За спиной второго секретаря райкома стояли четверо функционеров. Двоих из них я уже знал — это были те самые девушки-помощницы Никоновой. Третьим оказался детина под два метра ростом, с физиономией потомственного рабочего — прямо-таки готовый типаж для кино на роль передового труженика или бригадира крупного завода. Он с высоты своего гигантского роста окинул помещение, хмуря брови и нагоняя панику на школьников одним своим видом. Впрочем, антураж антуражем, а вот имел ли этот товарищ какое-то отношение к рабочим — это ещё бабушка надвое сказала.

Четвёртой в этой компании была женщина лет около тридцати — худенькая, маленькая, в огромных роговых очках, отчего казалась сущим ребёнком на фоне своего спутника. Она держала на согнутой в локте руке серенький плащ, а другой постоянно поправляла сползающую с тонкого носа оправу. Всем своим видом она напоминала мышь — маленькую серую мышку. Про себя я тут же окрестил эту парочку: Мышь и Дылда.

Когда райкомовские зашли в зал, Инна Петровна мгновенно выпрямилась, её девчонки из хора испуганно затихли, а Мишка, сжимая в руке микрофон, судорожно сглотнул. Воцарилась звенящая, чисто номенклатурная тишина. Я стоял чуть в стороне, отдавая последние распоряжения своей правой руке и сохраняя абсолютное спокойствие — в отличие от Зои, которая ещё крепче прижала к груди тетрадь со сценарием. Мы переглянулись. Время пришло. Никонова коротко кивнула нам, давая знак начинать, и аппаратчики с важным видом расселись в креслах первого ряда прямо возле сцены.

— Ну, удачи! — я слегка подтолкнул девушку вперёд, так как по нашей задумке концерт открывала именно она. Зоя уверенно поднялась на подмостки и толкнула пламенную речь про завоевания Великого Октября минут на пять. Кстати, говорила она вообще без бумажки — строго, по делу и с правильным комсомольским пафосом. Никонова одобрительно качала головой: вступление задавало нужный политический тон.

Едва стихли первые аплодисменты, Зою сменил наш чтец — Андрей из девятого «Б». Парень с чувством продекламировал несколько стихотворений Маяковского и ещё какого-то неизвестного мне автора про партию и Ленина. Та самая Мышь в очках из прибывшей комиссии периодически открывала блокнот и быстро что-то туда записывала.

Следом пошла театрализованная часть: ребята показали сатирическую миниатюру в стиле популярного киножурнала «Фитиль». Загримированные под взрослых школьники и школьницы лихо и смешно высмеивали лодырей и несунов. Это был отличный ход — комсомольские чиновники заметно расслабились и начали улыбаться, а Дылда в какой-то момент даже громко заржал на весь зал, узнав в персонажах типичных нарушителей дисциплины. Впрочем, Никонова тут же бросила на него недобрый взгляд, и двухметровая махина вмиг стушевалась. Линия сатиры была выдержана безупречно. Я мысленно выразил надежду, что никаких вопросов после генеральной репетиции у проверяющих не возникнет.

Далее пошли номера не столь важные — какие-то этюды и гимнастические зарисовки, где девушки в чёрных шортиках и белых футболках строили пирамиды из собственных тел под чёткую команду: «Делай раз, делай два, делай три!» По мне, так сущая скукота, но райкомовские почему-то даже захлопали в ладоши — видимо, в это время подобная акробатика имела успех у публики.

После этого эстафету принял хор. Под хрустальные Ленкины аккорды на пианино девчонки без единой помарки исполнили «Прекрасное далёко». Их звонкие, чистые голоса взлетали под самый потолок, отражаясь от пыльного театрального занавеса на сцене. Светлана Андреевна сидела, выпрямив спину, и на её губах играла довольная улыбка.

А вот Дылда с Мышью меня искренне удивили: едва стихли последние слова песни, женщина-мышь сняла очки и принялась платком вытирать влажные от слёз глаза. Да и у Дылды, я заметил, глаза тоже как-то подозрительно блестели. Похоже, хит из будущего пронял даже этих суровых аппаратчиков.

Пока программа шла без сучка без задоринки. Все ребята постарались на славу, не ударив в грязь лицом перед важными гостями. Случайно оглянувшись, я обнаружил сидевшего на задних рядах директора школы. Честно говоря, я даже не заметил, когда Николай Степанович умудрился проскользнуть в зал. Да и некогда мне было отвлекаться — приходилось перед каждым выходом морально настраивать моих юных артистов, что, как показал результат, очень им помогло.

Финалом у нас шла песня, которую я так нагло спёр у «Самоцветов»: в реальной истории они исполнят её только года через три. Не знаю, как насчёт стихов Харитонова — возможно, они в этом году уже написаны, — но я в любом случае не планировал выносить этот шлягер дальше нашего актового зала и уж тем более присваивать авторство себе. Вот такой я честный человек. Шучу, конечно.

Была у меня поначалу мысль заняться подобным псевдотворчеством, но из-за кучи неотложных дел она быстро ушла на второй план — и только сейчас я почему-то об этом вспомнил.

Едва затихли последние слова «Прекрасного далёка», на сцену вышел Мишка Смирнов. Как руководитель культмассового сектора он выглядел безупречно: отглаженный костюм, комсомольский значок на груди и уверенный голос — без тени недавнего страха. Он чётко объявил финальный номер программы.

Ребята из ВИА подключили аппаратуру. Гитарист Серёга ударил по струнам, выдав сочный, плотный звук, а Юрка на заднем плане отчеканил мощный, качающий ритм на барабанах. Для 1970 года это был невиданный, почти запретный драйв.

Но стоило солисту Генке выдать первую строчку: «Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам…» — как всякое напряжение в зале испарилось. Песня «Мой адрес — Советский Союз» била наотмашь. Бешеная энергетика плотного гитарного рока идеально сочеталась с абсолютной, железобетонной патриотичностью текста. Тему верности Родине не оспоришь, даже если она звучит по-западному.

На припеве девчонки из хора слаженно вступили на бэк-вокал, создавая мощную лавину звука. Это был чистый восторг.

Когда прозвучал последний аккорд, в зале на секунду повисла немая пауза. А затем Никонова первой поднялась со своего кресла и громко, искренне зааплодировала. Члены комиссии тут же дружно подхватили её порыв. Даже директор школы стоял на заднем ряду и хлопал, как ребёнок, счастливо улыбаясь. Генеральная репетиция прошла блестяще — именно так мне на выходе и сказала Светлана Андреевна.

Когда концерт закончился, а эхо оваций наконец стихло, мы — хоть и новый, но уже обкатанный в деле комсомольский коллектив — дружно все вместе спустились на первый этаж, сопровождая райкомовскую комиссию. Актовый зал остался позади, а конечным пунктом этого триумфального шествия стала наша комсомольская комната.

Я шёл чуть впереди, рядом со Светланой Андреевной, на правах организатора всего этого действа и даже аккуратно придержал дверь перед ней, когда она вошла, а за ней вся наша орава ввалилась в небольшой кабинет.

Дылда и Мышь, две её заместительницы — Люда и вторая, чьего имени я даже не знал, — а за ними уже последовали Зоя, Мишка Смирнов, Маринка, Ленка Лосева, сёстры-близняшки и ещё несколько ребят из бывшей команды Соколова. Николай Степанович, наш директор, присеменил самым последним, потея от волнения и не знающий, куда деть руки.

В кабинете почему-то пахло невысохшей гуашью, а также канцелярским клеем и дорогими духами Никоновой. Светлана Андреевна прошла к столу, но садиться не стала. Она круто развернулась к присутствующим, окинула взглядом замерших по струнке ребят и наконец позволила себе открыто, искренне улыбнуться.

— Ну что, товарищи, — звучным, чистым голосом произнесла она, и этот тон не оставлял сомнений в исходе проверки.

— Поздравляю. Райком признаёт вашу концертную программу более чем успешной. Она выдержана в лучших традициях комсомольского духа, идейно выверена, но при этом современна. Обкомовское руководство будет довольно, в этом я уверена на сто процентов.

Мышь в огромных роговых очках согласно закивала, раскрывая свой блокнот, наверное, чтобы поставить финальную галочку. Дылда же просто довольно щерился во все свои тридцать два зуба, явно до сих пор находясь под впечатлением от сатиры «Фитиля» и гитарного драйва ребят из ВИА.

— Николай Степанович, — Никонова строго посмотрела на директора, отчего тот мгновенно вытянулся во фрунт, словно молодой солдат. — Школа к празднику Великого Октября готова безупречно. Передайте мою личную благодарность руководителю хора, музыкантам и всем юным артистам.

— Обязательно, Светлана Андреевна! Всё исполним, всё передадим! — запричитал директор, судорожно вытирая лоб платком и бросая на меня взгляд, полный немого обожания. Он понимал: этот наглый мальчишка только что спас его от неминуемого партийного взыскания.

— А теперь, — Никонова сделала паузу, её взгляд потеплел, и она посмотрела прямо на меня, — перейдём к главному организационному вопросу.

Школьный комитет комсомола показал себя сегодня как монолитный, слаженный и полностью управляемый механизм. И я знаю, кто именно стоит за всей этой организацией.

Она неторопливо полезла в сумку, извлекла серую канцелярскую папку, решительно раскрыла её и достала официальный бланк райкома ВЛКСМ с гербовой печатью. На листе чётким машинописным шрифтом уже была выведена моя фамилия.

Зойка, стоявшая рядом со мной, едва не лишилась чувств: она побледнела и закатила глаза. Мишка Смирнов, напротив, победно расправил плечи. Наша затея со смещением старого комсорга, задуманная почти спонтанно, вышла на финишную прямую.

Я вышел чуть вперёд, на ходу принимая образцово-показательную осанку, и выдал чеканную, безупречную комсомольскую ахинею про преданность общему делу, про «выполним и перевыполним» и прочую лабуду, которую так любили аппаратчики в это время.

— Завтрашние рубежи обязательно будут взяты вовремя, товарищи! — закончил я нести эту пафосную хрень.

Мышь в роговых очках одобрительно закивала, а Дылда уважительно пожал мне руку — роль идеального советского активиста я отыграл как по нотам. Однако Никонова, ехидно улыбнувшись кончиками губ, неожиданно убрала бланк обратно в серую канцелярскую папку и плотно завязала тесёмки.

— Не расслабляйся, Алексей Гаранин, — с лёгкой иронией в голосе осадила она мой пафос, мгновенно возвращаясь к строгому стилю чиновника. — Пусть этот документ пока у меня полежит, до пятницы. Генеральная репетиция, безусловно, сдана на твёрдую пятёрку, но впереди главное мероприятие. Вот как отгремит официальный концерт и комиссия подпишет итоговый протокол, тогда я прямо на сцене, перед всей школой и гостями, торжественно вручу его тебе. Понял задачу?

— Всё правильно, Светлана Андреевна. И, несомненно, так будет логичнее, — согласился я, ничуть не расстроившись.

Напротив, подобное решение сейчас меня полностью устраивало. Публичное, торжественное назначение на глазах у всей школы и чиновников из горкома — куда более мощный толчок для карьеры, чем тихая раздача постов в кабинете. Документ о назначении фактически уже у меня в кармане, просто бантик на архивной папке развяжут только в пятницу.

Никонова удовлетворённо кивнула, подхватила со стула импортный болоньевый плащ с модной для этого времени кожаной сумкой и направилась к дверям, оставив после себя шлейф дефицитных французских духов. За ней послушной свитой потянулись её помощницы и Мышь с Дылдой. Ребята вместе с сияющим от облегчения директором, который то и дело промокал лысину носовым платком, двинулись провожать высокое начальство во двор. Там, у слегка выщербленной бровки тротуара, уже урчала прогретым мотором вымытая до блеска чёрная «Волга» ГАЗ-24 с зашторенными задними окнами.

Когда дверь номенклатурной машины захлопнулась, «Волга», слегка качнувшись, плавно тронулась с места. Обдав нас на прощание сизой дымкой выхлопа, она со звучным шуршанием колёс по школьному асфальту скрылась за воротами.

Директор, стоя у бровки, ещё пару секунд преданно смотрел вслед уезжающему райкомовскому автомобилю. И лишь после этого он шумно, всей грудью выдохнул, спрятал мокрый платок в карман брюк и, не глядя на нас, побрёл обратно в здание школы.

«Похоже, на сегодня он свои проблемы решил», — подумалось мне. Мы двинулись следом за ним.

В комсомольской комнате Мишка опустился на стул и облегчённо вытянул ноги, а Зоя аккуратно пристроилась на край стола, всё так же сжимая в руках свою тетрадь.

— Ну что, Лёх, — Мишка широко улыбнулся и хрустнул пальцами. — Считай, проверку прошли. Директор чуть инфаркт не схватил, — рассмеялся он, — а Никонова уехала довольная.

— Рано расслабляться, — буркнул я, закрывая дверь на защёлку, и сел во главе стола. — Пятница — вот что сейчас для нас главное. Сорвём концерт — и все сегодняшние улыбки Никоновой превратятся в выговор по комсомольской линии как минимум.

— Смотрите, по концерту у нас всё готово, — Зоя быстро зашуршала страницами тетради. — Сценарий утверждён завучем, тут без сюрпризов.

— Отлично. Хотя концерт — это так, за него я как раз не переживаю, — побарабанил я пальцами по столу, переводя взгляд на всех присутствующих.

— Друзья, нам нужно подумать на перспективу. Как только в пятницу зачитают приказ, мы должны сразу показать, что мы продолжаем активную работу. Одним концертом авторитет для школы не заработаешь. У кого какие есть соображения по реальным делам?

Андрей, ранее входивший в команду бывшего комсорга, подался вперёд, и его лицо мгновенно стало серьёзным:

— Есть идея по поводу шефства над районным детским домом. Ребята там заброшенные, а у нас же в комитете комсомола куча парней и девчонок, готовых помочь. — Он почесал затылок и продолжил: — Можем организовать сбор книг, игрушек, а ещё устроить там спортивные соревнования силами наших старшеклассников. Райком за такую инициативу снизу нам только спасибо скажет, это же чистые показатели им в отчёт.

— Мысль хорошая, впишем в план, — кивнул я. — Что у тебя, Лен?

— Я предлагаю запустить межклассовое соревнование по сбору макулатуры или металлолома, но не как обычно — для галочки, — глаза Ленки загорелись азартом. — Сделаем живую доску почёта в фойе. А классу-победителю выбьем через ту же Никонову путевку на выходные на экскурсию. Настоящую поездку в другой город — Брест или Владимир. Поверь, Лёшка, за этот приз все классы перегрызутся, а показатели взлетят до небес. Кстати, на завтрашней линейке можно объявить об этом — идеальный вроде момент.

— Вот это уже масштаб, — удовлетворённо улыбнулся я, набрасывая идеи на листке бумаги. — Предлагаю начать работать с этих двух мероприятий с понедельника, а до пятницы сидим тихо, дошлифовываем концерт. А уже на следующей неделе, в новом статусе, запрягаем всю школу. Нам нужен этот чертов рывок, чтобы там наверху поняли: мы тут не просто штаны протираем, а делаем реальную комсомольскую работу.

И вот наступила пятница. Час икс, к которому мы так упорно готовились.

Уже за полчаса до начала концерта школьный двор заполнился машинами. На этот раз одной «Волгой» Никоновой дело не ограничилось — у крыльца чинно выстроился целый номенклатурный кортеж из чёрных автомобилей. Райком приехал в расширенном составе, а вместе с ними — и высокое начальство из горкома: солидные мужчины в строгих серых костюмах и женщины с высокими, намертво залакированными причёсками. Вдобавок ко всему пригласили и родителей, так что во дворе школы творилось нечто невообразимое.

А в актовом зале яблоку негде было упасть. Тяжёлый гул сотен голосов доносился сквозь закрытый занавес, за которым девчонки из хора волнительно расправляли свои красные галстуки. Когда я заглянул в зал через щёлку, у меня на мгновение перехватило дыхание. Свободных мест не было вообще. Первые три ряда, как и полагается, занимали важные чиновники и школьная администрация во главе с директором, который, кажется, сегодня поставил промокание лысины на автоматический режим. Все остальные кресла плотно оккупировали мамы, папы, бабушки и дедушки школьников. Но даже этого пространства не хватило.

Люди стояли плотной стеной вдоль стен, теснились у входных дверей, а в проходах между рядами кресел сгрудились чуть ли не плечом к плечу. Атмосфера была накалена до предела — смесь партийного пафоса и душного, волнительного ожидания. Зал был похож на перегретый паровой котёл, и этот котёл должен был либо сработать нам на руку, либо обернуться оглушительным провалом.

— Ну что там, Алексей, — раздался за спиной тихий, слегка дрожащий голос Зои. Она подошла и тоже заглянула в щель.

— Там, Зойка, полрайона собралось, — тихо ответил я, поворачиваясь к ней. — Ты как, готова?

— Да, — с решительностью в глазах кивнула она.

— Ну тогда поехали? — сказал я и легонько подтолкнул её к выходу на сцену.

Концерт прошёл не просто на высшем уровне — это был абсолютный успех. Зал дышал в унисон со сценой. Когда чистые детские голоса затянули «Прекрасное далёко», в полумраке актового зала замелькали белые платочки: многие женщины растроганно утирали слёзы.

Но настоящий взрыв случился в финале. Стоило ребятам с искренним комсомольским задором выдать «Мой адрес — Советский Союз», как зал буквально встал. Их просто не хотели отпускать со сцены. Хлопали так, что закладывало уши, и под этот шквал оваций шлягер пришлось повторить на бис. Гости из райкома и горкома аплодировали стоя, солидно и одобрительно — видимо, песня пробила даже их чиновничью броню. А Светлана Андреевна, сидевшая в первом ряду, буквально сияла от царившей в зале атмосферы.

В общем, две песни, которые я так нагло спёр у ничего не подозревающих авторов из будущего, пришлись по душе абсолютно всем. Едва затихли последние аккорды, Никонова, как и обещала, поднялась на сцену. Её голос в микрофоне звучал торжественно, когда на глазах у всей школы она объявила о моём назначении школьным комсоргом и зал снова взорвался аплодисментами.

Чуть позже, когда стройные вереницы родителей начали медленно покидать зал, чиновники потянулись к сцене, чтобы лично поздравить меня. Но главный сюрприз ждал впереди. Среди приехавшего начальства выделялся подтянутый, седовласый мужчина с цепким взглядом — гость из областного партийного аппарата. Как позже выяснилось, это был не кто иной, как отец Светланы, Андрей Степанович Никонов. Он подошёл ко мне уверенным шагом, крепко, по-мужски пожал руку и негромко, так, чтобы слышал только я, произнёс:

— Молодец, Алексей. Вижу, Светка в тебе не ошиблась. Смотри, не подведи её.

Я хотел было выдать что-то комсомольское и пафосное, но успел только кивнуть — к нам как раз подошла Светлана.

— Пап, познакомились уже? — она повернулась ко мне: — Лёша, это Андрей Степанович, мой отец. А это Лёша Гаранин, я тебе о нём рассказывала, помнишь? Очень перспективный комсомолец. Ну, впрочем, о чём это я, ты и сам всё сегодня видел. Это ведь он организовал сегодняшний концерт.

— Вот как? — удивился Никонов-старший и мягко улыбнулся. — Тогда я понимаю, почему ты мне о нём все уши прожужжала. Ладно, нам пора ехать. Концерты — это, конечно, хорошо и приятно, но работу никто не отменял.

— Товарищи, — обратился он уже к чиновникам, — нам пора.

Когда вся эта братия выходила из актового зала, каждый считал своим долгом улыбнуться мне и пожать руку. Правда, улыбочки их казались фальшивыми. Хрен ли с них взять — чиновники, одним словом, партийная кость.

Из актового зала мы со Светланой Андреевной выходили практически последними.

Шум праздника и суета понемногу стихали в школьных коридорах, оставляя лишь лёгкое эхо триумфа. Однако на выходе из зала наше приподнятое настроение мгновенно испарилось. Напротив дверей, словно тени, застыли двое мужчин в серых неброских костюмах. Их безупречная выправка, каменные лица и цепкие, сканирующие взгляды едва заметно скользнули по нам. Они до боли напоминали мне того самого «переводчика», который курировал делегацию из ГДР. Комитетчики. Ошибиться тут было невозможно — контора оставляла на своих сотрудниках неизгладимый отпечаток.

Мою догадку тут же подтвердило их следующее действие. Один из мужчин, тот, что выглядел постарше и поопытнее, сделал шаг вперёд, преграждая нам путь.

— Алексей Гаранин? Это вы? — вежливо, но совершенно безэмоционально спросил он, глядя мне прямо в глаза.

Отпираться не имело никакого смысла. Я согласно кивнул, чувствуя, как внутри всё похолодело.

— Вам нужно проехать с нами…