На следующее утро мы как ни в чем не бывало отправились на учебу. Утренние газеты пока не приносили, да и принесли бы — вряд ли бы там что-то было про пропажу княжича. Разве что про пожар в поместье? Валерон говорил, что горело очень красиво, видно было издалека и кто-то даже приехал и пытался тушить. Но после оплевывания им особняка все эти попытки были обречены на провал. Валерон любовался делами лап своих так долго, что появился только перед завтраком, когда гореть стало уже нечему и красивой картины для медитации не получилось.

Вернулся он задумчивый и, основательно подкрепившись, сразу улегся спать с таким мечтательным выражением на морде, что я невольно задумался, не планирует ли он очередной поджог, если с этим так хорошо получилось. Нужно будет напомнить, что у главаря Черного Солнца было прекрасное заклинание, выбивающее Валерона из незаметности. Чтобы не особенно геройствовал, да еще и без подстраховки. А то из-за милого внешнего вида я иной раз забываю, что внутри находится самый настоящий демон, за которым нужен глаз да глаз. Потому что понятие целесообразности у нас с ним может сильно отличаться. Да и его развлечения могут мне не слишком понравиться, с учетом того, что главный на нас злоумышляющий проживает в императорском дворце, который поджигать не желательно.

Вряд ли там плохие защитные артефакты, да и вообще поджигать здание в центре города — не самая хорошая затея. Валерон же нормально туда зайти не сможет, как и выйти оттуда. А еще там очень много непричастных к происходящему людей. Я даже в отношении императора не уверен, что уж говорить о многочисленной прислуге.

Или Валерон размышляет о том, как бы поджечь контору дирижабельной компании? Она, конечно, не совсем в центре, но от нее точно займутся соседние дома. А от этого недалеко уже и до грандиозного столичного пожара, который вынесет в ноль все деревянные строения.

Короче говоря, нельзя пускать на самотек валеронову страсть к пиромании, пока Соколовы не выплатят компенсацию за оскорбление, а потом он уже может остыть и переключиться на иное развлечение, которые нам жизнь подбрасывает с регулярностью. Младший Масленников как раз вскоре приедет и займется подачей иска.

По дороге я опять напомнил о необходимости поговорить с нашими потенциальными сотрудниками, а то вчера ни у Прохорова, ни у Наташи разговора не случилось. А если мы не поторопимся, то наших людей уведут другие.

Сегодня кроме весьма интересных лекций, опять было практическое занятие. Причем в самом конце учебного дня. Надежкин, как только мы оказались нашей мелкой подгруппой в кабинете для практики, сразу громко сказал:

— Слыхали? Старший сын великого князя пропал.

И могу поклясться, смотрел он в этот момент на меня. Я прямо физически ощущал его темное липкое внимание, поднимающее мне соответствующий навык. Теперь можно было сказать определенно, что Надежкин — не случайный человек и что он не зря казался мне подозрительным. Хороший человек Скверну не возьмет.

— Ерунду говоришь, — даже не повернул к нему голову Загребельный. — Императорских родственников хорошо охраняют.

— Об этом уже даже в газетах написали, — не согласился Надежкин.

— В газетах? — сымитировал я удивление. — Ого. И как давно пропал?

— Вчера еще. Обнаружили к вечеру. В утренних газетах уже было.

Надежкин продолжал на меня пялиться, не отводя взгляда от лица, как будто у меня на лбу шла бегущая строка и если он отвлечется, то пропустит что-нибудь важное. Мне же захотелось спросить, откуда у него утренние газеты, если он пришел к первому занятию без них.

— Какая чушь! Этим журналистам только написать бы что-нибудь скандальное, — неодобрительно сказал Загребельный. — Человек уехал по своим делам, а эти писаки уже накатали статью о пропаже.

— Было известно, куда он уехал, — возразил Надежкин, проявляя завидную осведомленность. — К своему человеку. И тот тоже пропал.

— Да уехали они оба по делам, — сказал один из молчащих до сих пор одногруппников. — Герман прав: этим писакам лишь бы раздуть скандал на пустом месте и продать газет побольше.

— Поместье, куда он ездил, оказалось сожженным дотла. Говорят о магическом происхождении источника огня.

— Сам Николай Федорович и сжег. За ним такое водится, — скучающе сказал Загребельный. — Александр, тебе делать нечего, как сплетни собирать?

— Это не сплетни, — возмутился он. — Об этом в газетах писали.

— А то в газетах сплетен не пишут? — парировал Загребельный. — Нечего читать желтушную прессу. Для мозгов вредно. Впрочем, они у тебя отравлены Скверной, так что простительно.

— Скверна не отравляет, — набычился он. — Церковь…

— Не одобряет, — закончил за него Загребельный. — Нет, гонений нет, но церковь официально не одобряет принятие Скверны.

— Потому что она дает слишком много возможностей.

— Потому что источник Скверны давит на мозги и вызывает безумие.

— На высоких уровнях и если нет контролирующего навыка.

— На низких тоже — и ты явный этому пример.

Надежкин сжал кулаки и шагнул к Загребельному, собираясь не то вызвать того на дуэль, не то просто дать в морду, как положено у не столь благородных особ. Выглядел Надежкин для этого достаточно взбешенным. От кажущейся доброжелательности не осталось и следа: лицо было перекошено от дикой злобы настолько, что остальные двое в нашей подгруппе от него отшатнулись. Хотя злоба была направлена не на них, а на Загребельного и меня. Делилась практически поровну, хотя я его не оскорблял, в отличие от Загребельного. Я вообще ничего не говорил.

— А ну-ка, прекратили! — рявкнул вошедший преподаватель, Афанасий Никитич Обручев. — Что здесь происходит?

— Студент Надежкин распространяет сплетни, — холодно пояснил Загребельный. — И остро реагирует, когда ему на это указывают.

— Надежкин, что же вы так? Распространение сплетен недостойно артефактора.

— Это не сплетни. О пропаже старшего сына великого князя писали в газетах.

— О предполагаемой пропаже. Ничем не подтвержденной. Николай Федорович мог уехать по делам, никому ничего не сказав. Он персона не того уровня, чтобы отчитываться.

— Особенно перед всякими мелкими лавочниками, — дополнил Загребельный, продолжая сохранять на лице полнейшую индифферентность.

— Господин Загребельный, попрошу воздержаться от оскорблений товарищей, — возмущенно высказал преподаватель.

— Носитель Скверны для меня не товарищ, — неожиданно заявил Загребельный. — Не уверен, что его можно вообще считать человеком.

— Господин Загребельный, это уже перебор. Этак вы договоритесь до того, что и магов не стоит считать людьми, потому что у людей никаких источников быть не должно.

— Но ведь это так и есть, Афанасий Никитич, — возразил почти успокоившийся Надежкин. — Конечно, маги стоят выше обычных людей, а те, кто имеет два источника — еще выше, потому что у них больше возможностей, больше умений, больше силы, больше энергии. Мы — высшие существа. Мы стоим и над обычными людьми, и над магами.

— Вы стоите куда ниже даже обычных людей, — не удержался Загребельный. — Потому что Скверна поражает не только тело и душу, но и магию. Она отравляет своего носителя.

— Откуда ты взял эту чушь?

— Ты мне не ровня, изволь обращаться на «вы», я не давал дозволения на панибратство. Мой брат проводил исследование по Скверне.

— И где сейчас твой брат? — насмешливо спросил Надежкин. — Где его доказательства?

Мне вспомнился Верховцев, собиравший информацию по Скверне и пропавший, а теперь выясняется, что и Загребельный, медальон которого я нашел в логове Черного Солнца, тоже занимался изучениями того же.

— То есть ты утверждаешь, что носители Скверны убивают тех, кто находит доказательства вредности этого пути развития? — спросил я, в то время как Загребельный молчал, став совершенно белым.

Надежкин явно растерялся.

— Когда это я такое говорил?

— Только что. Ты с уверенностью утверждал, что брат Германа не сможет представить доказательства.

— Потому что их нет, — вывернулся Надежкин. — А что там с его братом — откуда мне знать? Я о Загребельных вообще раньше не слышал. Но уверен, что у них никаких доказательств нет. Только пустое сотрясение воздуха от тех, кому не повезло не получить второй источник.

— Я понял, почему Надежкин уверен, что его мозги не пострадают, — сказал Загребельный. — Потому что не может пострадать то, чего нет.

Он старательно продолжал казаться невозмутимым, но я видел, что ему это тяжело дается: и лицо продолжало оставаться белым, и видимая мне рука сжималась в кулак. Похоже, не одному Надежкину хотелось устроить мордобой в стенах альма-матер.

— Прекратите! — стукнул ладонью по столу Обручев. — Не место и не время заниматься подобными диспутами. Недостойно студентов нашего университета оскорблять однокашников.

— Где вы увидели оскорбление, Афанасий Никитич? — спросил Загребельный.

— От вас, господин Загребельный, я такого не ожидал. Вы производили впечатление человека, получившего хорошее образование и стоящего выше мелких дрязг.

— Надежкин оскорбил его брата, — напомнил я. — Сложно оставаться невозмутимым, когда задевают твою семью, Афанасий Никитич.

— Да никого я не оскорблял. Не пытался даже, — запротестовал Надежкин.

— Случайно повезло? — подсказал я.

— Вот именно, — вляпался он в ловушку обеими ногами. — Случайно повезло… — сообразил, что ляпнул что-то не то, и быстро поправился: — Тьфу-ты, Петр, скажешь же такое. Не повезло, не хотел. Я всего-навсего переживал за жизнь и здоровье одного из членов императорского семейства.

— Думаю, он прекрасно обойдется без ваших переживаний, господин Надежкин, — заявил Обручев. — Перейдем наконец к теме нашего занятия.

— И всё же… — начал было Надежкин.

— Для «и всё же» существует дискуссионный клуб, — отрезал преподаватель и сразу перешел к делу: — Разбирайте принесенные материалы, займемся наконец тем, за что вы платили деньги при поступлении. А это отнюдь не пустая болтовня.

Надежкин продолжил бросать злые взгляды, деля их между мной и Загребельным, но молчал, внимательно прислушиваясь к тому, что говорит Обручев. А потом уже и взгляды перестал бросать, полностью отдавшись работе — в одном он точно не врал: артефакторика была ему интересна. Но только ли артефакторика?

Ушел он сразу после занятия, не задержавшись и не пытаясь поднять вопрос об исчезновении княжича. И, похоже, не потому, что этот вопрос считал разрешенным, а потому, что боялся сорваться. Занятия любимым делом привели его в чувство, и он понял, что может себя выдать, если не остановится. И ладно бы себя — он мог выдать тайны организации, к которой — в этом я был абсолютно уверен — относился. Знал он намного больше, чем человек, получивший Скверну случайно. Даже если это было так, в дальнейшем на него вышли, и теперь он был среди тех, кто считал меня врагом.

— Петр, благодарю вас, что вы встали на мою сторону, — внезапно сказал Загребельный.

— Не за что, Герман. На моем месте вы тоже не смогли бы оказаться безучастным, когда творится этакое очернение близкого человека.

— Идеи брата мне были не близки, — зачем-то сказал Загребельный.

— То есть к скверникам вы относитесь с симпатией?

— К скверникам? Простите, Петр, что означает это слово?

— Так я для себя коротко называю носителей Скверны, — пояснил я, сообразив, что такого слова в обиходе этого мира нет. В обиходе прошлого, разумеется, не было тоже, но только по причине отсутствия этих самых скверников. — Считаю, что именовать их носителями слишком пафосно, они не заслуживают такого отношения. А у вашего брата был с ними конфликт.

— Извините, Петр, я не хочу про это говорить. Не самые приятные воспоминания, — отрезал Загребельный с таким видом, что не возникало сомнений: упрется и ничего не скажет.

Я не стал настаивать, поскольку был уверен, что у него важной для меня информации нет. Я и без того знал, что скверники опасны, а нынче убедился в том, что они тем или иным способом убирают тех, кто подобрался к ним слишком близко и может что-то обнародовать об их планах или гнилой сущности. Имелись ли подобные документы у Загребельных? Возможно, но они мне в нынешней ситуации не дадут ничего, а обнародование поставит под удар эту семью.

Прохоров уже ждал меня у машины, пританцовывая от нетерпения.

— Есть, есть у нас двое от Заварзиных! — выпалил он, стоило мне к нему подойти. — Один заканчивает обучение в этом году и уже обратился к другому княжескому дому. А второму еще два года учиться. На этот год деньги есть, а на следующий он рассчитывает заработать. Но может рассмотреть вариант с отработкой, если ты его заинтересуешь условиями. Обсудить он готов. О тебе с уважением, после того, что в газетах писали.

— Первый уже окончательно запродался?

— На стадии переговоров. Условия выторговывает. Хороший алхимик, — признал Прохоров. — Второй тоже хороший, но более независимый.

— Так может, я обоим условия получше предложу? Пусть не торопится первый заключать договор.

— Как долго не торопиться? — деловито уточнил Прохоров.

— Недели две, — прикинул я. — Да, за две недели что-то решится.

Потому что если я не впишусь в затишье в зоне, то придется переносить до хорошего снега, по которому можно будет въехать в Камнеград.

— На две недели точно смогу обоих уговорить. Первому конкретно по условиям руки выкручивают.

— Потому что нужно ждать, когда придут с предложением к тебе, а не быть просителем.

— Ну прям, — рассмеялся Прохоров. — Если бы я ждал, когда ты ко мне придешь с предложением, так и сидел бы в Дугарске. А нынче я уже уважаемый алхимик. И это только потому, что не скромничал.

— Ситуации бывают разными. Но уверяю тебя, был бы ты действительно уважаемым, никем не занятым алхимиком, к тебе бы пришли с предложениями сами.

— А может, и не пришли бы. Не, Петь, меня всё устраивает.

Вскоре подошла Наташа и сообщила, что целительница моему решению обрадовалась и спросила, когда будет заключаться договор.

— Всё-таки договор, а не клятва…

— Не князь ты пока, Петя, не князь, — хохотнул Прохоров. — Вот как станешь князем, к тебе в очередь будут выстраиваться, лишь бы ты уделил им толику своего княжеского внимания.

Продолжал он подшучивать и в автомобиле, весьма довольный результатами сегодняшнего дня. Как-никак практически уговорил одного хорошего алхимика пойти к нам. Да и второго можно убедить. На мой взгляд, пока это всё было вилами на воде писано, и точно к нам пойдет только целительница, по остальным надо искать и уговаривать.

А перед этим решить вопрос с освобождением от зоны княжества, что невозможно без вычистки базы.

— Петь, — встретил меня Валерон. — Я вот подумал: если ты сделаешь еще один большой сундук Макоши, мы сможем вычистить базу и без дозаправки ядом. Я ж смогу их всех укладывать по очереди.

— Ты уверен, что одного сундука хватит?

— Остальных потравят. Но, разумеется, лучше два. Туда больше всего влезет. Живые они полезнее. И как источник силы и как источник информации.

— Петр Аркадьевич, — прервал наш разговор Николай Степанович. — Прибыл Мезенцев. Я его разместил в гостевой. Он утверждал, что по вашему поручению.

Какие-то сомнения у Николая Степановича оставались, поэтому я решил его успокоить:

— Правильно сделали, Николай Степанович. Он займется иском к Соколовым, а заодно пусть шаблон договора составит.

— Петь, так что там с дополнительным сундуком? — дернул меня за штанину Валерон. Зубами, между прочим, дернул, и просто чудо, что на штанине не осталось дырок.

— Сделаю тебе дополнительный сундук или два, если успею, — решил я. — Но только после того, как завершу всех запланированных паучков.

— Это правильно. Их чем больше, тем лучше, — обрадованно тявкнул Валерон. — Лучше иметь запас. И как жертву, и как питание для Хикари. С прошлого она, знаешь, как усилилась?