Париж. Предместье Жен-Мар.

Александр Сергеевич Пушнов, он же штабс-капитан Струев Александр Сергеевич, сидел на очередном сборище эмигрантов-революционеров. В последнее время эти собрания стали чаще, осмысленнее и целенаправленнее. Обсуждался вопрос о помощи французским и немецким революционным сообществам различного толка, которые активно готовились к выступлениям народных масс. Как узнал Пушнов, тайно собиралось оружие и планировалось вооружённое противостояние с правящими домами Франции и Германии — а это уже было серьёзно.

Пушнов передал тревожное сообщение князю Иванову-Васильеву и предупредил княгиню Ливен о грядущих событиях, посоветовав ей обезопасить своё имущество во Франции и самой вернуться в Россию.

От горячих лозунгов и воззваний господа революционеры перешли к серьёзной подготовке попытки провести активные действия в Москве, Киеве и Малороссии. В Галицию, Венгрию и Прагу засылались эмиссары. Не остались без внимания Берлин и Вена. Готовилась грандиозная весна революций по всей Европе.

В конце ноября Бакунин пригласил Пушнова к себе для серьёзного разговора. В квартире Бакунина тот встретился с Ружским и Дятловым — боевиками правого крыла, ярыми сторонниками вооружённого свержения власти в России.

— Дорогой наш Александр Сергеевич, — как-то уж слишком доброжелательно начал встречу Бакунин, — мы приняли решение направить вас в Москву с особым поручением.

— Но, Михаил Александрович, я не могу и не готов возвращаться в Россию, тем более в Москву, — изобразил растерянность Пушнов.

— Александр Сергеевич, в отличие от нас вы не находитесь под пристальным наблюдением жандармов. Для них вы всего лишь вольнодумец, не представляющий опасности для государства. Поручение совсем простое. Вы перевезёте небольшой багаж, ничего запрещённого. Вас встретят в Москве.

— Право слово, господа, — нерешительно промямлил Пушнов, — если вы действительно не поручите мне везти ничего запрещённого…

— Только письма, несколько векселей Лионского банка и инструкции на словах. Я дам вам записи, которые нужно запомнить и передать тому, кто вас встретит. Если вы действительно разделяете наши взгляды, то сможете присоединиться к нашей борьбе. Я верю вам, Александр Сергеевич, и уверен в вашей порядочности.

— Но я хотел бы остаться и принять участие в планируемых выступлениях французских товарищей. Многие немецкие эмигранты уже уехали на родину.

— Александр Сергеевич, вы важны для нашей борьбы в России. Так что готовьтесь.

Пушнов стал готовиться к возвращению в Россию. Как порученец, он имел возможность выйти на действующую подпольную организацию революционеров в Москве. Необходимо вскрыть её и предотвратить планируемое революционное выступление.

«Земля и воля» — недавно организованное общество — начало быстро расширяться и приобретать форму серьёзной организации, что вызывало опасения у Пушнова. В Петербурге, скорее всего, не знают о ней в том объёме, который удалось узнать Пушнову за последний месяц. Его частично допустили к ядру организации.

Ружский был сторонником активных действий и был хорошо знаком жандармам, как и Дятлов. Если Ружский являлся идейным вдохновителем, то Дятлов — хорошим исполнителем. Поэтому, обдумав всё, Струев решил согласиться с Бакуниным и выполнить поручение товарищей.

Париж. Особняк на улице Сен-Флоринтен.

В старом особняке на улице Сен-Флорентен царил полумрак. Княгиня Дарья Христофоровна Ливен, некогда прозванная «дипломатической Сивиллой», сегодня казалась особенно бледной. Её салон — этот центр тайной дипломатии Европы — редко пустовал, но этот декабрьский вечер был особенным: у камина, в глубоком кресле напротив неё, сидел сам Франсуа Гизо, не только премьер-министр, но, как ему казалось, хозяин всей Франции.

— Вы сегодня мрачны, мой друг, — княгиня, чьё общение с ним давно стала не только любовной, но и политической исповедью, внимательно смотрела на Гизо. — Поговаривают, оппозиция устраивает целую кампанию этих… банкетов. И, кажется, они не намерены останавливаться.

Гизо, небрежно отмахнулся:

— Пусть едят, дорогая Доротея. Это всего лишь уловка, чтобы обойти закон о запрете публичных собраний. Они кричат о реформах, требуют расширения избирательного права, но это лишь пустые лозунги. «Обогащайтесь!» — вот мой совет французам. К чему им политика, когда торговля процветает?

— Но экономика трещит по швам, — тихо возразила княгиня. — Недовольство растёт, как снежный ком. Вчера мне писал Меттерних, он обеспокоен не меньше моего. Говорят о забастовках в Рубе, о голодных бунтах…

— И поэтому я здесь, — Гизо наклонился ближе к огню. — Король поддерживает меня. Мы запретим этот банкет в Париже, и оппозиция поймёт, что шутки кончились.

Ливен покачала головой. Она была одной из немногих, кто действительно знал цену словам. Ещё в Лондоне её прозвали «Сивиллой» за умение предвидеть ход истории, и сейчас её интуиция била тревогу.

— Вы запретите один банкет, завтра их будет двадцать, — сказала она, отставляя чашку с остывшим чаем. — В салонах только и говорят, что о республике. Ораторы вроде Ламартина набирают популярность. А вы, Франсуа, вместо того чтобы искать компромисс, закапываете голову в песок. Ваше упорство погубит и вас, и монархию.

— Республика? — Гизо усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень. — Дорогая моя, вы слишком драматизируете. Франция устала от революций. Она хочет порядка. К тому же, что может предложить оппозиция? Барро, Тьер? Они не осмелятся на бунт. Всё это закончится очередным скандалом в палате депутатов, не более.

— Вы так уверены? — голос княгини стал тише. — Забудьте о политике. Подумайте о людях. О голодных рабочих предместий. О крестьянах, разорённых налогами. Вы думаете, они будут слушать ваши лекции о «золотой середине»? Им нужен хлеб.

Гизо не ответил. В комнате повисла тяжёлая тишина. Впервые за долгое время он чувствовал себя неуверенно.

— Что же вы предлагаете? — наконец спросил он.

— Уступите, — коротко ответила Ливен. — Пока не поздно. Дайте реформы. Смените тон. Иначе, — она помедлила, подбирая слова, — иначе весной Париж взорвётся. Я видела, как это бывает.

Княгиня говорила о 1830 годе. Гизо тяжело вздохнул. Он знал, что эта женщина редко ошибалась. И всё же его разум, воспитанный на конституционных догмах, отказывался верить в неизбежность катастрофы.

— Хорошо, — сказал он наконец, поднимаясь. — Я подумаю об этом. Но прошу вас, не распространяйте панику. Король рассчитывает на меня.

— А я рассчитываю на ваш разум, Франсуа, — княгиня протянула ему руку для поцелуя. — Берегите себя. И, ради Бога, последите за календарём. Время работает против нас.

Гизо поцеловал её пальцы и вышел. Княгиня осталась одна. Она подошла к окну, глядя на редкие огни столицы. Она знала, что до февраля осталось меньше двух месяцев, и чувствовала: этот вечер может стать последним спокойным разговором в её салоне перед бурей, которая сметёт всё.

Князь Иванов-Васильев с его аналитическими выкладками и прогнозами в очередной раз оказался прав — не только в предстоящих событиях, но и в сроках. Сама княгиня, опытная интригантка, не могла не оценить князя и сдержанного удовлетворения брата по отношению к своему протеже. Дарья Христофоровна не сомневалась в том, что Александр готовит своего преемника, и она была согласна с его выбором.

Пора собираться и ехать в Россию. Человек князя Иванова-Васильева был с коротким визитом и посоветовал срочно покинуть Париж. Княгиня основательно позаботилась о своём имуществе в Париже и не стала испытывать судьбу: ей хватило 1830 года, когда город охватили смута и беспорядки.

Пушнов выехал из Парижа 2 декабря. Помимо подробных устных инструкций ему вручили три векселя по десять тысяч франков серебром. Сумма приличная, и откуда она взялась у революционеров? Пушнов осторожно навёл справки у Ружского, когда проходил инструктаж. Получив уклончивый ответ, он не стал настаивать.

Помимо денег в его багажном саквояже, в хорошо скрытом отсеке, лежали образцы прокламаций и воззваний, а также небольшие пособия по организации беспорядков. Александр скопировал их полностью.

Ехать пришлось с четырьмя попутчиками. На границе помимо пограничников присутствовали жандармы. Осмотр багажа провели тщательный и профессиональный. Пушнов сразу почувствовал напряжённость и усиление контроля над въездом на территорию империи. Не сразу, но опытный фельдфебель заподозрил неладное и доложил офицеру о своих подозрениях. По настоянию проверяющих пришлось дать согласие на вскрытие дна багажного баула, где и были обнаружены бумаги запрещённого характера.

Пушнова арестовали и провели в здание пограничного контроля. Допрос вёл молодой подпоручик жандармерии. Заполнив положенные графы, он задал основной вопрос:

— Господин Пушнов, вы знали о запрещённых бумагах, которые пытались провезти на территорию Российской империи?

— Да, знал, — спокойно ответил Пушнов. — Господин подпоручик, не будем затягивать ненужный разговор.

Пушнов достал лоскут ткани, на котором было написано, что предъявитель сего документа является сотрудником ГРУ и не подлежит досмотру, допросу и необоснованному задержанию. Печать и подпись генерал-лейтенанта князя Иванова-Васильева. Все жандармские подразделения были извещены о появлении таких сотрудников и должны были не препятствовать их деятельности, а при необходимости — оказать посильную помощь.

С интересом прочитав и рассмотрев предъявленный документ, подпоручик уставился на Пушнова.

«Видимо, первый раз сталкивается с подобным», — подумал Пушнов.

— У вас есть вопросы ко мне, господин подпоручик?

— Да, господин Пушнов. Что такое ГРУ? И где гарантия, что это подлинный документ?

— ГРУ — это Главное разведывательное управление. По второму вопросу: вы много видели таких документов?

— Не знаю о таком учреждении, — нахмурился подпоручик.

— А вам и не следует знать лишнего, тем более о ГРУ, — спокойно ответил Пушнов.

— Печать Главного жандармского управления Петербурга… — задумчиво проговорил подпоручик.

— Надеюсь, вы сделаете правильные выводы, подпоручик. Я спешу, и сведения, которые я должен доставить в Москву, не терпят отлагательств.

Ещё раз с подозрением посмотрев на Пушнова, подпоручик распорядился освободить задержанного и вернуть все вещи полностью, чем немало удивил своих подчинённых.

— Ваше благородие, может, зря вы отпустили этого бунтовщика? Как бы не прилетело вам? — с беспокойством спросил фельдфебель.

— Даже не знаю, что будет, — задумчиво ответил подпоручик, глядя на удаляющуюся дорожную карету.

— Выходит, бунтовщик бунтовщику рознь?

— Выходит так, Филимон Степаныч.

— Однако, ваше благородие, вы бумажку на всякий случай отпишите начальству, без подробностей. Оно так спокойней будет.

— Дело говоришь, — согласился подпоручик.