– Ана, можно тебя на минуту? – голос Даллона донесся из дверного проема. Я подняла голову, все еще сидя в шпагате. Живот сразу скрутило.

Что ему от меня нужно? Утром я заметила, как он флиртовал с Аленой, когда я заходила в зал. Подумала, что это хороший знак – значит, про меня он забыл.

Я пошла через весь зал к нему, ощущая на себе цепкие взгляды.

– Привет, – пробормотала я, выходя в коридор. – Что-то случилось?

Он улыбнулся. Его миловидность никогда не возбуждала меня. После Кэмдена с его грубой, необузданной красотой Даллон казался слабым огоньком на фоне пожара.

Он скользнул взглядом по моему трико:

– Новенькое?

Мои щеки запылали. Да, это был один из тех комплектов, что выбрал для меня Кэмден. Только стоило о нем подумать – и я тут же покраснела.

– Ага, – кивнула я. – Все благодаря спонсорству «Рыцарей».

Даллон нахмурился:

– Что еще за спонсорство?

– Да так, ничего, – быстро ответила я, чувствуя себя полной дурой. Как я вообще могла поверить в эту историю?

Если бы спонсорство было реальным, он бы точно знал. Похоже, Кэмден все просто выдумал.

Ладно, об этом потом…

Я вытерла влажную ладонь о колготки, переступая с ноги на ногу. Ну и чего он тянет?

– В следующем месяце у нас показ, – наконец сказал он. – Мадам Леклерк выбрала тебя на па-де-де из «Жизели».

Я округлила глаза. Мечтала станцевать хотя бы кусочек «Жизели» с самого первого выхода на сцену. Один из самых романтичных балетов вообще. А па-де-де из второго акта – волшебное, неземное… идеальное.

Сердце заколотилось.

– А с кем я танцую? – спросила я, перебирая в уме всех парней из нашей труппы. Пол?.. Дэймон? В принципе, есть с кем работать…

– Со мной, – ответил он.

Я моргнула:

– Прости, что?

Он усмехнулся. Ему явно нравилось наблюдать за моей реакцией. Все-таки он – премьер, лицо всей труппы. А я до сих пор в кордебалете – спасибо травме, которая отбросила меня на несколько лет назад.

– Повтори, пожалуйста, – пробормотала я. – Потому что я, кажется, сплю.

Я старалась не выдать, как сильно во мне все перевернулось. Хотелось сохранить спокойствие, но… Это же он. Шанс, о котором я почти перестала мечтать.

Нога тут же напомнила о себе тупой болью. Я ее проигнорировала.

– На сцену не выйдем, пока не доведем все до идеала, – сказал он. В его взгляде промелькнула легкая ухмылка – он знал, что попал в точку.

– Все будет идеально, – уверенно ответила я.

– Начнем после обеда. До показа репетируем каждый день во второй половине дня.

Я кивнула. Впереди – настоящее испытание. «Жизель» – самая сложная моя партия. Если бы ставили весь балет, ее доверили бы только опытной приме. Тут и актерская игра нужна, и техника.

Но я справлюсь.

– До встречи после обеда, в студии B, – бросил он, уже отворачиваясь. Из соседнего зала начали выходить студенты.

– Да, до встречи, – пробормотала я и дождалась, пока он не скроется за углом.

А потом зажала рот рукой, тихо завизжала и сжала кулак. Радость распирала изнутри.

Я буду танцевать «Жизель». И не просто «Жизель» – я стану лучшей, кого только видела сцена в этой партии. Все изменится. Я знала это.

Вдруг осенило: я могу поделиться этим с Кэмденом. У меня никогда не было такого – чтобы просто взять и рассказать кому-то.

Я вбежала в раздевалку, достала телефон, тот самый, который он мне подарил, и быстро написала.

Я:

Ты не поверишь, что сейчас случилось.

Ответ пришел сразу. Он явно ждал.

Кэмден:

Говори.

Я даже услышала в голове его голос – строгий, командный. Улыбнулась.

Я:

Меня выбрали на па-де-де из второго акта «Жизели» для показа. Я буду танцевать с премьером!

Кэмден:

Я тобой восхищаюсь, малышка.

Я села на скамейку. Все тело будто растаяло, а в глазах защипало. Его слова – я их почувствовала… везде.

Я:

Спасибо.

Кэмден:

Сегодня на свидании будем отмечать.

Я улыбнулась еще шире. Он как-то убедил меня взять неделю отдыха от подработки в «У Чарли». Сказал, что нужно восстановиться. А потом добавил: свидания – это тоже отдых. И запланировал по одному на каждый свободный вечер.

Я:

Уже жду не дождусь.

Я аккуратно убрала телефон обратно и закрыла шкафчик.

Такого у меня еще не было. Даже страшно было прикасаться ко всему этому.

В старших классах опекуны дали мне старенький раскладной телефон – только потому, что куратор настоял. Я его оставила, когда ушла.

Но сегодня – не о них.

Сегодня был мой день. День, когда можно радоваться.

Поразительно, как всего несколько часов могут все изменить. Репетиция шла… ужасно.

Началось с того, что Даллон опоздал. Я пришла за пятнадцать минут до начала – в крови бурлил адреналин, я буквально подпрыгивала на месте, разминалась, крутилась перед зеркалом. Ждала. Потом еще немного.

Он появился только через полчаса после назначенного времени – вошел вальяжно, как будто это я ему должна. Ни извинений, ни даже намека на спешку.

Я натянула на лицо вежливую улыбку, пряча раздражение. Но чем дальше, тем хуже.

– Ты вообще стараешься? – рявкнул он, когда я сбилась на подъеме. Его голос сломил мою концентрацию, как крик прерывает отдых у тихого озера. – Ты должна быть легкой. А не висеть как мешок с картошкой.

Я прикусила губу, кивнула, стараясь держать себя в руках.

– Прости, – прошептала я. Не стала упоминать, что это он не так взял меня для захода в поддержку – и именно из-за него я оступилась.

Он закатил глаза, фыркнул и перешел к следующему элементу – плавным арабескам. Я должна была вытянуть ногу под углом девяносто градусов, а он – пронести меня по прямой линии, держа за талию. Я вытянула носки, полностью сконцентрировалась на теле. Но он держал меня так грубо, что я едва не упала.

– Жалкое зрелище, – пробормотал он, будто себе под нос. – Ты хоть знаешь, как держать корпус?

Слова ранили сильнее, чем должны были. Но я промолчала. Любая попытка спорить только ухудшит ситуацию.

Мы пошли дальше. И чем больше двигались, тем злее становился его тон. Пируэт – слабый. Амплитуды нет. Приземление тяжелое.

– Боже, ты безнадежна, – бросил он на коротком перерыве, когда мы пили воду. По нашим лицам стекал пот. – Я правда думал, что ты танцуешь лучше.

Я сжала кулаки и прикусила язык.

– Я стану лучше, – сказала я тихо.

– «Лучше» – это не «стану идеальной», Ана, – отрезал он.

Музыка снова заполнила студию. Я пыталась не слушать его высказывания. Только записанный оркестр и скрип пуантов о пол.

Гранд жете выполнять тяжело – не так просто прыгнуть в шпагате под его прожигающим взглядом. Пока мы репетировали променад, время тянулось бесконечно – он все время дергал меня и шипел под нос что-то колкое.

– Прогнись. Ты же должна быть невесомой, а не как бегемот, черт возьми, – процедил он сквозь зубы и сжал мою талию так, что в глазах потемнело.

Я держала позу. Лодыжка пульсировала от боли, но слова резали сильнее. В какой-то момент он наступил мне на ногу, и с тех пор все болело. Абсолютно все.

Когда мы повторили нужные элементы, я просто осталась стоять. Выжатая. Пустая.

Он выключил музыку, провел рукой по мокрому лбу, перенес вес на бедро и развернулся ко мне:

– Слушай, – начал он, будто собрался выдать мне какое-то откровение. – Я, вообще-то, делаю тебе одолжение. Я понял, что ты все время пыталась привлечь мое внимание. Ну вот, привлекла.

Я моргнула.

Не могла вспомнить ни одного случая, когда делала что-то подобное.

Ни одного.

Внутри будто что-то надломилось. Я же думала, что заслужила эту роль. А он просто решил, что я… пытаюсь залезть к нему в штаны.

Он шагнул ближе, взгляд потеплел, на лице появилась мягкая полуулыбка. Его рука легла на мою талию… и вдруг он сжал ягодицу, грубо притянув меня к себе.

Я резко отпрянула. Он улыбнулся шире – теперь это была не улыбка, а оскал.

Сделал шаг – я вжалась в зеркальную стену.

– Ты же этого хотела, Ана. Ты мне должна. Не трать мое время. – Его ладонь скользнула по щеке. Взгляд упал на мое тело – липкое, грязное. Я почувствовала себя так, словно меня использовали и выбросили.

Не смогла выдавить ни звука.

Он провел большим пальцем по моим губам – как будто оставил клеймо, потом сделал шаг назад, похлопал по плечу, будто мы приятели, и вышел, насвистывая.

Ты мне должна.

Ты мне должна.

Ты мне должна.

Эти слова бились в моей голове загнанной птицей. Стирали весь восторг, который я чувствовала утром. Делали грязным каждый момент, который казался светлым.

Слеза скатилась по щеке – я вытерла ее тыльной стороной ладони, не глядя в зеркало.

Не верю. Просто не верю.

Я вышла из студии в каком-то тумане. Каждый шаг давался тяжело, будто ноги налились свинцом. Дошла до раздевалки, схватила сумку.

Посмотрела на телефон – усмехнулась. Мы позанимались всего один час из трех.

Да и часом это назвать трудно.

Не хотелось дальше идти на занятия. В коридоре уже висел список участников спектакля, и с утра все обсуждали мою партию.

Я не хотела, чтобы они поняли, что я уже провалилась. В первый же день.

Нужно просто уйти. Пройтись. А потом, наверное, написать Кэмдену.

Может, вообще дойти до его квартиры пешком – хоть как-то развеяться, привести мысли в порядок перед свиданием.

Ты мне должна.

Слова Даллона вертелись в голове и не желали уходить.

А если Кэмден скажет то же самое? Сегодня? Завтра? Через неделю?

Только от него это будет в тысячу раз больнее.

Я вышла на улицу и тут же сощурилась – солнечный свет ударил в глаза.

Непривычно было видеть такое яркое солнце на выходе из театра. Обычно я возвращалась поздно вечером, когда уже стемнело.

Я шла по тротуару в сторону дома Кэмдена… и вдруг из переулка показался Майкл.

– Ана… – протянул он с искусственной радостью в голосе, как будто обращался к фарфоровой кукле.

– Майкл, – выдохнула я, отпрянув. Глаза метались по улице в поисках хоть кого-нибудь, к кому можно подойти и попросить притвориться моим знакомым.

Но улицы в это время были пусты – так же, как ночью, когда я оставалась убирать залы. По спине пробежал ледяной холодок. Сколько он уже тут стоит? Как он умудряется всегда ловить меня в моменты, когда я одна?

– Слышал, тебя вышвырнули из приюта, – ухмыльнулся он. Будто это было забавно. По телу прокатилась новая волна страха.

Не он ли тогда подбросил таблетки? Что теперь задумал?

– Пришел исполнить братский долг – предложить крышу над головой, – проговорил он с притворной добротой в голосе, но я отчетливо слышала ядовитые нотки. От его слов опять стало противно. Словно грязь облепила меня со всех сторон, как тогда… Я вновь почувствовала себя сломанной и ничтожной.

– Я уже нашла, где жить, – ответила я сдержанно. Хотелось только одного – чтобы этот разговор закончился. Я не собиралась даже упоминать Кэмдена. Он был моим светом. Моим чистым, ярким островком спокойствия. И я не позволю этому уроду добраться до него.

– А, у того самого хоккеиста? – будто случайно сказал он.

Кровь застыла в жилах. Я моргнула, стараясь дышать ровно. Но он только расплылся в еще более широкой ухмылке.

– Откуда ты знаешь? – прошептала я, едва справляясь с дрожью в голосе.

В его ледяных глазах мелькнул зловещий блеск.

– Ну, раз уж ты завела роман с богачом… теперь от тебя толку гораздо больше, зайчонок.

Я напряглась, холод сковал плечи.

– Тебе лучше уйти. Совсем скоро из здания начнут выходить люди, – сказала я, пытаясь его отпугнуть.

Но он лишь ухмыльнулся – словно знал, что никто не выйдет. Учитывая, кто он такой, вполне возможно, что у него все было предусмотрено.

Он медленно достал телефон и, театрально повернув экран ко мне, показал фотографию.

Я вздрогнула, увидев фотографию. Последний год школы. Один из тех постыдных снимков, которые он заставлял меня делать. Я сидела на стуле. Голая. С раздвинутыми ногами. Крупный план…

Жгучий стыд обжег изнутри. Тогда он приставил нож к груди и пообещал отрезать сосок, если не буду «послушной». У меня не было выбора. Но одно лишь воспоминание об этих фото пробуждало во мне желание поскорее умереть.

А самые свежие кадры он сделал всего полгода назад – на «семейном ужине», куда вынудил меня прийти.

Я старалась держаться подальше от него с тех пор, как сбежала от Карверов. Но этого всегда оказывалось недостаточно.

– Чего ты хочешь? – спросила я тихо, зная, что ничего хорошего не услышу.

– Ежемесячные выплаты, – он довольно улыбнулся. – Ты будешь платить мне каждый месяц. Тогда эти фото останутся только в моем телефоне. Твоему хоккеисту вряд ли понравится, что его девушка – потаскуха?

– Я не потаскуха, – бросила я резко. Он мгновенно нахмурился, разозлившись из-за моего тона, и я невольно отступила.

Майкл медленно разгладил несуществующую складку на рубашке.

– Тогда плати. Пять тысяч – это немного. Вполне справедливо.

Он усмехнулся, прекрасно понимая, что для меня это неподъемная сумма.

– У меня нет таких денег. И взять неоткуда, – выдохнула я.

– Придумай. Или, может, пойдем со мной прямо сейчас? Сделаем новые снимки. Или что-нибудь повеселее.

Он облизнул губы.

Я перевела взгляд на двери театра. Может, кто-то выйдет? Хотя бы услышит мой крик, если он дотронется до меня.

Все шло именно к этому. Я чувствовала каждой клеткой.

Он всегда возбуждался от моих криков. Наверное, именно их ему не хватало.

И тут я вспомнила…

– Зайка, зайчонок, пусти меня в домик, – тянул он в тот день из-за двери. Родителей не было. Уехали на выходные. Я заперлась в комнате, подперла ручку стулом, но понимала – это ненадолго.

Я молчала. Вцепилась в телефон. В прошлый раз я не вызвала полицию. Но сейчас вызову. Если сунется – вызову. Не дам ему снова меня тронуть.

– И волк фыркнул, и дунул, и… – тогда он еще издевался.

Я сидела, дрожа, слезы текли по щекам. Хоть бы кто-нибудь пришел.

Секунды тянулись вечно. Потом – тишина. Он исчез?

Спустя два часа я осторожно подошла к двери. Может, ушел? Я подумала, что успею сходить до кухни и обратно. В туалет уже бегала – в бутылку.

Повернула ручку. Тихо. Быстро. И назад.

Открыла дверь, выглянула. Пусто.

Значит, точно ушел.

Сделала шаг.

– Привет, зайчонок.

Он коснулся плеча, возвращая меня из прошлого прямо в новый кошмар. Паника захлестнула с головой.

– Ну что, Ана, как решим? – хищно поинтересовался он.

– Отвали, – выдохнула я, вскинув телефон. – Еще шаг – и я вызываю полицию.

Он криво усмехнулся:

– Новый телефончик, да? Все такая же. Используешь мужиков так, как тебе вздумается. Но хоккеист тебе не пара. Сбежит, как только узнает, кто ты. А я – единственный, кто принимает тебя настоящую.

– Я набираю, – сказала я, пальцы дрожали, но я уже нащупала иконку вызова.

Он поднял руки, изображая сдавшегося.

– Ладно-ладно, ухожу. Не устраивай драму, зайчонок. Первый платеж жду в следующем месяце.

Он отсалютовал мне и медленно пошел прочь.

– Мы еще увидимся, – сказал напоследок.

И я точно знала – мы еще увидимся.

Смотрела ему вслед и не верила, что живу в мире, где нельзя просто убежать. Он приехал в этот город за мной, уверенный, что я не выдержу и приползу сама. Не каждый сможет ночевать на полу в приютах.

Он взбесился, когда я не пришла к нему за помощью. Потому что самый болезненный удар для его эго – осознание, что между жизнью с ним и жизнью на улице я выбрала второе.

Я боялась его с первых дней у Карверов. Нет, не боялась – ужасалась. После всего, что он делал. После тех слов в больнице, когда я очнулась.

Но поначалу он вел себя идеально. Втирался в доверие, пытался казаться милым. И я почти поверила, что он не так уж плох, изменился.

А потом снова ударил меня. И показал свое истинное лицо. Лицо человека, который резал меня ножом, потому что это было так весело.

Он не врал насчет денег. Но даже если работать круглосуточно – я не соберу такую сумму.

Я представила лицо Кэмдена, если он увидит эти фото. Отвращение. Стыд. Перед собой. Перед другими. Он не поймет. Он отвернется. Я потеряю его навсегда.

Я не выдержу.

Меня вырвало прямо на асфальт. Желчь растеклась по бетону. Я не могу этого допустить.

Надо работать.

Я резко повернулась и пошла к автобусной остановке – той самой, откуда обычно ехала на работу. Зачем я взяла выходные на эту неделю? Даже до того, что случилось… я должна была сосредоточиться на накоплении средств. Собрать столько денег, сколько смогу. Уехать. Не быть обузой для Кэмдена.

Телефон завибрировал. Сначала проигнорировала, но потом все же открыла сообщение. Надо хотя бы предупредить. Он не должен ехать за мной.

Я:

Нужно идти на работу. Прости.

Смахнув слезу, я перестала думать обо всем хорошем, что случилось за эту неделю.

Это все не для меня.

Это – не моя жизнь.

Нельзя больше забываться.