— Значит так, — говорит Тимур, когда я, успокоившись, отстраняюсь.

Меня настораживает начало этой фразы. Внутренне я напрягаюсь, сердце сжимается.

— Я думаю, нам с Асей нужно познакомиться поближе. Пообщаться. И сказать, что я — её отец.

Ага, а потом ты снова уедешь, а ребенок привыкнет, будет скучать, ждать.

— А мне кажется, не нужно ничего менять. Лучше оставить, как есть, — пытаюсь спокойно реагировать я.

— Чего? — у него каменеет лицо. — Как это так?

Открываю рот, чтобы объяснить, но он продолжает, не давая:

— Я имею право, между прочим!

— Какое? Какое право ты имеешь? Тебя не было столько лет! Ты уедешь через пару дней, а я что буду ребёнку говорить, когда она начнёт спрашивать о тебе? Что папа её кинул?

— Я её с собой заберу.

И нет, конечно, я вовсе не желаю даже думать о том, чтобы возобновлять хоть какие-то отношения с Тимуром, но в голове проносится мысль: "Её заберешь. А как же я? Я, по-твоему, здесь останусь?"

Но потом меня, как волной цунами, накрывает другая, более жуткая.

Он забрать ребёнка собрался! Негодяй!

Как это — забрать?

Лишить меня дочери!

— Никуда ты её не увезешь! Я не позволю, слышишь?

— Ты можешь поехать с нами.

— Спасибо за одолжение! Но мы никуда не поедем. И если ты ей скажешь... Если ты ей скажешь...

Я не могу придумать адекватного наказания! Ничего не приходит в голову! Ну, что я сделаю тогда? Скажу, что Громов врёт? Запрещу им видеться? Напишу заявление в полицию? Что я смогу сделать?

А ведь он — беспринципный, наглый и не очень честный тип! Если бы он был другим, наверное, иначе бы вёл себя с женщинами, не изменял бы, не бросал...

Он может что угодно придумать и сделать!

И, как бы подтверждая мои слова, Тимур говорит:

— В общем, смотри. Завтра я иду в ближайшую адвокатскую контору и выясняю, что мне положено в отношении ребёнка, как мне через суд доказать родство и так далее. В том числе, узнаю и как сделать так, чтобы ребёнок мог жить со мной. Какие есть варианты.

— Негодяй! Какой же ты негодяй! — не выдерживаю и срываюсь на крик, сжимая в кулаки пальцы. — Да как ты смеешь! Мы столько лет спокойно жили, нет, вот он — явился, не запылился! Как только ты где-то появляешься, Громов, там вечно горе и слезы! Ты — ужасный человек! Ужасный! Я сделаю всё, чтобы не подпустить тебя к Асе!

Выскакиваю из машины и чуть ли не бегом несусь к подъезду.

Мне хочется побыстрее забежать в квартиру и... поплакать там без лишних глаз!

От бессилия, обиды, страха! От всего, что навалилось вдруг!

— Стой! — кричит, выйдя из машины — я слышу, как за спиной хлопает дверца. — У меня есть предложение.

Уже открыв дверь в подъезд и занеся туда ногу, останавливаюсь и оборачиваюсь к нему.

Ну, давай, что ты там предложить мне можешь?

— Я общаюсь с ребёнком, и не пристаю больше к тебе. Совсем.

О-о-о, запрещённый приём!

Я не успеваю подумать, как он продолжает:

— И не говорю ей, так уж и быть, что я — её отец. Просто общаюсь. Иногда. Завтра, например, приду к вам домой. На ужин. И не иду к адвокатам.

На ужин! Какой же... Хитрец! Я ему ещё и ужин приготовить должна!

Но... Судя по всему, надо соглашаться.

Иначе ведь реально к адвокатам может пойти!

А так... Может, удастся как-то выкрутиться.

— Ладно. К семи приходи. Иначе ужин не успею, — бурчу в ответ. — И учти! Запомни! Ты обещал не распускать больше руки. Ко мне не прикасаться. И Асе не говорить! Повтори!

— "Повтори!" — кривляется Громов. — Повторил.

— Нет! По пунктам!

Дверь подъезда толкают изнутри. Я шарахаюсь в сторону.

Оступаюсь, врезаясь ногой в бордюр расположенной рядом клумбы.

Едва удерживаюсь на ногах. Пораженно смотрю на отступившего от меня в этот момент в сторону Громова. Он поднимает вверх руки, типа сдаётся!

— Извини. Помочь не мог! К тебе прикасаться мне запрещено.

Обескураженно молчу. Даааа... Нет слов...

Вышедшая из подъезда длинноволосая спортсменка с седьмого этажа, по вечерам выбирающаяся на пробежку, одаривает Громова заинтересованным взглядом. А потом, отбежав на пару метров, ещё дважды на него оглядывается. У, бабник хренов!

Он, конечно, тоже смотрит ей вслед.

— Всё. Я пошла! А ты поспеши. Можешь возле парка её перехватить. Она там бегать будет.

Насмешливо смотрит на меня.

— Все мои ласки могли быть твоими. Не говори, что я не предлагал. Отказалась. Теперь не проси. Не дам.

— Ой! Не больно и надо!

На этой высокой ноте, растрепанная, взволнованная, расстроенная, в общем, со всем букетом неприятных ощущений, которые мне как обычно дарит Громов, я скрываюсь в подъезде.