В начале малоснежной зимы – что было странным для нынешних мест – Петра и его людишек отправили вверх по Иртышу, защищать острожец. Дошли слухи, что Кучумовы внучата грозят пойти на русские земли от Тобола до Енисея, жечь остроги да деревни, в полон брать.

– Ежели чего худое увидишь, сразу отправляй вестового, а лучше двух, – велел боярский сын[10] Прокофий Войтов и щелкнул пальцами-обрубышами.

Он никогда не тратил времени попусту. Сказывали, отец его был большим воеводой, ушел в годы разорения к ляхам, а сыновей с собою не взял. Прокофий к своим тридцати годам открывал земли по Оби, объясачивал[11] многие племена, служил государю с честью и потерял пальцы, стреляя на морозе из пищали. Не зря же стал сыном боярским. Казаки прозвали его Беспалым, но уважали, знали, что дело военное разумеет и справедлив.

Петр с поручениями тянуть не привык. Сказано – сделано. В четыре дня явились в указанный безымянный острожец.

Нашли его пограбленным. Прошлые годовальщики, то было известно, оставляли и котлы, и рыболовные снасти, и прочие мелочи, да только их утащили. Татары или русские гулящие, было неведомо.

Стояла землянка – выкопана на сажень[12], а сверху тес да плахи, крытые сосновыми лапами. Окружена была частоколом. Кто-то умудрился завалить и его, клоки бурой шерсти указывали на лесного хозяина.

Петр и Афоня выправляли колья, латали крышу – на ней зияли дыры. Потом принялись на скорую руку сооружать лабаз – срубили четыре дерева да сложили махонькую клеть, чтобы хранить там еду да пожитки от мышей и прочей пакости. Нашли поблизости олений череп с рогами – приладили, чтоб защищал от воров.

Волешка и двое служилых татар, крепкий, мордастый Яким и тощий Ивашка, отправлены были в лес за валежником на дрова. А Свиное Рыло и Пахом, чередуя матерщинное и веселое, выгребали сор. Средь всякой пакости оказались и человечьи испражнения, оставленные неведомыми грабителями – в насмешку, не иначе.

Вечером крестились на образа, хлебали кашу – не зря возили с собой иконы, котлы да ложки. Обсасывали соленых рыбешек и костерили неспокойную казачью жизнь.

– Ежели бы стал я царем, так целыми днями бы на пуховых перинах валялся, царице да боярыням бока тискал, – завел обычное, скоморошье Егорка Свиное Рыло.

– Так тебе бы бояре не дали. Приходили бы да нудили под ухо, – хмыкнул его молчаливый дружок Пахом.

У обоих глаза блестели, видно, успели отпить винца – его взяли с собой, два кувшина. Только Петр попусту пить не давал, значит, прихватили еще сверху.

– А я бы всем бо́шки порубил. Оп, и все! – Егорка провел черту по шее.

– На себе-то не показывай, – после долгого молчания, внезапно установившегося в избе, сказал Афоня. – Всяк дурак на свой лад с ума сходит. А ты-то заигрался.

Веселье унялось. Егорка и Пахом растянулись на лавках, прикрывшись тулупами. Волешка и молодые татары пошли на улицу – подышать морозцем. А Петр и Афоня, привалившись спиной столу, строгали лучины и тихо-тихо говорили о своем.

Они дружили столько лет, что и не вспомнить. Хлебали из одного котла, прикрывали друг другу спины, давали дельные советы, а иногда просто молчали. От того делалось легче в трудную годину. Несколько раз судьба раскидывала их по разным землям, разным острогам, да вновь сводила, будто знала: надо вместе держаться тем, кто силою делится.

Афоню раньше звали Колодником, теперь о том прозвании почти забыли. Только он, подпив, напоминал всем и хвастал, что за бесчестье побил царева человека, оттого в Сибири и оказался.

– Этак и до следующей зимы здесь проторчим, – вздыхал Афоня. Сейчас он был трезв и невесел. – А кто за макитрушками нашими приглядит?

– Зря, что ль, Богдашка оставлен? – утешал его Петр, хоть и знал: на отрока пока надежды мало.

– Твоей Сусанке вера есть. А моя… Чего бы не учудила? – пробормотал Афоня и осекся, услыхав, как Свиное Рыло и его товарищ заворочались.

– Есть, – ответил Петр, и что-то в его голосе не понравилось Афоне. Он отложил нож и слишком сырое полешко – лучин с него не настрогать.

– Зря ты так. Бога гневишь. – Не дожидаясь ответа, Афоня встал с лавки и, вытянув руки, зевнул на всю избу.

Потом, когда уставшие казаки уснули и сотрясали избу молодецким храпом – больше всех старался Афоня, когда тепло стало потихоньку выветриваться, ускользая через щели в потолке и двери, Петр все не спал. И думал, гневит он Бога или просто испытывает законное негодование мужа, знавшего о женкином непотребстве.

Кто бы ему сказал…

* * *

– Сынок – удалец, сколько наколотил! Ай да Богдашка!

Домна улыбалась во весь рот и разрезала острым ножом рыбьи тушки, выгребала запашистую требуху, бросала псам. Морозец не успевал прихватывать – кишки тут же исчезали в жадных ртах.

Сусанна обмазывала рыбу крупной солью, своей, тобольской. Потом кидала в корчагу – одну за другой. Пробовала рассол, морщилась от ядреного духа свежей рыбы и тащила новую посудину – плетеный короб. Там рыба будет храниться и безо всякой соли, замороженная, до весеннего тепла.

Богдашка и его ровесники, парнишки, коих отцы оставили дома в помощь семьям, опробовали дедов способ. В одном угожем месте, у малого притока Иртыша надолбили проруби, нашли, где рыба спит, да вытащили ее, сонную.

– Ты чего ж, подруга, смурная? Тут и рыба, на тебя глядючи, перепортится.

Полные щеки, подъеденные оспой, так задорно тряслись, смех – без особой причины, да от души – был таким заразительным, что Сусанна невольно ответила улыбкой.

– Ишь как, сразу лучше стало.

– Все ты выдумываешь, макитрушка, – сказала Сусанна, выделив голосом последнее словцо.

Дальше работали они молча, только Домна затянула бабью песню про долю – такую нельзя не подхватить.

Руки на морозе покрылись коркой – пальцы застыли так, что и чуять их перестали. Обе облегченно выпрямили натруженные спины, когда последняя рыбина, красная, ладная, упала в короб.

– Гляди-ка, икрицы сколько. Дай-ка пожарим, – решила Домна.

Кто бы с ней спорил.

Скоро на чувал поставлена была глиняная сковорода, туда налито маслице конопляное, летом выжатое. А как зашкворчало – кинули икрицы, посолили и принялись ждать, когда подойдет. Евся переворачивала, следила, чтобы икра не сгорела, доводила кашу – той лишь настояться в печи.

– Исть хочу! – громко вопила Катька, девчушка трех лет с чудными волосами. Глянешь, вроде русые, как у матери, а на солнце иль при свете лучины – с рыжеватым отблеском. – Исть! – И повисла на руках у Домны.

Детишки Сусанны вели себя тише: Фома тихонько вздыхал и возился с деревянным конем, Полюшка тянула губы к груди, позабывши, что молоко иссякло три седмицы назад. Беспокойный Тимошка, набегавшись из угла в угол, теперь дремал, устроившись у чувала, будто местный инородец.

Глядючи на детей, Сусанна оттаяла: взяла в руки шитье – рубашонку для одного из сынков, отвечала подруге на немудреные вопросы, мимоходом трепала дочку по темной головушке.

– Слыхала потеху про бабу с нашей слободы? – Домна и не ждала ответа, помчалась дальше. – Муж-то у нее казачок, поплыл куда-то на дальнюю сторону. Да и пропал. Баба, не будь дура, молодая еще, в самом соку, обженилась с другим. Пузатая ужо – а тут и первый муж-то ее возвернулся. Говорят, чего там было: пух да перья во все стороны. Передрались муженьки ее, да и бабе досталось.

Домна замолчала. Ее дочь все повторяла: «Исть, исть» да колотила ладошкой по материной груди. Позднее дитя, балованное.

– И чего дальше-то? – не выдержала Сусанна.

– А кто ж их знает? – равнодушно ответила подруга. – Вродь жить стала. То ли с первым, то ли со вторым – не упомню.

Большие руки Домны сноровисто сучили нить – она взялась за подругину прялку. Совсем иначе, тревожно, начала речь о другом.

– Афонька сказывал, вернутся с острожца, обогреются дома, так надолго в поход отправятся, кабы не до следующей зимы.

Обе дружно вздохнули. Всякая женка служилого должна привыкнуть, что раз за разом надобно ей в дорогу собирать милого, провожать, глаза вытирать рукавом. Потом ждать, вглядываясь да вслушиваясь, ловя вести на базарах да городских рынках, у товарищей, что, израненные, остались домовничать.

Да к такому не привыкнуть.

Много страшного может сотвориться с человеком где угодно. Но дали, дремучие, темные, полные речных перекатов и круч, многоязыкие, многотрудные, обрекали их мужей на испытания. Каждая знала о том немного. Казаки не трепали языком перед женками, те только слышали обмолвки да грубые песни. Оттого опасности казались невообразимыми. Даже не говоря о том, обе перекрестились и прошептали молитву святым покровителям: одна – апостолу Петру, другая – Афанасию Великому.

По избе носился пряный, ни с чем не сравнимый запах жареной икры – Евся вовсю кормила ребятишек. Первой к сковороде полезла Катька. Не знаючи еще ложки, она тянула ручонки, тащила в рот золотистые лакомые комочки, обжигалась, хныкала, но лакомилась опять. Следом лез Тимоха, за ним – Фомушка. Поля, самая младшая, дичилась, но Евся посадила ее на колени, сама поднесла ложку с махоньким кусочком, и та, распробовав, уплетала за обе щеки.

Изжарив вторую сковороду, за еду принялись бабы – добавили каши, чтобы варева поболе было. Остатки прибрали – тем и обедать можно.

Полюшка давно спала в зыбке, потешно подложив ладошку под круглую щечку. Катька моргала рыжеватыми ресницами и зевала, ее положили под бок к мирно сопящему Фомке, поближе к печи. Домна загостевалась. Она словно ждала, пока детвора угомонится, чтобы начать какой-то разговор.

Так оно и было.

Сморило Евсю. Девка перемыла плошки да миски, подштопала свою одежонку, а потом свернулась клубком под набросанными на лавку шерстяными тряпицами.

– Гляжу на тебя: будто во сне ходишь, – начала Домна так неожиданно, что Сусанна вздрогнула.

– Отчего же? Все как надобно…

И, чуждая лжи, оборвала речь. Можно отгонять тревогу, писать матушке благостные письма. Да не утаить морока – ни от себя, ни от чуткого подругиного глаза.

– Из-за Петра маешься? Али как? – Домна сама открывалась до дна, сказывала о худом и хорошем без утайки. А такое молвить сложно…

Сусанна сказала другое:

– Не знаю, кто сидит в утробе моей. Не чую…

А Домне того было довольно, чтобы нахмуриться.

* * *

С самого детства боялась пойти по стопам матери – знахарки, травницы, той, кому вослед шипели «ведьма». Не помогала варить снадобья и тайные зелья, затыкала уши, чтобы заговоры не отравили их чистоты. Молила о помощи Господа, чтобы смилостивился над матушкой, над всем их непростым семейством.

Только известно: хочешь отвести от себя беду, молчи о ней, даже думать не смей. Сусанна молвила. И обрела дар, какой и представить страшно.

Впервые ощутила что-то неясное, когда смотрела вослед Лизавете, подруге-подруженьке, змее подколодной. Той самой, что мать ее, Аксинью, отправила в острог и чуть не сгубила. «Дитя больше не родишь!» – крикнула тогда ей вослед. Нет, не пустую угрозу – правду.

Когда носила первенца, сразу сказала: сынок там. Кто верил, кто посмеивался над ней. Где такое ведомо, чтобы баба знала, кого носит, – дочку иль сына? Отродясь такого не слыхивали – даже мудрые старухи вроде Леонтихи.

Сусанна родила, Домна сказала: «Дар у тебя», – и шлепнула Фомушку по круглой гузке, будто он, а не его молодая матушка был отмечен.

Потом стало тяжелей. Сусанна чуяла, кто сидит в утробе всякой бабы на сносях: сын – у невестки Парани, дочка – у Домны, двойняшки – у старой вдовы, дочка у Олены, женки Свиного Рыла… «Сразу помрет их сынок», – поняла, увидав соседку уже здесь, в Тобольске.

Как чуяла то, что составляет для всех тайну за семью печатями, и сама сказать не могла. Другие видят в тучах над лесом скорый дождь, отыскивают место, где надобно рыть колодец, знают, что в перелеске водится темный соболь, а Сусанна всякой бабе на сносях могла сказать, сын у ней или дочка. Хотела написать матушке, вдруг она что посоветует, подскажет. Да не решилась доверить грамотке.

– Такое открывать людям нельзя, при себе держать надобно, – советовала Домна. Будто и так не ясно!

Держалась, говорила только самым близким, шутила, будто выдумывают все, нарочно ошибалась.

А теперь боялась своего дара и будущего.

* * *

Обустроившись в острожке, занялись делом, за коим отправил сюда князь Хованский, достойный воевода города Тобольска. На юг, по Иртышу и его притокам, расселялись татары – добрые ясачные, кои презирали Кучума и его наследников, когда-то обложивших их непомерной данью. Но жили они близ степи, быстрые кони и длиннокрылые птицы часто доносили до них самые свежие вести.

В юрте, крытой толстым войлоком, было тепло. На очаге булькал котел – по-татарски казан. Пахло жирным мясом. Татарин средних лет, Хабур, местный старейшина, сидел супротив Петра. Его узкие, мудрые глаза казались сощуренными от сдерживаемой усмешки. Он говорил по-русски с трудом. Потому молодой Яким тихо, со всем уважением, сказывал на татарском Петровы вопросы:

– Не являлся ли кто незнакомый? Не спрашивал ли, есть ли рядом казаки и служилые? Не пытался ли купить пищали или порох? Не подбивал на смуту?

Хабур отвечал обстоятельно, словно от того зависел покой его семьи (впрочем, так оно и было): чужаков не видел, смутьянов в их роду не любят, сами могут побить палками. Потом, тронув Якима за руку в красном кафтане, что-то добавлял быстро, с насмешкой.

Такое стерпеть сложно: при тебе, да на чужом языке шутят. Петр перебирал вервицу и радовался своему терпению, ему яриться никак нельзя.

Потом, по обычаю татар, они долго пили кобылье молоко, ели баранину. Петр отговаривался постом, но все ж его заставили оскоромиться похлебкой. Хабур позвал сыновей и племянников к столу, стал мягче и принялся сам, на корявом русском расспрашивать Петра о хозяйстве его, о жалованье, о детях.

– На царя бегать? Богатый? Рубь? – Он щелкнул пальцами и изобразил круглое что-то вроде монеты.

Яким быстро сказал, видно, назвав жалованье в деньгах, понятных своему сородичу.

– Много сын? Сколько?

И Петр, чуть помедлив, показал два пальца. Будто дали ему выбор.

Когда возвращались в острожек, спросил Якима, над чем смеялся старейшина. Молодой татарин, бойкий, проворный, быстро приноровившийся к непростой казачьей жизни, вдруг молвил:

– Смеялся, что я крестился да за три копейки служу царю. Говорил, что пас бы его стадо, куда богаче и сытнее жил. Эх! – И тяжело вздохнул.

Боле они к тому разговору не возвращались. Яким узнал другое, куда более важное, у двух местных. Оказалось, что старейшина лукавил. Дымом стелился слух по заиртышским землям: Кучумовичи скоро вернутся.

Петр Страхолюд и его люди, не жалея ног и широких, подбитых оленьим мехом лыж, обошли все окрестные улусы. Вызнали не много. Но и того было довольно, чтобы отправить грамотку.

– Сказывают, весной калмыки пойдут воевать. Тару, Тобольск, Томск, Кузнецк – о том неведомо. Собирают они силы, соблазняют местных.

«Беда будет», – прошептал Петр, притиснув воск к грамотке. И отчего-то захотел обнять синеглазую женку – да чтобы не вырвалась.

* * *

– Ма-а-амушка!

Дочка говорила сладко, так, что сердце Сусанны тут же заходилось нежностью. Только того она старалась не показывать – вырастет Полюшка баловницей, себе да родителям на беду.

Дочка стояла в одной льняной рубашонке, не замечая студеного дыхания зимы, и просилась на руки. Фома да Тимоха оставляли ее, младшую, в избе, и каганька скучала, мурлыкала что-то себе под нос, дергала за косы тряпичниц – подарок матушки, забавлялась с деревянными кониками, зайцами и медвежатами, отвлекала мать от стряпни.

– Ма-а-амушка!

Сусанна вздохнула: что за дитя! Лишь когда калач посажен был в печь, мучица до единой пылинки стряхнута в берестяной туес, стол оттерт да отмыт, она посадила на колени свою сероглазую радость и запела:

Дочка заливисто хохотала, подпрыгивала, будто непоседливая птичка, размахивала ручонками-крыльями, когда мать подбрасывала ее вверх, щекотала и сама с удовольствием пищала, когда мать скребла заскорузлыми от работы пальцами нежную кожицу под мышками.

Евся уже привела со двора сынков, те сели за стол уминать каравай с гороховой кашей, а Сусанна все нежничала с дочкой на коленях. Та, уморившись, заснула, прижалась ухом к материну животу – словно слушая, какие песенки поет спрятавшееся там дитя. И, глядючи на ее сладкий сон, хотелось забыть обо всех тревогах.

– Ама? – Тимоха сказал то, о чем не осмелился молвить родной сынок.

Оба ревниво косились на сестрицу, на спокойную мать, будто ощущали себя обделенными. И, получив разрешение, запрыгнули на ту же лавку, крытую льняной рогожкой, да с куделью, чтобы задкам было помягче, посмеялись, покрутились: Тимоха строил рожицы, а Фома тихонько кукарекал, будто молоденький петушок, только пробующий свой голос. И скоро заснули, привалившись к материным бокам.

* * *

За столом собралась веселая ватага. Один байки сказывает про баб с тремя грудями, другой ножом похваляется – якобы особый, заговоренный, всегда в цель попадает. Пенное льется рекой. И тут один из людишек, морщинистый весь, с руками-ветками, молвит:

– Мясца захотелось, братцы. Давайте отведаем.

Все гогочут и почему-то тянутся к Ромахе. Сапоги снимают с него, одежу, разжигают огонь в очаге да готовят вертел…

– Петр, помоги! – кричит он, да будто и крика не слышно, так, мычание.

– Надобно тебе, братец, послужить с честью, – непонятно отвечает тот и вытаскивает вервицу.

Которую ночь он видит сон. Все один и тот же.

Проснулся, попил студеной водицы, ощутил на губах то ли крик, то ли стон. Казаки, что лежали тут же, вповалку, кажись, и не думали просыпаться, чтобы услышать, как худо одному из них.

– К чему ночью видеть страшное? – Ромаха замялся, не ведая, как и объяснить. – Пирушка, веселье, а потом вокруг все злые, враги… Убить хотят. Чего хотят? – осмелился спросить у старого казака. Тот был известен по всему Тобольску как сновидец.

– Ежели пирушку видел, так неприятности будут, убить хотят – значитца, удача от тех! – Старик ткнул вверх палец, будто пытаясь достать до потолка избы.

По словам его выходило, что ждет Ромаху и пакость, и удача – в одном ковше намешано.

Только плюнуть да растереть.

– Не врешь, старый? – хмыкнул Ромаха и действительно плюнул сновидцу под ноги.

Тот и не подумал обижаться, попробовал на зуб копейку, улыбнулся щербатым ртом.

Ромахе после такого надобно было утешение. Нашел его в темной избе, закопченной, пропахшей горькой травой, вином и блевотиной. Хотел кинуть зернь, да в тот вечер игра не шла.

Кто дремал на лавке, кто вливал ковш с пойлом в пересохшее горло. Ромаха подсел к мужику в лохматой, сдвинутой на глаза шапке – видно, из промысловиков. Начался разговор да потек так ладно, что выпили уж второй кувшин, засыпали рыбьими костями весь стол, а все не могли остановиться. Мужик стащил с головы шапку, под ней оказался лысый затылок, искорябанный неугомонными пальцами.

– Ишь как! Слыхал, что в Верхотурье-то пожарец был знатный. И народу – страсть померло.

– Там и была женка моя. Не вырвалась из огня-то. Земля ей пухом. – Кажется, впервые со смерти Парани он сказал такое и перекрестился. – Хорошая была баба, незлая, слова поперек не скажет. А дочку жальчее.

– Дочку, – протянул мужик так, что стало понятно: у него детей нет.

– Сынок жив остался, Тимоха мой. Чудо ведь! Убежал, озорник, из дому, в подворотне где-то прыгал. Так и уцелел. Я-то вернулся, помню. Где изба стояла – угольки одни. Думал, все померли. А Тимошка-то вот…

Так сердце, размягченное крепким пойлом, заболело, зажгло, что на глазах вскипела слеза – насилу удержал.

– Как подрастет чуток Тимоха, – показал рукою куда-то рядом с собой, – заберу. Отцу помогать будет.

– Как без сына, – кивнул мужик лохматой шапкой.

Он встал, пошатываясь, Ромаха отправился вослед. По дороге они громко пели. И боле не вспоминали о женке и дочери Ромахи, что прошлым летом обратились в прах и пепел.

* * *

Хлопоты занимали весь день Сусанны. Порой лишь в обед она разгибала спину и вспоминала: макового зернышка во рту не было. Евся, дочь остяцкого племени, тихонько ворчала: ежели сама слабая да голодная, как других силой оделять будешь? Кормила Сусанну: вытаскивала из печи горшок с кашей, резала хлеб вместо хозяйки – на то разрешение было дано ей самим Петром Страхолюдом.

– Без тебя и не справилась бы, милушка, – ласково вздыхала Сусанна, гладила смолянисто-черные косы Евси, любовалась ее крепкими руками, широкой спиной.

Добавляла, зная, что слова ее смутят девку – давно ли сама такой была:

– Мужу-то повезет с тобой!

Евсевии минуло шестнадцать лет. Скоро к дому пойдут сваты. Сусанна с Петром, будто родители, станут присматриваться к женихам, благословлять молодых. Ежели все сложится, сыграют свадьбу.

– Некрасива. Кто в жены возьмет? – Евся сказала горькое, да без всякой печали, будто бы с радостью. – Приданого ента[13], а рожа – вон какая! – И широко улыбнулась, показав такие ровные и крепкие зубы, что любой жемчуг пред ними мерк.

Евся и правда не была похожа на русских девок: широкое лицо, узкие глаза – когда щурила их на солнце, казались они ниточками. Она чаще молчала, чем говорила, могла заразительно смеяться и работать без отдыха. Чем не хорошая жена?

– Выстроятся здесь, у ворот! – Сусанна махнула рукавом рубахи в ту сторону, где, уверена была, скоро появятся женихи.

Девка качнула головой – так что ее косы взлетели.

– Приданое пора готовить!

Разве с Сусанной поспоришь?

Из родного дома Евся пришла в одной крапивной рубахе, богатой, расшитой красными да синими нитками с ворота до подола. Сусанна углядела там и ветви березы, и следы соболя, и заячьи уши – чудо, а не рубаха. На косах красовались длинные кисти, плетенные из бисера, да с тем же особенным узорочьем – небесное синее, белое да красное, а на концах бисеринки и монеты, что звенят на каждом шагу.

Боле ничего – остальное сожгли казаки.

Накормив да уложив детишек, обиходив скотину, Сусанна да Евся садились за работу – приданое само собою не сотворится. Шили рубахи и сяшкан-сах – халат из купленных холстов. Вышивали – и русские стежки перемежались с остяцкими: Параскева Пятница воздевала руки к небу, а вокруг нее плясали собольки да зайцы.

Евся сшивала куски меха – беличьи хвосты, оленьи камуса. Из рыбьей кожи творила одежку, нанизывала бисер и щучьи зубы. Решили летом трепать крапиву да завести ткацкий стан.

Сусанна верила, муж не будет ее ругать за такое самоуправство – ведь он привел Евсю в дом. Девка ей вроде младшей сестрицы – как можно иначе? Украдкой положила в сундук с приданым свой сирейский платок – за прошедшие годы чуток истрепался, но яркости не утратил.

* * *

«Тобольск – наша сибирская сторонушка. Острог, храмы, лес, реки привольные. Столько людей и говоров – славный город», – так сказал Петр Страхолюд, сойдя на тобольскую пристань. А умом и прозорливостью он не был обделен.

Город и славный, и непростой.

Заложен он был сорок лет назад письменным головой Данилой Чулковым на землях, где недавно Ермак бился с ханом Кучумом. В остроге держали немалое войско, сюда отправляли служилых и пашенных людей.

Скоро Тобольск стал главой других сибирских городов. Воеводами сюда назначали людей знатных – князей, царевых стольников, бояр.

Тобольский острог, местные именуют его Кремлем, точно Московского старшего брата, возвышается на Алафейской горе, в той части ее, что зовется Троицким мысом. На Иртыш выходят башни острожные, крепкие стены. А рядом, на той же горе да на соседнем мысу, выстроен Софийский двор с высоким да богатым храмом. Тут же стоит дом архиепископа Макария, где вершатся всякие церковные дела.

На Верхнем посаде, или на Горе, живут тоболяки – вперемешку дети боярские, дьяки, купцы, казаки, стрельцы, гулящие – высокие хоромы да скудные землянки стоят порой рядом, безо всякой спеси.

А те, кто не боится половодья, устроились в Нижнем посаде, в Подгорье, как говорят тоболяки. Город расползается вдоль Иртыша, мелких речонок и топей – ими славятся окрестности. Курдюмка с Княтухой, Монастырка, Дусовка да Отрясуха – язык сломаешь, выговоривши. Там же, супротив места, где Тобол впадает в Иртыш, стоит мужской Знаменский монастырь, известный далеко за пределами города. Владений у него не счесть – деревни, заимки, пашни.

Петр, Афоня, Егорка Свиное Рыло и Пахомка – все казаки десятка, с женами и детьми, обитают в Подгорье.

Три улицы, где расположены их дворы, зовутся Казачьей слободой. Живут здесь тоже по-особому. В слободе не делают различий – русской ты крови, литовской иль татарской, вогул иль остяк. Ежели крещен, веришь в Иисуса Христа, знаешь казачьи песни и владеешь саблей, жить тебе по соседству, вместе справлять Рождество и Троицу, женить детей и прощать обиды.

Оттого улицы да переулки в Казачьей слободе разнолики и причудливы. На Большой высятся избы из ладейного бруса, с подклетом, с просторными горницами, с теплыми конюшнями и хлевами, окруженные высоким частоколом, – настоящие крепости. На Луговой улице, ставшей родной для семьи Петра Страхолюда, добрые дома чередуются с худыми домишками, обмазанными снизу глиной. Внутри в таких лачугах – только печь да несколько лавок.

Спать вповалку да не тужить – в длинных, порой образующих целое гнездо куренях живут безженные казаки с Дона и Днепра, их полно на Малой улице.

Татары, хоть и крещеные, часто ставят юрты. Пристраивают бревенчатые сараюшки, иные кладут печи, а все ж от своего жилища отказаться не могут. Вогулы и остяки тоже самым причудливым образом совмещают в быте свое и русское. Так что Казачьей слободе есть чем удивить.

Только люди сторонние заглядывают сюда не так часто. Про казаков, их сынков да псов слава идет особая – ежели что им не понравится в госте залетном, обсмеют, облают, а то и пинков надают. Впрочем, людям свойственно сочинять всякое про тех, кто силен да отважен.

С одной стороны Казачья слобода граничит с Русской – там живут стрельцы, торговцы да ремесленники, те, что попроще. Ближе к Курдюмке теснятся слободы татар и бухарцев. Их нельзя считать отдельными ломтями – невест, друзей и собутыльников казачья вольница находит в любой из слобод. С другого боку к казачьему поселению притулилась Калмыцкая слобода. Там полно и крещеных, и некрещеных детей степи. Они торгуют, исполняют ямскую повинность, иные служат царю.

Всякие толки ходят про Немчинову слободу, что спряталась в болотах да сплетении речушек, в месте, известном как Панин бугор. Туда отправляют ссыльных иноземцев, тех, кто творил всякие пакости, – а еще был захвачен в плен и отказывался креститься по православному обычаю.

В городе есть и кузницы – большие, государевы. Супротив Кремля – пристань, куда с весны до осени подходят суда большие, струги, дощаники, лодьи[14] и крохотные суденышки. Там всегда кипит жизнь. А пуще всего на Базарной площади, где бухарцы и русские, немцы и татары – всяк купец хвалит свой товар.

Тобольск, столица сибирских земель, мог испугать своим буйством и разноголосицей. Да только тот, кто увидит гордый Кремль на горе, кто поднимется по Софийскому ввозу, услышит сладкий голос колоколов – даже безъязыкого угличского[15] (стелется их перезвон по Горе да Подгорью, по Иртышу и Тоболу), кто вдохнет особый воздух – разнотравье, богатство, ржавчина кандального железа, пряности со всех концов света, тот уж не забудет.

Отсюда отправляются казаки и стрельцы за пушниной в самые дальние земли, сюда стекаются самые дивные товары со всех басурманских земель – овцы, лошади, сафьяны, шелк, зерно сарацинское[16], сласти. Ссылают сюда и дрянных людишек – чтобы Сибирь исправила да вразумила; а ежели не вышло – упокоила в своей землице.