.

— Главная сила венгров — их отчаяние и знание местности. Если мы пойдём всей армией, они рассыплются по лесам и горам, завяжут партизанскую войну. Прибавьте к этому враждебное население, плохое знание нами предстоящего театра военных действий да неизвестно ещё, как австрийцы наладят снабжение. Тогда кампания затянется на год, а то и на два. Государю это не нужно: Европа и так косится на нас.

Паскевич слушал, не перебивая, лишь глаза сузились.

— Я предлагаю, ваша светлость, — продолжил я, — бить не числом, а умением. Выделить три-четыре корпуса, чтобы блокировать основные силы мятежников, не давая им соединиться в более крупные формирования, и одним стремительным ударом разбить их под Комарном или Сегедином. Остальные русские полки держать в резерве и на коммуникациях. Австрийцы пусть сами давят восстание своими силами — их дело, их земля. Наша цель — показать венграм, что сопротивление бесполезно, а не утопить край в крови русских солдат.

Светлейший молчал с минуту. Потом неожиданно крякнул и откинулся на спинку стула.

— Ты сам до этого додумался? — спросил глухо. — Или кто подсказал в Петербурге?

— Сам, ваша светлость. Я на Кавказе усвоил: воевать надо малыми силами, давить врага умением и быстротой. Шапками и телами своих солдат врага закидывать, ура да надежда на русское авось — не по мне. Нужен точный расчёт, подготовка и удар. Самое главное — умелый, обученный боец, подразделение, часть. Тысячи солдат, красиво шагающие по бранному полю и красиво умирающие во славу императора и России — это глупость, тупость несусветная. Умирать славной смертью должен враг, а мы должны праздновать победу.

Паскевич встал, прошёлся до окна и обратно. В его походке я вдруг заметил не раздражение, а задумчивость.

— Гладко глаголишь, князь. А ведь ты в самую суть попал, — проговорил он тихо, словно нехотя. — Я уже третье письмо из Вены получил: требуют, чтобы я скорейшим образом ввёл армию в пределы Венгрии. А чем кормить армию — ни слова. Туманные обещания да непонятные распоряжения. Генерал Кессель со своей оравой с самого утра не даёт проходу, торопит меня с выступлением.

Паскевич остановился напротив меня.

— Государь мне пишет: «Действуй решительно, но людей береги». Я твою мысль и сам вынашивал, да всё думал — не сочтут ли трусостью. А ты вот взял и выложил, как на духу.

Он говорил это, но в глазах по-прежнему оставалась настороженность — теперь уже другого свойства. Не та, что к соглядатаю, а та, что бывает у старого волка, который встретил молодого, но опасного соперника.

— Тем не менее, — добавил Паскевич, резко обрывая теплоту в голосе, — ты всё ещё при мне в качестве государева ока. И если твои донесения разойдутся с тем, что ты сейчас говорил… — Он не закончил, только повёл бровью.

— Я пришёл помогать, ваша светлость, а не интриговать, — ответил я. — И рад, что мы мыслим в одном направлении.

Фельдмаршал подошёл ко мне вплотную, вгляделся в лицо. Потом вдруг коротко хлопнул по плечу — первый жест, похожий на одобрение.

— Ладно, князь. Будем воевать вместе. Смотри только: я своё мнение менять не привык, но если ты и в деле окажешься столь же толков, как на словах… — Он запнулся, подыскивая слово. — То, глядишь, и я на старости лет перестану видеть доносчиков в каждом, кого государь присылает.

Он отошёл к столу и уже деловито, без прежней холодности добавил:

— Завтра с утра будь при мне. Поедем смотреть, кого государь прислал. А насчёт твоих мыслей — помолчи пока. Ни австрийцам, ни своим, кроме меня. Договорились?

— Договорились, ваша светлость.

Я поклонился и вышел. В приёмной перевёл дух: фельдмаршал по-прежнему не доверял мне до конца, но прежняя глухая вражда уступила место чему-то вроде неловкого союзничества. И главное — он услышал то, что я считал важным. А это уже половина победы в любой кампании.

Следующим утром я доложил о своём прибытии. Паскевич уже находился в сборе — при нём была целая свита, не менее двух десятков офицеров разных чинов, а также фельдмаршал-лейтенант Кесель с двумя полковниками.

Я, облачённый в чёрную черкеску и тёмно-серый бешмет, с Георгием на груди и Владимиром на шее, при наградном Георгиевском оружии, предстал перед Паскевичем.

— Господа, генерал-лейтенант князь Иванов-Васильев. Полномочный представитель его императорского величества при моей ставке. Прошу любить и жаловать, — ворчливо представил меня Паскевич.

— Не будем откладывать, господа.

Паскевич сел в коляску, и вся наша свита — верхом, кроме генерала Кеселя, который тоже передвигался в коляске, — тронулась в сторону сборного лагеря.

Ко мне подъехал великий князь Павел, командир гвардейского корпуса общей численностью три тысячи человек. Корпус был собран из десяти пехотных батальонов, пяти гвардейских полков и десяти эскадронов гвардейской кавалерии, без тяжёлой.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич! — улыбнулся Павел. — Рад, что ты участвуешь в этом походе. Вечером буду у Андрея, там поговорим.

Он отъехал к своей группе — блестящих гвардейских офицеров.

Осмотр начался с Гвардейского корпуса. Несмотря на то что солдаты и офицеры были одеты в походную форму, они всё равно отличались от стоящей рядом с седьмой пехотной дивизией. Много блеска от шитья и эполет.

Паскевич равнодушно осмотрел гвардейский корпус.

— Обоз вашего корпуса впечатляет, ваше высочество, — криво усмехнулся Паскевич. Павел заметно смутился, но промолчал. Бегло осмотрели седьмую дивизию и драгунский полк, состоящий из трёх эскадронов. В самом конце добрались до лагеря Кавказского отряда. Коляска Паскевича остановилась, вместе с ним вся свита. Он взял трубу у адъютанта и внимательно осмотрел стоянку отряда. Адъютант что-то докладывал ему, заглядывая в исписанный лист. Лагерь состоял из четырёх прямоугольников. По всем сторонам равномерно стояли фургоны. В каждом прямоугольнике находились бойцы, одетые в полёвки, егеря. Далее казаки и джигиты. Дымили полевые кухни, по лагерю была заметна привычная суета.

— Князь, подойдите.

Я подошёл к Паскевичу.

— Это и есть Кавказский сводный отряд указанный в приказе?

— Так точно ваша светлость.

— В вашем прямом подчинении, — неопределённо произнёс он.

— А почему, князь об этом особо указано?

— Потому что, ваша светлость, эти подразделения специально обучены для проведения боевых операций, в том числе и горной местности. Их применение не вписываются в нынешнее положение о проведении боя пехотными подразделениями.

— Да, что вы говорите, князь. И кто создатель этого специального подразделения? — сделал акцент на последних словах Паскевич.

— Я ваша светлость. — Скромно ответил я.