Я осторожно открыла глаза: яркий свет больничной палаты на мгновение ослепил меня.

Где я?

Комната вокруг плыла. Я поморщилась и, быстро закрыв глаза, сделала глубокий вдох.

Все тело болело.

Ладно, справлюсь, – подбодрила я себя, на этот раз приоткрыв глаза чуть шире, стараясь привыкнуть к свету.

Наконец мне удалось полностью открыть веки. Взгляд сразу же упал на ногу… закованную в гипс от лодыжки до бедра.

– Что случилось?

Одного мгновения хватило, чтобы все вспомнить. Весь этот кошмар.

Мысленно я снова пережила тот ужас – он развернулся в сознании, как кадры самого жуткого фильма. Отец, бросающийся на меня. Резкий хруст. Боль, пронзившая ногу, – такая, какой я никогда не знала раньше.

Все внутри сдавило, стоило мне снова посмотреть на гипс. Дыхание стало прерывистым, а сердце сжалось, будто его схватила ледяная ладонь.

Смогу ли я когда-нибудь снова танцевать?

В глазах помутнело, паника накрыла с головой. И тут чья-то рука мягко легла на мою, заставив вздрогнуть от неожиданности. Я резко повернула голову и увидела… Майкла? Он стоял у кровати, улыбаясь во все тридцать два. Эта идеальная улыбка моментально вызвала приступ тошноты.

– Что ты здесь делаешь?

Мне хотелось кричать, но вместо этого из груди вырвался лишь сдавленный вздох.

– Эй, тише, все нормально, – его голос звучал пугающе спокойно. – Все будет хорошо, Ана.

Я отрицательно замотала головой. Слезы жгли глаза, а в висках стучало: зачем он здесь? Майкл был последним человеком, которого я хотела сейчас видеть. Что вообще происходит?

– Почему ты здесь? – я с трудом выдавила из себя еле слышный шепот.

Но он лишь улыбнулся – слишком широко, слишком неестественно, психопатически. Его глаза безумно блестели. Хотелось вскочить с кровати и помчаться по коридору… куда угодно – только бы подальше от него.

– Ты серьезно пострадала. Разве мог я не прийти? – в его тоне сквозила какая-то странная, ядовитая насмешливость, будто он знал что-то, чего не знала я. – Не хотел, чтобы ты оставалась одна.

Мысли путались. Как я вообще оказалась в больнице? Где отец? Почему из всех людей рядом именно Майкл?

Он вдруг наклонился – и резко дернул мою ногу в сторону.

Крик вырвался сам, дикий, нечеловеческий. Боль пронзила ногу и каждую клеточку моего тела.

Дверь с грохотом распахнулась. В палату ворвались врачи, их голоса сливались в неразборчивый поток – все они пытались меня успокоить. Кто-то прижал мои плечи к матрасу, пока один из врачей вводил что-то в мою капельницу. Комната поплыла, все затянуло серой пеленой.

Я пыталась крикнуть, сказать им, что он сделал, но язык не слушался. Сквозь пелену от лекарств и боли единственное, что я разглядела – лицо Майкла. Его глаза сияли пугающим удовлетворением. Все вокруг начало темнеть, и я невольно задумалась: а не превратилось ли одно кошмарное событие… во что-то куда более страшное?

– Спокойной ночи, зайка, – прошептал он перед тем, как я потеряла сознание.

Очнувшись, я поняла, что лучше не стало – разве что боль теперь хоть как-то можно было терпеть, не срываясь на крик.

Майкл все еще находился рядом, вертелся вокруг, не уходил. Большую часть времени его рука лежала на моем плече – многие могли бы посчитать этот жест попыткой утешить, но меня он пугал. Весь год я избегала его прикосновений, а теперь он постоянно трогал меня.

Медсестры то и дело заглядывали в палату, но никто не замечал моего испуганного взгляда. Придется рассказать самой… только поверят ли?

Резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть – звук гулко разнесся по стерильной больничной палате, будто выстрел. Лекарства, которые мне ввели, все еще не отпустили, и я вздрагивала от любого шороха.

Я не успела ответить, что входить можно, как вдруг дверь распахнулась. В помещение вошли двое крупных полицейских и строгая женщина в деловом костюме с юбкой. При их появлении комната сразу наполнилась ощущением тревоги, и я инстинктивно отпрянула, широко раскрыв глаза. Живот скрутило от паники.

– Здравствуй, Анастасия, – первым нарушил тишину высокий офицер, слегка кивнув. Несмотря на внушительные габариты, его голос оказался неожиданно мягким. – Я – офицер Родригес, а это – офицер Томпсон. Нам нужно с тобой поговорить.

Женщина в строгом костюме напряженно улыбнулась и сделала шаг вперед.

– Я мисс Дженкинс, твой социальный работник. Как ты себя чувствуешь, солнышко?

Она пыталась звучать доброжелательно, но фальшь сквозила в каждом слове. И еще – она назвала себя моей социальной работницей. Что это теперь для меня значит?

Я сглотнула. В горле внезапно пересохло, и слова с трудом вырвались из моего рта.

– Все болит, – прошептала я, беспокойно скользя взглядом по троим взрослым. – Что происходит?

Офицер Родригес переглянулся с напарником, Томпсоном, прежде чем заговорить снова.

– Ты помнишь, что произошло? – в его карих глазах читалось искреннее сочувствие.

Я вжалась в подушку еще сильнее, не решаясь ответить. В школе ходили страшные истории о детях, которых забирали у родителей.

Они были страшнее, чем вся моя жизнь с отцом.

– Анастасия, ты в безопасности, – мягко сказал Родригес.

– Папа… Он был пьян. Принял меня за кого-то другого и… сделал мне больно, – наконец вырвалось у меня. Я сфокусировала взгляд на ноге. Никто так и не рассказал, насколько сильно я пострадала. А мне нужно было знать.

– Спасибо за смелость. Твой рассказ нам очень помог. Преступник уже арестован, но твои показания необходимы, чтобы он больше не смог тебя тронуть, – произнес второй офицер низким, властным голосом. – Он совершил столько, Анастасия, что не сможет освободиться из тюрьмы в ближайшие несколько лет.

Даже в мои годы я прекрасно понимала: нельзя безнаказанно причинять ребенку такую боль, какую мне причинил отец. Но почва все равно ушла из-под ног, оставив ощущение пустоты.

– Что теперь со мной будет? – едва слышно выдохнула я.

Офицеры переглянулись.

– Здесь вступаю я, – фальшиво бодро вмешалась мисс Дженкинс, шагнув вперед. – Ты временно поселишься у Карверов. Даже школу менять не придется! Они замечательные люди, уверена, тебе у них понравится.

– Что? – вырвалось у меня, когда пальцы Майкла впились в руку. Я взглянула на него и вздрогнула от его усмешки. Все внутри рухнуло, когда до меня наконец дошел смысл ее слов.

Я застыла, паника медленно разливалась под кожей ядом. Майкл усилил хватку, но я резко дернула плечом – и он наконец отпустил, вероятно, не желая устраивать сцену при посторонних.

Маска доброжелательности сползла с лица соцработницы, когда она увидела мое выражение.

– Анастасия! – возмущенно воскликнула она. – Ты вообще осознаешь серьезность положения? Тебе крупно повезло, что мы не отправляем тебя в детдом! Карверы – просто святые, раз согласились тебя приютить. И какая удача – они входят в государственный реестр проверенных приемных семей. Тысячи детей мечтают о таком. Ты должна быть благодарна! – она покачала головой, ее лицо приняло слащаво-заботливое выражение. – Лекарства и шок явно не дают тебе ясно мыслить. Давай отложим разговор до тех пор, пока боль не утихнет и ты не отдохнешь, – она вздохнула, словно прося у небес терпения, чтобы справиться со мной, и жестом подозвала офицеров. – Оставим ее в покое. Бедняжке нужен покой.

Полицейские кивнули.

– Позже зададим еще несколько вопросов, – сказал офицер Родригес. Я машинально кивнула, после чего он с напарником вышел из палаты.

– Майкл, милый, давай пройдем к твоим родителям и дадим Анастасии отдохнуть, – слащаво протянула мисс Дженкинс. Соцработница явно попала под токсичные чары его обаяния, это лишь доказывало, что она ужасно разбирается в людях. Хотя социальные работники должны отличаться именно способностью «читать» людей.

– Конечно, – усмехнулся Майкл и на прощанье сжал мое плечо. – До скорого, сестренка.

Он бросил это через плечо и улыбнулся – совсем как Джокер.

И вот я осталась одна. Вокруг – лишь оглушающая тишина.

По щеке скатилась слеза. Я резко смахнула ее, но это не помогло. За первой слезой хлынули другие.

В дверь снова постучали, на этот раз тихо, без нажима.

– Войдите, – прохрипела я, торопливо вытирая лицо на случай, если за дверью соцработница… или Майкл. Никому из них не хотелось показывать свои слезы.

Но вошли не они. К счастью.

Дверь приоткрылась, и в проеме появилась приятная женщина в белом халате с аккуратно собранными в пучок волосами. В отличие от мисс Дженкинс, ее беспокойство казалось искренним. Не знаю, откуда взялась эта уверенность – возможно, просто отчаянное желание поверить в доброту. Но ее мягкая улыбка все же принесла облегчение.

– Здравствуй, Анастасия, – мягко сказала женщина. – Можно мне присесть?

Я моргнула, затем кивнула, все еще находясь в каком-то оцепенении. В то же время она придвинула стул к моей койке.

– Я доктор Патель. Возглавляю команду, которая занимается твоим лечением.

Ее спокойствие принесло облегчение, и я слабо улыбнулась в ответ.

– Здравствуйте, доктор Патель, – прошептала я.

Она устроилась рядом, взгляд ее оставался теплым.

– Можно? – снова спросила она, слегка указав на иглу в моей руке.

Мне нравилось, что она спрашивала разрешения, даже если это была формальность. Я кивнула, и она аккуратно проверила место введения иглы, прежде чем снова сесть.

– Мне больно это говорить, но у тебя сотрясение мозга из-за… произошедшего, – осторожно начала она. – И повреждена селезенка, отсюда такая боль.

Я сделала вид, что понимаю все, о чем она говорила. Но мне было все равно на это – мысли крутились лишь вокруг одного…

– А нога? – голос задрожал, когда я взглянула на гипс.

– Нога… – ее тон стал еще мягче, – сломана в двух местах. Пока ты была без сознания, тебе сделали две операции…

Я резко подняла голову, а доктор приподняла ладонь, словно пытаясь успокоить.

– Пришлось возвращать кости на место. Они повредили кожу, ситуация была экстренной.

От этих новостей у меня закружилась голова. Я вспомнила тот дикий хруст и резкую боль… а затем онемение, поползшее по рукам и ногам.

– Хорошая новость, – продолжила доктор Патель, – в том, что дополнительные операции, скорее всего, не понадобятся. Если только установленные конструкции не начнут причинять дискомфорт.

Я медленно кивнула, пытаясь осмыслить все, что она говорила. Сотрясение, повреждение селезенки, перелом ноги. Слишком много всего.

– Доктор Патель, как долго будет заживать нога? – голос дрогнул. – Когда я смогу вернуться к танцам?

Брови врача слегка сдвинулись, она замялась, и в глазах появилась тень сожаления.

– Анастасия, твои травмы довольно серьезны. Обычно пациенты в таких случаях радуются, если после реабилитации остается лишь легкая хромота.

Сердце сжалось, дыхание перехватило.

– То есть… я больше не смогу танцевать? – собственный голос прозвучал тонко, почти по-детски. Голова начала кружиться сильнее. Этого не может быть. Вот-вот я проснусь, и все это окажется кошмаром. Танцы – это моя жизнь. Я должна танцевать. Или я сплю, или она ошибается.

Гнев, отчаяние, страх – чувства разрывали меня изнутри. Я готова была смириться с чем угодно, но только не с этим. Я не могла потерять возможность танцевать.

Я почувствовала тепло на своей ладони – и увидела на ней руку доктора Патель.

– Анастасия, «обычно» не значит «никогда», – ее голос прозвучал твердо, но обнадеживающе. – Для тебя все может сложиться иначе, если будешь соблюдать рекомендации и старательно заниматься на физиотерапии, – она сделала паузу. – К тому же ты молода. Шансы на полное восстановление сейчас гораздо выше, чем если бы травма случилась во взрослом возрасте.

Я кивнула. Ее слова зажгли во мне искру надежды, за которую я готова была цепляться изо всех сил.

Буду выполнять все ее рекомендации. И вернусь к танцам.

Дверь распахнулась без стука, и в проеме возник Майкл. Мое тело мгновенно напряглось.

– Чем могу помочь, молодой человек? – голос доктора Патель прозвучал вежливо, но с легким укором.

– Просто проверяю, как Анастасия. Моя семья берет ее под опеку, – ответил он, изображая на лице искреннее участие.

Доктор Патель хлопнула в ладоши.

– О, как прекрасно! Очень рада, что у нее будет надежная опора.

То самое оцепенение, охватившее меня на полу в моей комнате после удара, снова накатило волной.

Но теперь я не сопротивлялась.

Безмолвная и безучастная, я позволила выписать себя через неделю, позволила вывезти в коляске к улыбающимся родителям Майкла – их взгляды были такими же ледяными, как и у сына.

Не дрогнула, когда заперли в новой комнате.

Не проронила ни слова, когда заставляли униженно просить даже кусок хлеба в их доме.

Стойко молчала, когда после двух новых операций нога воспалилась, и я неделями металась в лихорадке.

Стиснув зубы, я заставила себя подняться с коляски на физиотерапии. Боль пронзила так, что мир померк перед глазами.

Я заново училась ходить, потом осваивала длинные дистанции, после – бег.

И когда наконец пришло время, я заставила себя… танцевать.