Рос

—🖤—

Уже две недели я не выходил из дома. Не считал нужным. Крис съехала сразу после того, как я поговорил с её родителями. И я остался один. Совсем. Отец запретил матери и сестре общаться со мной, а Мила… Исчезла из моей жизни, как и пять лет назад. И на этот раз, сложно было сказать, чья это вина.

Я отказывался понимать и принимать поведение Снежинки. Мне было до боли обидно за сестру, которая стала такой же жертвой манипуляций моего отца, как и мы. Вопрос о том, прощать её или нет за предательство даже не стоял передо мной. Я простил и понял. И от всего сердца не понимал, почему то же самое не может сделать Мила. Кажется, Игорь Сергеевич Бертов всё же добился своего. Браво, аплодирую стоя.

Но бросить расследование аварии мне не позволяла совесть. Поэтому отгородившись от всего и всех, я внимательно изучал материалы и по крупицам восстанавливал события того вечера. Данных, конечно, было немного, чтобы возобновить дело. Но я не сдавался. Пытался найти тех самых свидетелей, которые якобы видели, по чьей вине произошла авария. Один из них был проездом, и сейчас находился в Москве. А вот второй — местный, работал на заводе. Не женат, детей нет. Среднестатистический мужик, не замеченный ни в каком криминале.

Выяснив номер телефона, я позвонил ему, но трубку никто не взял. Сейчас такое время, что незнакомые номера редко кто берёт. Долго сопротивлялся тому, чтобы вылезти из своей берлоги, но рано или поздно пришлось бы. Жизнь не закончилась. И если Мила не в состоянии простить ни меня, ни Ксю — что ж. Так тому и быть. Унижаться не намерен. Помогу ей посадить Вишневского и свалю обратно в Томск. Здесь мне больше делать нечего.

Свидетель, Виталий Анохин, жил в престижной новостройке в юго-западном районе города. Видимо, на заводе платили прилично, раз работяга мог позволить себе здесь жильё.

Лифт поднимал меня на одиннадцатый этаж, а я всё прокручивал в голове детали дела и думал, как не спугнуть мужика. Если его обработали люди Вишневского или мой отец, то разговорить его и заставить сделать заявление будет трудно. А учитывая, что отец заблокировал все мои счета и карты, дать денег за полезные сведения тоже не представлялось возможным. Да и хотелось действовать честно, не прибегая к грязным способам. Значит, придётся давить на чувство справедливости и уголовную ответственность за дачу ложных показаний. Надеюсь, прокатит.

Дверь мне открыли с первого же звонка. На пороге стоял угрюмый мужик, видимо тот самый Анохин. Для того, кто работает на заводе, он выглядел слишком хорошо. Гладко выбритый, волосы уложены на один бок гелем, перстни на обеих руках, которые, кстати сказать, идеально чисты, как у врача, а не работника нефтеперерабатывающего завода.

— Виталий Анохин?

Начнём вежливо, решил я, а дальше, как пойдёт.

— Чего надо?

Можно убрать работника с завода, но завод из работника — нет. Судя по шепелявости, у мужика не было передних зубов, а голос хриплый и прокуренный.

— Меня зовут Ростислав, я представляю интересы семьи Снежиных. Вы проходили по делу аварии со смертельным исходом в прошлом году. — Фамилию свою я специально называть не стал.

— Я всё рассказал следователю.

Хотя Анохин старался держаться уверенно, от меня не ускользнула искорка страха в его глазах.

— Да, я читал ваши показания. Но, видите ли, открылись новые обстоятельства, в свете которых дело собираются возобновить. Хотелось бы ещё раз уточнить некоторые детали.

— Пусть повесткой вызывают, если надо. Без своего адвоката я ничего говорить не буду.

Вот оно. Анохин занервничал, потому что ему было что скрывать. Надо дожать засранца.

— Давайте откровенность за откровенность? Без протокола, пока что. — Мужик порывался закрыть дверь у меня перед носом, но я вовремя поставил ногу. — Сколько вам заплатили за дачу ложных показаний?

Анохин сначала покраснел, потом побледнел. Как бы у чувака приступ ни случился.

— О ч-чём вы г-говорите? — испуганно спросил он.

— О том, что работая на заводе слесарем-ремонтником, невозможно меньше, чем за год купить даже пару квадратных метров в этом районе и, тем более, в этом доме. Мы проверили, ипотеки на вас нет, квартира не в съёме. И вот незадача, богатых родственников, оставивших наследство у вас тоже не имеется, — блефовал я. Но, кажется, сработало.

— Я... Я... Мне сказали, что это лишь формальность, что и без моих показаний дело закроют за неимением состава преступления. Они так сказали!

Ещё немного, и Анохин готов был расплакаться. А мне некогда подтирать его сопли.

— Выкладывай всё, как было на самом деле, и может быть, отделаешься только штрафом.

Отпихнув мужика с дороги, я прошёл в квартиру. Лестничная площадка не место для подобных разговоров.

Внутри пахло свежим ремонтом. Да уж, Вишневские не пожалели бабла, чтобы заткнуть рот свидетелю. Засунуть бы им эти деньги прямо в глотку.

Анохин трясся, как осиновый лист. Очень хорошо. Страх мобилизует, давит на нужные рычаги.

— Рассказывай, — велел я приказным тоном.

— Гаишники, которые составляли протокол, сразу забрали записи с моего видеорегистратора, — замямлил мужик. — Сказали, что приложат их к делу, как вещественное доказательство. Я рассказал им всё, как было. Водила на иномарке вылетел справа на бешеной скорости и начал теснить того, на «Весте», как будто специально. У мужика не было выхода, кроме как вилять на встречку, и он влетел лоб в лоб в грузовик. Там без шансов. А тот водила тормознул метров через десять, даже из машины не вышел и почти сразу уехал.

Вот урод! Наверняка, пьяный был или под кайфом. Правда теперь этого не докажешь.

— На следующий день меня вызвали в ОВД, сказали, что со мной хотят поговорить. Я без понятия, кто это был, но мужик серьёзный. Он сказал, что авария эта — большое недоразумение. Сунул пачку денег и велел ни слова не говорить про иномарку.

— И тебе, падла, совесть позволила взять эти бабки? — не сдержался я.

— А что мне оставалось? Он сказал, что меня уволят, если я рот свой открою, а мне оно не надо. Я за свою шкуру переживаю. А тому мужику в «Весте» уже всё равно было, кто прав, кто виноват.

— У него семья осталась, урод ты вонючий! Жена, дочь! — я схватил Анохина за грудки и начал трясти. — Их отца и мужа убил какой-то сраный мажор, который думает, что ему всё позволено! А имя честного человека запятнали, потому что ты, мразь, захотел по-лёгкому бабок срубить и зассал потерять место на своем сраном заводе!

Мужик начал что-то лепетать о том, как ему жаль, что он ничего не знал, но я уже плохо слышал. Гнев настолько захватил меня, что голова перестала соображать. Пару раз я точно заехал Анохину в челюсть, но вовремя остановился. Этот утырок нужен живым и невредимым.

— Значит так, кусок говна, сидишь тише воды, ниже травы, как будто ничего не было. Я к тебе не приходил и ничего не спрашивал, ты понял? — Мужик затравленно смотрел на меня, но кивнул. — Когда тебя вызовут повесткой к следователю, расскажешь всё, как было на самом деле. Про бабки тоже скажешь. Скроешь хоть каплю правды — закопаю, ясно?

Запугивание всегда было для меня чем-то низким, даже омерзительным. Но всё меняется. Сейчас я даже получал удовольствие от того, как трясся передо мной этот тип. Это даже как-то тонизировало. Ощущения странные, но не сказать, что неприятные. Наверно, это плохо. Но, чёрт возьми, мне нравилось.

Я был на все сто уверен, что Анохин послушается и будет сидеть в своей навороченной хате, пока за ним не придут взрослые дяденьки в погонах. Страх в его глазах говорил об этом. Отлично, одной проблемой меньше. Копия протокола, свидетельские показания — этого уже было достаточно для возбуждения уголовного дела.

Мой мозговой штурм прервал звонок. Это была Ксюша. Я позвонил ей сразу же после нашего последнего разговора с Милой, но сестра не взяла трубку. Писал ей сообщения, но она молчала.

— Ксю, ну, наконец-то! — взволнованно произнёс я. — Слушай, это не я рассказал Миле, клянусь.

— Я знаю, — голос был совсем тихий и как будто бы заплаканный. — Это сделала моя мать. Просто вывалила всю правду на Милу, когда та пришла ко мне домой.

— Она приходила к тебе? Зачем?

— Это уже неважно. — Громкий всхлип. — Рос, нас выгнали из квартиры.

— Что?

Прозвучало как гром среди ясного неба.

— Пришли какие-то люди, сунули под нос бумаги о выселении и дали два часа на сборы. Мать пьяная, ничего не соображает, а я не знаю, что делать.

Сестра уже не стесняясь рыдала в трубку.

— Я сейчас приеду, будь там, — коротко сказал я, и помчался к Юдиным.

Не трудно было догадаться, кто за этим стоит.

Нарушая все правила дорожного движения, я оказался во дворе Ксюшиного дома через каких-то двадцать минут. Мой личный рекорд. Главное, чтобы мама никогда не узнала, как я вожу — иначе у неё инфаркт случится.

Вбежал по лестнице на третий этаж и влетел в квартиру. На запах и помойку под ногами уже не обращал внимания. Сейчас это казалось мелочью.

Ксю вышла ко мне с кухни вся заплаканная. Не говоря ни слова, прижал сестру к себе. Только теперь понял, что я её единственная поддержка и опора. Кроме меня просто некому помочь, и я не имел права её подвести.

Тётя Катя, как всегда, не в адеквате сидела за столом на кухне в обнимку с бутылкой. И хотя её судьба меня волновала меньше всего, всё же не чужие люди. Чисто по-человечески было жалко, но на самый минимум. Большего она не заслуживала в моих глазах.

— Рос, что нам делать? Они сказали, чтобы через два часа нас тут не было, иначе вызовут полицию.

Бред какой-то. На каком основании их вообще выгнали?

— Покажи бумаги, которые они тебе подсунули, — попросил я.

Ксю схватила с подоконника листы, проштампованные синей печатью. Хрень какая-то. Якобы квартира в залоге у банка, и тот требует её за неуплату долга. Какого ещё долга? Вопросительно посмотрел на сестру:

— У тебя взят какой-то кредит?

Я не сомневался в адекватности сестры, но спросить был обязан. Ну мало ли.

— Нет конечно. Я нормально зарабатываю. Тем более, твой отец каждый месяц присылал деньги для оплаты счетов за коммуналку. Впервые слышу про то, что квартира в залоге.

Она медленно повернулась в сторону тети Кати.

— Мам? Мам? — позвала Ксю. Но женщина не услышала. В отключке. Опять.

— Бесполезно, Ксюш, — с сожалением произнёс я, глядя, как сестра пыталась растормошить напившуюся мать. — Сейчас сами выясним.

Собственно, много времени нам на это не понадобилось. К документу о выселении был приложен и договор с банком, подписанный собственноручно Юдиной Екатериной Валерьевной, взявшей потребительский кредит в размере полутора миллиона рублей. Бог знает, как она вообще умудрилась его взять, учитывая своё социальное положение. Но разгадка была найдена на той же странице — созаемщиком была указана Юдина Ксения Владимировна. У Ксю округлились глаза.

— Я это не подписывала!

— Значит, твоя мать научилась подделывать твою подпись, — констатировал я.

— Ненавижу. — Она вдруг остервенело взглянула на женщину перед собой и сжала руки в кулаки. — Как же я её ненавижу. Если бы ты только знал.

Знал. Потому что те же чувства я испытывал к собственному отцу, без которого тут явно не обошлось.