Радостно звонили колокола во всех тобольских храмах. У государя Михаила Федоровича и государыни Евдокии Лукьяновны родилась вторая дочка. Воевода велел собрать деньгу в честь такого славного события. Многие ворчали: «Ладно бы еще на сынка собирали, на наследника… А девка чего ж… Каждый год будут рождаться, каждый год плати?»[62]

Сусанна безо всякого возмущения отдала деньгу старшему по улице. А когда узнала, что назвали царевну Пелагеей, ровно как ее дочку, принялась вспоминать ее в своих молитвах.

Вообще, той весной что-то тревожное разлито было по тобольским землям. Женки разумели в том мало, но слушали разговоры на торговых площадях, меж служилыми, купцами и гулящими. Не у одной из них сжималось сердце.

Могли восстать татары, что жили рядом и платили ясак государю. Ежели так, всякий острог мог оказаться в беде. Ходили по степи вороги – бабам представлялись они непременно на конях, со злыми рожами, с оголенными саблями. Лютыми, готовыми на любую гнусность. Страх не был зряшным – до города дошли жуткие вести.

– Татары и еще всякие осадили острожек в бабаринской степи и сожгли его. Приказчик Еремей-москвич отбивался храбро, но татары все ж пленили его[63]. Мучили страшно. Руки и ноги отсекли, тело резали, – шептала Домна и крестилась. – Каково его женке-то, не приведи Господь!

Наслышавшись всяких страстей от сына своего названого Богдашки, она шла и разносила вести, то ли предупреждая, то ли пугая. И, хоть не знали о тех «бабаринских» степях, охали, просили послать кару на нехристей, а иные плакали.

Здесь, на пограничье миров: святого, православного и чужого басурманского, можно было сеять хлеб, рожать детей, вести торговлю, строить избы. Но быть настороже и помнить: ворог может быть близко.

* * *

Ужели вернулся? Дождалась!

Открыла было рот, чтобы восславить мужа своего, но осеклась.

– Детишек не видать.

Он остановился в воротах. Будто не хозяином был – гостем случайным. Сусанна обшарила его взглядом: жив ли, здоров ли, все ли на месте.

– Домна их забрала, калачами покормить.

Хоть заглядись: Петр Страхолюд все тот же. Широкий разворот плеч, обтянутых одной рубахой, – солнце палило по-летнему. Порты, дранные на коленях. Сапоги мокрые – по лужам да ручьям шел издалека.

«Муж, муж, что ж ты как чужой стоишь?»

Сусанна испугалась: ужели сказала вслух?

Даже коснулась лица. Нет, не сказала. Уста закрыты.

Но муж, будто почуяв что-то, зашел в ворота, постоял супротив нее, погладил по щеке, оцарапав кожу заскорузлыми пальцами.

«Ужели ничего не видишь? Как печальны глаза мои, как тонок стан…»

– Будто знала, что вернешься сегодня. Каши сготовила, да постной похлебки, да каравай. Накормлю от души.

Сусанна говорила все, что положено. Снимала сапоги с любимого мужа. Брала в руки пропахшую по́том, истрепанную рубаху. Лила холодную водицу на шею, руки да загривок, невольно улыбалась, когда он задорно фыркал.

Как пугливая девка, отворачивала глаза, когда переодевал порты. Будто боялась увидать мужа голым. Будто не знала его – каждый вершок кожи, каждый волосок, каждый шрам.

– Все ль хорошо?

Спросила, да не получила ни ответа, ни кивка. Не скажет Петр про свое поручение. Да ей надобно не то – внимание мужнино, ласка.

Он кусал каравай огромными кусками, проглатывал, кусал вновь. Выхлебал две миски, будто и не заметил.

А она, глупая, опять спросила:

– Не явятся ли к нам татары?

Посмотрел на Сусанну осоловелым взглядом, молвил:

– Кучумовцы на земли наши не явятся. Это лето проживем в мире. И того довольно.

Лег на лавку, обтянутую льняным полотном да подбитую мхом – чтоб помягче. Подогнул под себя длинные ноги, словно журавль, пробормотал что-то похожее на молитву и заснул.

Сусанна тихонько выдохнула: непростой разговор отложен. Она прикрыла мужа лоскутным одеялом – бока его и спина оказались обернуты ярким, нарядным, красное да синее – вышивка со старой ее рубахи, обрывки его праздничных портов.

Вымыла миски да ложки, убрала все до крошки и, уставши бороться с собою, села рядом с Петром, на самый-самый краешек лавки. Соскучилась по мужу, будто целый век не видала.

Устал, ой как устал – вон, возле глаз морщины. Щурился, смотрел вдаль.

Здоровая, некалечная половина лица – а ей любая мила.

Брови густые, хмурые, ресницы подпалены – видно, порох иль искра от костра – счастье, глаз уцелел, а не то бы… Страшно подумать! Волосы отросли, скоро хоть косы заплетай. Она хихикнула в рукав и тут же испуганно глянула на Петра, будто мог услышать ее дерзкие мысли.

Муж пробормотал что-то, всхрапнул и повернулся на другой бок. Руки коснулись Сусанны, погладили, не понимая, а потом обхватили. Но лишь на миг – тут же упали, словно обессилев. Даже во сне муж чурается…

Борода длинная, спутанная, смазать бы маслицем да расчесать. Губы обветренные, а все ж ярко-красные. Когда-то манили ее так, что совладать не могла. Осталась с ним на Рябиновом берегу, жалела, любила, верила. А теперь…

Чужаком вернулся. Не заметил, не спросил. Будто и не жена ему, а так, ясырка[64], девка без роду без племени…

И верно, ясырка!

Купил за пять рублей с полтиной, под венец не повел. Миловал, пока угодна была. А чуть оступилась, прошла в вершке от греха – и сразу побоку.

Сусанна распаляла себя нарочно. Знала ведь, как устают казаки на своей службе, вдалеке от дома. Знала, как неприметливы мужчины. И день, и два, и три пройдет, пока спохватится и спросит, где же дитя, что сидело в ее утробе.

Но все ж глупая синеглазая молодуха принялась лить слезы. Себя ли жалела? Дитя ли, что так и не изведало материнской ласки? Свою ли семью, что из счастливой да дружной обратилась в нечто неясное, мутное, как прокисшая похлебка?

Хотела тихим плачем своим разбудить Петра? Сама не ведала.

Просто сидела, закрыв лицо ладонями, качалась, повторяла в душе своей: «Богородица, пощади моего сынка». Да только было ли дело Божьей матери до глупой молодухи, плачущей по некрещеному дитю?

Петр вновь перевернулся на другой бок, а она все сидела. Лентяйка, надобно идти в капустник да обихаживать гряды, надобно чистить скотник да налить водицы в поилку.

Что лить слезы? Они просочатся в землю, выпадут дождем и снегом. Прости, сынок.

Сусанна зачем-то погладила мужа по теплому, нагревшемуся под одеялом боку. Хотела коснуться губами его виска, да остановилась – что-то не давало ей.

Наконец она встала. Надобно заставить себя быть хорошей матерью и хозяйкой.

А в спину ударил вопрос:

– Отчего плачешь?

– Дитя наше померло.

Она и не обернулась, будто женка могла говорить с мужем так – безо всякого почтения.

– Отчего?

Промолчала. Что скажешь-то? О том, что чуяла, не выживет дитя? О том, что всякий младенец близок к тому темному миру, где водится нечисть?

Сусанна все ж подошла к мужу. Вдруг обнимет, приголубит, вспомнит, что она его любимая женка…

А Петр уже сидел, сжимая в руке вервицу.

– Что ж ты дитя не сбере… – Видно, пожалев ее, суровый муж изменил речи: – Не выжило, значит. На все воля Божья.

А она пошла во двор. Там светило солнце, лаяли псы, копошились в грязи куры, зеленели горох, редька и перья лука.

Не сберегла дитя.

Верно, так оно и было.

* * *

– Чего идти туда? Креста нет. Памяти нет!

Голос Сусанны звучал резко. Вовсе не так надобно говорить с мужем.

– Его, нашего сына, будто и не было. Покажи, где закопан.

Не уговорить Петра Страхолюда, не перебороть его настойчивости. Три денька прошли, как вернулся он – с почетом и со славой. Воевода лично встретил и добрым словом одарил. Велел выдать сукнеца и три чети зерна Петру и его людям.

А с женкой он толком и не говорил. Да чего ж на нее слова тратить?

Сусанна чуяла в себе бабье, злое, нелепое. То, отчего девки кидаются в реку, а те, что поопытней, – с кулаками на мужиков. Правда, потом иные шмыгают разбитым носом да кривят залитые кровью губы. Петр Страхолюд, любимый муж, ненавистный муж, вовсе не таков, бить не будет – да только наказывает иначе.

Сусанна кивнула с запозданием: сколько можно спорить, пререкаться, стоять на своем – ведьмина дочка лишь так умеет.

Она велела Евсе приглядеть за детишками, поставить кашу в печь да следить, ежели коровенки пойдут по улице, завести их во двор. Будто та не знала, что делать.

Евся кивнула, сизые косы ее взлетели. На губах промелькнуло что-то неясное: жалость иль раздражение, неведомо. Только Сусанне было не до остяцкой девки.

Она натянула на срачицу верхнюю рубаху, выходную, шитую особым обережным крестом, закрыла волосы светлым убрусом и, пометавшись по двору всполошенной кошкой, завязала в узелок крохотные зеленые побеги. Следовало бы давно позаботиться.

Петр Страхолюд ждал ее – и не подумал снять рубаху с темными пятнами пота. На лице суровость, от коей у нее сводило живот. Муж не стал спрашивать дорогу, просто поглядел особо, мол, веди. Пропустил вперед, а она пошла, сначала медленно, завязая в расхлябанной земле, потом все быстрее, приноровившись ступать по-особому.

Они шли через Казачью слободу. Длинные курени на нескольких хозяев, в коих жили выходцы с Дона, сменялись высокими хороминами, а те – врытыми в землю кособокими домишками и юртами. Лаяли надоедливые псы. Один чуть не уцепился зубами за подол Сусанны, муж прогнал его одним пинком.

Несколько мальчишек – немногим старше Фомы и Тимохи – промчались верхом на быстрых жеребятах. Сусанна решила, скоро и ее сынки будут лихими наездниками, иначе нельзя.

Раз за разом Петра окликали, с ним здоровались седые мужи, спрашивали про осаду и что-то еще, не понять, а он кланялся, отвечал на ходу и шел дальше.

Миновали Казачью слободу, потом Русскую, не обмолвившись друг с другом и словом. Пахло травой да листьями, умытыми дождем. Пели жаворонки в вышине, в кустах копошились воробьи да синицы. Сусанна отчего-то вспомнила, как шла за чудищем по Верхотурью и веревкой привязана была к мучителю.

Могли ли помыслить, что станет чудище ее мужем, что подарит ему каганек? Что будут они идти вместе к могиле сына, а горе их не свяжет воедино, а разрубит.

Тогда грезила, как бы сбежать. И сейчас…

Сусанна остановилась. Муж чуть не налетел на нее, коснулся горячей рукой. И ей захотелось повернуться, заплакать, наконец обрести прощение. Сколько можно наказывать за то, чего и не делала. Сколько?..

– Где-то здесь, – растерянно прошептала она.

Тонкий ручеек впадал в широкий, привольный Иртыш. Они вырыли могилку на взгорке – под тремя березами – чтобы укрывала сынка от ветров своими ветвями. А нынче ни ручья, ни взгорка – половодье и дожди размыли все вокруг, обратив землицу в топь.

– Эх! – с чувством молвил муж, поняв, что не отыскать им могилки.

Сусанна растерянно моргала. Углядев шагах в пятнадцати кручу, она, не слушая мужниных слов, полезла туда. Вскарабкалась. Камни осыпались под ее ногами, будто бурчали: поди прочь. На макушке взгорка огляделась, назвала себя дурой и побежала, не проверяя, следует ли за ней муж.

И верно, она спутала безымянный ручей с иным: они один за другим впадали в Иртыш, питая своими водами батюшку. Здесь земля вздымалась вверх, кручей, три березы притулились снизу, сосны с корявыми ветками ползли вверх. И по особым приметам – кресту, высеченному на соседнем дереве – она наконец поняла, что здесь захоронен ее сын. Их сын.

Соврала мужу – крест был, вопреки обычаю.

Они стояли вдвоем и молились. Хоть в чем-то остались едины.

Сусанна опустилась на колени, разрыла руками ямку, посадила несколько отростков с крохотными листьями – у каждого из них уже было дитя. Пройдет время, они разрастутся, заполняя собою взгорок. И в разгар лета красные духмяные ягоды будут кормить птиц и редких путников.

Муж вроде бы не одобрил того – обычай сажать землянику на могилах старый, не библейский, но слова против не сказал.

Обратно они шли нога в ногу, иногда касались друг друга рукавами и ощущали тепло друг друга. Только знали: ночью опять будут спать врозь.

Где-то рядом их призрачное дитя сидело на прогретой земле и глядело вослед родителям. А потом дева с длинными волосами взяла его на руки и понесла туда, где обитают некрещеные да неотпетые души.