О восточнославянской мифологии мы знаем не так много: от языческих времен практически не дошло письменных источников. Однако древние представления не исчезли бесследно – они проступают в народных обрядах, былинах и особенно в сказках, где языческие мотивы легко заметить даже сегодня.

То, что мы называем восточнославянской мифологией, во многом восстановлено учеными на основе этнографических данных и позднего фольклора. В XIX веке Александр Афанасьев в своем знаменитом труде «Поэтические воззрения славян на природу» собрал и осмыслил множество сказаний, заговоров и поверий.

В XX веке Борис Рыбаков предпринял собственную реконструкцию языческого миропорядка, связывая фольклорные образы с археологическими находками и письменными источниками. Поэтому, когда мы читаем о древних славянских верованиях, важно понимать: это не прямые свидетельства язычества, а то, что дошло до нас через народные предания и последующие попытки ученых восстановить картину прошлого.

Для древнего человека граница была ясна: мир делился не на праведников и грешников, а на живых и мертвых. Первые жили своими делами на земле, вторые пребывали в загробной стране, которая представлялась чудесным местом: там не было болезней и голода, зеленели луга, текли чистые реки, а души продолжали привычный уклад. Считалось, что именно туда на зиму улетали птицы и уползали змеи. По одной версии – в Ирий, по другой – в подземное царство, где они зимовали, свернувшись в огромный клубок.

Эта чудесная страна мертвых называлась Ирием или Вырием. В сказочной традиции ее отождествляли с островом Буяном, лежащим «на море-окияне». Там возвышался камень Алатырь – «всем камням отец», символ мирового центра. Здесь же стояло мировое древо, соединявшее разные сферы Вселенной, и обитали волшебные звери. В этих образах легко узнается то, что исследователи называют универсальной мифологической моделью.

Топографию загробного мира представить непросто: одни источники помещают его на небо, другие – под землю, третьи – на хрустальную гору. Но одно ясно: Ирий находился далеко, «на краю света». Между миром живых и миром мертвых пролегала преграда: море или река, перейти которую смертному было невозможно. Эти воды представлялись бурными, а иногда и огненными.

Николай Богданов-Бельский. Новая сказка. 1891 г. Национальный художественный музей Республики Беларусь. Минск

В сказках границей стала река Смородина. Название ее связывали не с ягодами, а с грудами костей на берегах: слово произошло от «смердеть». Через реку был перекинут Калинов мост, раскаленный докрасна, а это значит, что Смородина течет огнем. На том берегу мост стерегли чудовища – Змей или Чудо-юдо, а на этом – богатыри, охранявшие живых от нашествия мертвых. Этот образ перешел и в былинный эпос, где богатырям часто приходится сражаться с чудищами у рек.

В былине «Добрыня и Змей» мать предостерегает сына:

Но Добрыня нарушает запрет и сталкивается со Змеем Горынычем в образе двенадцатиголового чудовища. Следует бой, в котором герой побеждает. В этой сцене угадываются мифологические образы: река огня и чудовище, охраняющее переход в иной мир.

Однако Смородина не единственная река в мифологическом воображении. С ней соседствует другой образ – молочной реки с кисельными берегами. Сегодня ее вспоминают как мечту лентяев о приятной жизни, но в древности смысл был иным. Существует интерпретация, что это проекция Млечного Пути, по которому души отправлялись в мир иной.

Кисель в старину имел сакральное значение: это был не жидкий ягодный напиток, а густая зерновая масса. По ее поверхности могло течь молоко – символ жизни, первой пищи младенца. Недаром молочные братья считались такими же близкими, как кровные. Поэтому сочетание молочной реки и кисельных берегов отражало не изобилие, а мифологическую двойственность «жизнь – смерть».

Так, в былинах и сказках, где появляются Ирий, Буян, Алатырь, Смородина и Калинов мост, сохранились не просто сказочные образы, а остатки древних мифологических представлений. Часть из них – это подлинные отголоски язычества, а часть – результат поздних научных реконструкций XIX–XX веков. Но вместе они создают картину, которая помогает нам заглянуть в мифологический мир наших предков.

Саамский склад на сваях. Ньялла, Финляндия

Души умерших, по представлениям восточных славян, могли попадать в загробный мир разными путями. Одни верили, что те переходят по мосту, будь то река или радуга. Другие представляли себе восхождение по мировому дереву, чаще всего дубу. Третьи считали, что душа улетает в Ирий вместе с птицами, отправлявшимися туда зимовать. Четвертые настаивали, что путь лежит по воде, на лодке или в ладье. Пятые рассказывали о подъеме на хрустальную гору; существовала даже причудливая версия, что для удобства люди всю жизнь собирали свои обрезанные ногти в мешочек, чтобы можно было цепляться ими за гладкие стены горы[8].

Родные покойного стремились помочь душе достичь загробного мира легче и быстрее, совершая символические действия. Умерших хоронили в ладье или в гробах, напоминавших лодку, – считалось, что душа отправляется в путь по воде. Иногда делали мостики через могилу, пекли лепешки в виде лесенок, развешивали на деревьях полотенца или рушники. Особое значение имело ритуальное кормление души: еду ставили у могилы или оставляли на поминках, чтобы усопшему было сытно в другом мире. В могилу клали предметы, которые могли пригодиться в загробной жизни. Насколько все это помогало душе, сказать невозможно, ведь, как говорили в народе, «оттуда еще никто не возвращался».

Борис Зворыкин. Василиса Прекрасная. Около 1925 г. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США

От описаний загробного мира перейдем к волшебным сказкам, где эта тема звучит особенно ярко. Их сюжетная схема удивительно устойчива. Герой, живший спокойно, оказывается вынужден покинуть привычный мир и отправиться в «тридевятое царство, тридесятое государство». Путь туда долог, труден и, главное, неведом. Герою нужен проводник, и он прекрасно знает, где его искать: в глубине леса, у Бабы-яги.

Баба-яга – один из самых загадочных персонажей русских сказок. В ее образе сочетается многое: она и страж границы миров, и хранительница артефактов, и мудрая советчица. В отличие от других героев – Ивана-царевича, Кощея Бессмертного или Василисы Прекрасной, чьи характеры неизменны, – в одной сказке из собрания Афанасьева («О сильном и храбром непобедимом богатыре Иване-царевиче и прекрасной его супруге царь-девице») она наставница и помощница; в другой («Гуси-лебеди») – стремится погубить детей; в третьей («Иван-царевич и Белый Полянин») – выступает воительницей.

Эту противоречивость подробно разобрал Владимир Пропп в книге «Исторические корни волшебной сказки». Он предполагал, что прототипами Бабы-яги могли быть языческие жрицы, участвовавшие в обрядах инициации юношей. Эти ритуалы символизировали смерть в качестве ребенка и рождение в новом состоянии взрослого члена общины. Испытания были суровыми, иногда смертельно опасными, и именно в них могут скрываться истоки сказок о съеденных детях. Но вместе с тем жрицы хранили коллективный опыт и передавали его юношам – в сказках это превращается в дары Бабы-яги. В тяжелые времена женщины на Руси нередко сражались рядом с мужчинами, и этот опыт тоже мог отразиться в образе Яги-воительницы.

Борис Зворыкин. Василиса Прекрасная. Около 1925 г. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США

Если говорить об инициации, то в древности это был не просто красивый ритуал, а граница между детством и взрослостью. Подростков уводили в лес, в особую огражденную постройку, где испытывали на выносливость и умение переносить трудности. Важным было и переживание собственной смерти: считалось, что юношу съедает тотемный зверь, после чего он рождается заново.

Одним из таких испытаний в реконструкциях называют ритуальное «запекание» в печи. Возможно, именно этот образ превратился со временем в сказочный мотив: Яга пытается засунуть ребенка в печь. Любопытно, что в сказках она почти никогда не успевает съесть героя.

Особенности дома Бабы-яги тоже многозначны. Фольклористы обращают внимание, что избушка на курьих ножках напоминает гроб или погребальную постройку. Сама Яга имеет черты покойницы: ее костяная нога указывает на принадлежность к миру мертвых, а способность чуять гостя напоминает о различии запаха живых и усопших. Просьбы героя истопить баню, накормить и уложить спать можно рассматривать как символическую последовательность погребальных обрядов: омовение, поминальную трапезу и захоронение. Таким образом, встреча с Бабой-ягой становилась символической смертью, после которой герой мог отправиться дальше – в «некоторое царство, тридевятое государство».

Неизвестный фотограф. Владимир Пропп. 1928 г.

В ряде сказок посредниками между мирами выступают и помощники Яги – гуси-лебеди. В мифологическом сознании птицы часто выполняли роль проводников душ, и этот мотив органично вписался в сказочную традицию.

Но почему образ Бабы-яги оказался связанным именно с лесом? Почему она не живет под землей, в горах или во льдах, как многие другие хтонические персонажи? Дело в том, что, согласно верованиям восточных славян, души усопших до похорон скрывались в деревьях, которые служили им временным убежищем. Считалось, что души могут принимать облик птиц и сидеть на вершинах деревьев, готовясь к путешествию на небо. Отсюда возник обычай приносить на Троицу в дом зеленые ветви, чтобы пришедшим в гости душам было где остановиться и отдохнуть. Баба-яга по сути своей играет роль пограничного стража между мирами живых и мертвых, поэтому лес для нее становится самым естественным местом обитания. У восточных славян существовало множество сказок, где фигурировали растения или деревья, выросшие на могилах невинно убиенных людей. Из их ветвей или стеблей мастерили дудочку или свирель, и та указывала на убийцу. Такова, например, сказка «Серебряное блюдечко и наливное яблочко».

Иван Соколов. Гадание девушек в Троицын день. «Русский художественный листок». 1860 г.

Старшим «коллегой» Бабы-яги в сказочном мире выступает Кощей Бессмертный, чья смерть заключена в причудливой «матрешке»: в сундуке, висящем на высоком дубе, спрятан заяц, в зайце находится утка, в утке – яйцо, а в яйце игла, в которой скрыта смерть Кощея. Дуб этот не простой, а мировое древо, растущее в загробном мире на острове Буяне. Таким образом, даже сама смерть смертна. Причем версия с иглой – не единственная. В одних текстах смерть Кощея наступает от его собственного коня («Марья Моревна»), в других – от стрелы (былина «Иван Годинович»). Сам Кощей предстает то как злой чародей, то как иссохший скелет – олицетворение самой смерти. Живет он на краю света: либо в ледяном северном царстве, либо в горной пещере. И то и другое выглядит вполне логично: для жителей равнин Крайний Север и высокие горы ассоциировались с враждебным, опасным пространством, и именно туда переносился образ врага рода человеческого.

Юлиан Шюблер. Накануне Троицы. Гравюра с картины И. Ижакевича. 1888 г.

Георг Шлихт. «Жар-птица». Ежемесячный литературно-художественный иллюстрированный журнал. 1920 г., № 7

Дворец мрачного чародея традиционно изображался наполненным золотом, которое он ревностно охраняет. Это богатство само по себе выступало знаком «загробности». В волшебных сказках драгоценный желтый металл связан с иным миром: золотом сияет Жар-птица, возвышаются золотые дворцы («Медное, серебряное и золотое царства»), сверкает златогривый конь («Иван-царевич и Серый волк»).

Этимология имени Кощея тоже любопытна. Есть мнение, что слово произошло от тюркского термина, означавшего «пленник». Каким образом оно трансформировалось в русских сказках в образ страшного чародея, сказать трудно. Борис Рыбаков полагал, что так называемые мифы-кощуны исполнялись «кощунниками» на поминках. По другой версии, «кощунами» называли представления скоморохов в XVII веке, которые развлекали народ пародиями на священные тексты. Церковь резко осуждала подобные действия, называя их «кощунами сатанинскими» и считая продолжением языческих обрядов.

Так, разобравшись с этими образами и символами, обратимся к невинной на первый взгляд детской сказке «Гуси-лебеди». Она рассказывает о том, как дети – сестрица Настенька и братец Иванушка, – ослушавшись родителей, отправились гулять во двор. Пролетавшие мимо гуси-лебеди унесли Иванушку к Бабе-яге, и девочке пришлось отправиться на поиски. На пути она встретила печь, яблоньку и молочную реку. Каждая из них просила девочку о помощи, но Настенька всем отказала. Это означало, что она не прошла символическое испытание, которое в сказочном контексте отражает инициацию. Наконец девочка нашла избушку Бабы-яги, рядом с которой сидел брат, играя серебряными яблочками. Настенька вошла в избу и попросила позволения отдохнуть. Яга согласилась и отправилась растопить баню – символическое омовение покойника. Девочке же она велела прясть кудель. На помощь Настеньке пришла мышка, которая в обмен на кашу предупредила, что хозяйка собирается сначала попарить девочку в бане, а затем зажарить в печи и съесть. Мышка согласилась спрясть за Настеньку кудель – пучок льняного или конопляного волокна, приготовленного для прядения, – и посоветовала хватать брата и бежать.

Появление кудели в сказке тоже не случайность. Этот предмет связан с древними мифологическими представлениями. Вспомним греческих мойр, римских парок или скандинавских норн, которые пряли нить человеческой жизни и обрывали ее, когда хотели. Так что пряжа в руках Бабы-яги символизировала саму жизнь.

Дальше события развиваются стремительно. Когда Баба-яга поняла, что добыча сбежала, то в ярости послала гусей-лебедей вдогонку. Настенька с братом подбежала к молочной реке и стала просить ее укрыть их. Речка потребовала отведать киселя и обещала помощь. На этот раз девочка выполнила просьбу, и река спрятала их под кисельным берегом. Затем детям помогли яблонька и печь – теперь Настенька, наученная опытом, приняла их угощения: яблоко и пирожок. Это уже означало, что она прошла символическую инициацию, связанную с домом, браком и женской зрелостью.

Франц Тейхель. Гуси-лебеди. 1850 г.

Финалом становится момент, когда сестра и брат спасаются от Яги, забравшись в печь. Этот образ явно отсылает к материнскому лону: дети символически умирают и затем рождаются заново. Настенька выходит из испытания девушкой, готовой к будущей семейной жизни.