Я смотрел интервью, откинувшись на спинку дивана. На экране большого телевизора они сидели рядом — Белова и она. Принцесса. Лиза.

Сначала я смотрел с насмешкой. Ждал, когда они начнут оправдываться, запинаться, выглядеть жалко. Ждал, когда ее голос дрогнет, а глаза наполняться слезами.

Но ничего из этого не произошло.

Эта Ольга Белова говорила не как оправдывающаяся, а как обвиняющая. Ее слова «кощунство» и «служение» висели в воздухе моей гостиной, словно вызов. А когда она сказала, что искусство, в отличии от грязи — вечно, по моей спине пробежала странная дрожь. Не страха. Чего-то другого.

А потом начала говорить она.

«Каждую партию… я зарабатывала своим трудом. Своим потом, своими слезами…»

Она смотрела прямо в камеру. Ее глаза были сухими и ясными. В них не было ни капли той истеричной жертвы, которую я видел в университетском холле. В них была… правда. Та самая, против которой бессильны все мои деньги и все мои манипуляции.

«Моя травма — это несчастный случай… за который никто, кроме меня самой не в ответе».

Я оторопело смотрел на экран. Она взяла вину на себя? Добровольно? Чтобы защитить других? Кто так делает?

И этот ее финальный монолог. Про то, что балет — это то, чем она дышит. Про «безумные сердца». Про то, что она вернется.

Она не просто давала опровержение, она провозглашала манифест. И это было чертовски… сильно.

Когда Ольга положила руку на ее сжатый кулак, что-то во мне сжалось. Это был не жест жалости, а уважения. Признания равной. Ее тренер, женщина — легенда, публично показала, что видит в ней не жертву, а бойца.

Интервью закончилось. В студии воцарилась тишина, и такая же тишина повисла в моей голове. Гулкий, оглушительный звон.

Я выключил телевизор. Пустой экран отражал мое искаженное лицо. Я ждал чувства злости, ярости, желания придумать новый, еще более изощренный удар, но вместо этого внутри была лишь тяжелая, давящая пустота.

Она выиграла. Не просто выиграла этот раунд. Она перевернула все с ног на голову. Мало того, паблики, в которых публиковалась статься все удалили, они все-таки подали в суд, и он был на их стороне. Моя грязь не прилипла к ней. Она использовала ее как трамплин, чтобы подняться выше и сказать то, что, черт возьми, заставило меня усомниться.

«Искусство, в отличии от грязи — вечно».

Что останется от меня? От моих денег, машин, моих побед в бассейне? Пыль. Воспоминания о том, какой я был засранец.

А от нее? От ее «Жизели», которую она, черт побери, все равно однажды станцует, я это теперь понял. Останутся аплодисменты. Останется что-то, что люди будут помнить.

Я встал и подошел к барной стойке. Но рука не потянулась к виски. Я просто стоял, опершись о стойку, и смотрел в темное окно.

Она была сильнее. Не физически. Не социально. А как-то иначе. На том уровне, до которого я никогда не пытался и, кажется, не смог бы дотянуться, даже если б захотел.

И этот взгляд ее с экрана. Он преследовал меня. В нем не было ненависти. Была какая-то странная… печаль. И уверенность. Уверенность в том, что она на своей стороне баррикады. На стороне света, а я …

Я остался по ту сторону, за такое короткое время, в грязи, которую сам и создал.

Я громко выругался и все же налил себе виски. Но вкус был отвратительным. Как зола.

Она не просто дала опровержение, она показала мне меня самого, и это зрелище оказалось самым ужасающим из всех, что я когда-либо видел.