Все, что было связано со смертью, с переходом из этого мира в иной, считалось русским народом потусторонним, далеким от человека. Поэтому многие волшебные существа являлись, по сути, выходцами с того света: бывшими покойниками, прошедшими после гибели трансформацию во что-то иное, лишенное души и человеческой сути, либо же исконными жителями загробного царства.

Страх перед мертвецами не уникален для славянской культуры: многие древние народы испытывали трепет перед умершими, некогда близкими и любимыми. Расставаясь с жизнью, особенно до срока, погибая жестоким, несправедливым образом, они превращались в угрозу для живущих. Ведь мертвецы завидуют тем, для кого по-прежнему светит солнце, кто может вкушать пищу, создавать семьи и растить детей. Все эти радости больше недоступны для них, и оттого они злятся на людей и стараются навредить им.

Одной из самых популярных представительниц русской нечисти по праву можно считать кикимору. Она настолько известна, что имя ее стало нарицательным. Так мы говорим о неопрятной, безобразной, чаще немолодой женщине: «Настоящая кикимора!» И неудивительно, ведь именно такой предстает в славянском фольклоре эта несчастная заблудшая душа.

Версий о том, что значит слово «кикимора», достаточно много, как и предположений о том, из каких языков оно происходит. В одном этимологи сходятся: корня у него два. Первый – кик – означает не то «скрюченная, горбатая», не то «кричать, вопить, плакать». Зато мора или мара хорошо известны, поскольку нередко использовались для названия всяческих ночных существ и духов. Достаточно вспомнить слово «кошмар», чтобы угадать его значение: нечто зловещее, видящееся неясно, смутно, угрожающее, пугающее.

Скрюченная, точно от невидимой ноши, маленькая, лохматая, наряженная в обноски – такой кикимора представала в глазах людей. Некоторые очевидцы «украшали» кикимору рожками, перьями или поросшим густой шерстью хвостом. Встречали ее в домах, где не все было благополучно, в избах, построенных на местах захоронения, там, где лежал неотпетый покойник. Могли кикимору подселить нарочно – например, плотники, желая покарать хозяина за обиду, делали из веток и тряпья куколку, а затем прятали ее в красном углу, за бревнами. Случалось, что своим жилищем выбирали они баню или другую хозяйственную постройку, а то и вовсе заброшенную хату.

Красный угол – в славянской избе наиболее почетное, святое место. Устраивался он с восточной стороны дома, наискосок от печи, между стеной фасада и боковой. В южных регионах – в углу у выхода в сени. Изначально выбор места для красного угла согласовывался с языческой традицией помещать домашний очаг в северной, нечистой части помещения, для защиты его от злых сил. Таким образом, красный угол был местом наиболее безопасным, там усаживали почетных гостей.

Позднее, после распространения на Руси христианства, в красном углу стали размещать иконы. Следует заметить, что домашний иконостас, или алтарь, располагался на специальных полочках: вешать священные изображения на стену было непринято.

Стать кикиморой было суждено погибшему до срока младенцу – убитому, не крещенному или проклятому, погубленному родителями, обычно девочке. В облике кикиморы могли возвратиться в мир живых самоубийцы. Позднее, в XVIII и XIX веках, появились легенды о том, что кикимора – это подменыш, оставленный потусторонними силами вместо украденного ребенка, или же младенец, рожденный девушкой от связи со змеем.

Соседкой кикимора была беспокойной: шумела ночами, не давая выспаться, путала вещи, портила добро. Не было покоя от нее малым детям – тех кикимора душила по ночам, пугала. Домашнему скоту и птице могла выстричь шерсть, повыдергать перья, заставить скиснуть молоко в вымени. Случалось, что хозяевам, уставшим от проделок нечисти, приходилось искать новое жилище, ведь выжить кикимору со двора было делом непростым.

На Герасима Грачевника (отмечали его в марте) кикиморы затихали, становились смирными, и тогда звали знахаря, чтобы тот заговорами и обрядами очистил дом. Можно было усмирить кикимору и по-другому, используя знания о том, что ей не по сердцу: несушек защищали, размещая над насестом оберег, называемый куриным богом – камень с дырочкой, горлышко от кувшина, кусок кумача или горшок без дна. Осеняли предметы крестным знаменем, обрызгивали святой водой. Приносили веточки можжевельника, плакун-траву, которых кикимора боится.

Как ее ни отпугивали, покидала кикимора насиженное место крайне неохотно, а иногда, бывает, прицепится не к дому даже – к самой семье!

Рассказывают, жил в одной деревне крестьянин, хозяйственный да зажиточный, растил овец, шерсть стриг, а потом продавал. Да вот беда – завелась у него в хате кикимора. Стала скотину портить, с овец клоками шерсть выстригать, пугать, пока все овцы не захирели. Чего только крестьянин ни делал, чтобы от кикиморы избавиться, да все без толку! Тогда решил он из родного края уехать, в другой перебраться: авось туда кикимора за ним не доберется. Сказано – сделано. Собрали вещи, погрузили на телегу, ехать собрались. Хозяин спрашивает:

– Все ли уложили?

А с подводы тоненький голосок ему в ответ:

– Не знаю, все ли вы взяли, да я свое веретено не забыла!

Занималась кикимора не одними только пакостями да проказами – очень часто видели ее с прялкой, за ткацким станком, с коклюшками или со спицами. Устроившись рядом с печью, кикимора принималась за бесконечное рукоделие: плела кружево, пряла, вязала, шила. Выходило, впрочем, не слишком складно: все швы кривые, рисунок испорчен, нитки перепутаны. О нерадивых рукодельницах так и говорили: «Покуда ты на печи лежишь, кикимора твою пряжу спрядет, а мать полотно соткет». Люди знающие говорили: повстречаться с домашней кикиморой – не к добру, значит, кто-то из хозяев или их детей непременно вскорости захворает и умрет.

На Святки ряженые одевались кикиморами: пачкали лица, делали из пакли космы, покрывались рваными платками. Ходили скрючившись, опираясь на палки, устраивались на печи и делали вид, что заняты рукоделием. Девушки старались ухватить кикимору за ногу и стащить на пол, а та отбивалась, охаживая их по спинам своей клюкой.

Но не всегда и не везде видели кикимору уродливой старушкой. Славянский фольклор сохранил воспоминания о вечных девочках с испуганными глазами, прячущихся под лавкой, о стройных красавицах с длинными косами, которые они распускали по ночам, чтобы расчесать, наряженных в сарафан или длинную нательную рубаху черного либо красного цвета, а то и вовсе нагих.

Подробный рассказ о кикиморе можно найти у писателя XIX века Ореста Сомова с подзаголовком «Рассказ русского крестьянина на большой дороге». Рассказ построен так, что в роли рассказчика выступает простой деревенский мужик Фаддей, который везет барина на станцию и по пути развлекает его различными байками:

«Жил тогда в нашем селе старый крестьянин, Панкрат Пантелеев, с женою, тоже старухою, Марфою Емельяновною. Жили они как у бога за печкой, всего было довольно: лошадей, коров и овец – видимо-невидимо; а разной рухляди да богатели и с сором не выметешь. (…)

Надобно вам сказать, барин, что хотя они и прежде были людьми зажиточными, только не всегда им была такая удача, как в ту пору: а та пора началась от рождения внучки, любимицы бабушкиной. Внучка эта, маленькая Варя, спала всегда с старою Марфой, в особой светелке. Вот когда Варе исполнилось семь лет, бабушка стала замечать диковинку невиданную: с вечера, бывало, уложит ребенка спать, как малютка умается играя, с растрепанными волосами, с запыленным лицом; поутру старуха посмотрит – лицо у Вари чистехонько, бело и румяно как кровь с молоком, волосы причесаны и приглажены, инда лоск от них, словно теплым квасом смочены; сорочка вымыта белым-бело, а перина и изголовье взбиты как лебяжий пух. Дивились старики такому чуду и между собою тишком толковали, что тут-де что-то не гладко. Перед тем еще старуха не раз слыхала по ночам, как вертится веретено и нитка жужжит в потемках; а утром, бывало, посмотрит – у нее пряжи прибавилось вдвое против вчерашнего. Вот и стали они подмечать: засветят, бывало, ночник с вечера и сговорятся целою семьею сидеть у постели Вариной всю ночь напролет… Не тут-то было! незадолго до первых петухов сон их одолеет, и все уснут кто где сидел; а поутру, бывало, смех поглядеть на них: иной храпит, ущемя нос между коленами; другой хотел почесать у себя за ухом, да так и закачался сонный, а палец и ходит взад и вперед по воздуху, словно маятник в больших барских часах; третий зевнул до ушей, когда нашла на него дрема, не закрыл еще рта – и закоченел со сна; четвертый, раскачавшись, упал под лавку, да там и проспал до пробуду. А в те часы, как они спали, холенье и убиранье Вари шло своим чередом: к утру она была обшита и обмыта, причесана и приглажена как куколка.

Стали допытываться от самой Вари, не видала ли она чего до ночам? Однако ж Варя божилась, что спала каждую ночь без просыпу; а только чудились ей во сне то сады с золотыми яблочками, то заморские птички с разноцветными перышками, которые отливались радугой, то большие светлые палаты с разными диковинками, которые горели как жар и отовсюду сыпали искры. Днем же Варюша видала, когда ей доводилось быть одной в большой избе, что подле светелки – превеликую и претолстую кошку, крупнее самого ражего барана, серую, с мелкими белыми крапинами, с большою уродливою головою, с яркими глазами, которые светились как уголья, с короткими толстыми ушами и с длинным пушистым хвостом, который как плеть обвивался трижды вокруг туловища. Кошка эта, по словам Варюши, бессменно сидела за печкой, в большой печуре, и когда Варе случалось проходить мимо ее, то кошка умильно на нее поглядывала, поводила усами, скалила зубы, помахивала хвостом около шеи и протягивала к девочке длинную, мохнатую свою лапу с страшными железными когтями, которые как серпы высовывались из-под пальцев. Малютка Варя признавалась, что, несмотря на величину и уродливость этой кошки, она вовсе не боялась ее и сама иногда протягивала к ней ручонку и брала ее за лапу, которая, сдавалось Варе, была холодна как лед.

Старики ахнули и смекнули делом, что у них в доме поселилась Кикимора…»[30]

Далее следует подробный рассказ о том, как крестьяне пытались избавиться от Кикиморы, и дело едва не кончилось плохо. Маленькая Варя, к которой незваная сверхъестественная гостья сначала была настроена положительно, едва не погибла, упав с крыши, куда ее заманила Кикимора.

Образ кикиморы удивительно перекликается с образом русской русалки, таким отличным от западноевропейской mermaid – морской девы.

Славяне представляли русалку в образе молодой девушки, обычно с распущенной копной длинных русых или зеленых волос. Никаких рыбьих хвостов, как в сказке Андерсена, у них не было, зато часто не было и лиц. Происходило это потому, что становились русалками покойницы – юные женщины, погибшие «неправильной» смертью.

В представлении славян неподобающей была смерть от собственной руки, смерть без покаяния и отпущения грехов. Не могли должным образом упокоиться души тех, кто при жизни занимался злой ворожбой, знался с нечистой силой. Кроме того, славяне верили, что не может обрести покоя душа человека, не успевшего вступить в брак, то есть не реализовавшего свой потенциал, не прожившего так, как следовало. Оттого и довременная гибель молодых считалась «нехорошей», особенно если умирали девушки.

В некоторых губерниях считалось, что стать русалкой обречены девицы, утонувшие во время недельных празднований Троицы. Однако далеко не везде обиталищем русалок считались водоемы: повстречать этих зловредных духов можно было и в лесу, и на несжатом поле.

Встречи с русалками происходили обычно летом. Что неудивительно: одежды на себе они почти не носят – сарафан, нательная рубаха, а иной раз и вовсе ничего, только плащ из распущенных волос да венок. Увидишь такую зимой – и сразу понятно станет, что не живой человек перед тобой, а нечистая сила морочит. Неделя перед Троицей называлась Русалочьей, поскольку именно в эту пору являлись они чаще всего.

Плетение венков и сплав их по воде – один из красивейших обрядов Троичной недели. В это время позволялось гадать, и незамужние девицы часто собирались, чтобы выяснить, кому нынешней осенью идти под венец, а кому – дальше сидеть в девках. Венки сплетались из листьев березы, потом подружки шли к реке и опускали их в воду. Смотрели: чей венок первым причалит к берегу, той и расставаться с девичеством раньше всех.

Поведение русалок различалось в зависимости от того, какое происхождение им приписывалось, но, как правило, к людям, особенно к православным, они были расположены дурно. Старались обмануть, сбить с пути, напугать, а то и вовсе извести. Это объяснялось завистью к живым, местью за собственную погубленную жизнь.

Если русалкой становилась девушка, погибшая перед замужеством, невеста, не дождавшаяся брачного венца, или опороченная девушка, поддавшаяся на уговоры обольстителя и наложившая на себя руки, то она испытывала особую неприязнь к мужчинам. Такие русалки нарочно завлекали юношей красотой обнаженного тела, а потом топили их или наводили тоску, от которой крепкие молодые парни высыхали и умирали.

Прочих – детей, женщин, стариков – русалки любили щекотать до смерти, если только удавалось их поймать. Избежать встречи с русалкой проще всего было, убежав, спрятавшись в доме или на святой земле, куда ей не было хода. Не советовали также ходить купаться в одиночку, особенно в опасные часы – в полдень или в полночь, на утренней или вечерней заре.

Когда встречи с нечистой силой было не избежать, оставалось воспользоваться хитростью. Советовали, чтобы отвлечь русалку, бросить на землю что-либо из одежды, поскольку нагие девы ищут, во что бы облачиться. Если русалка спросит: «Полынь или петрушка?», следовало ответить: «Полынь», и тогда зловредный дух исчезал. Тех же, кто выбирал петрушку, ждала смерть – русалка убивала их и похищала душу.

Не любили русалки сильно пахнущих трав и чеснока – ими можно было отпугнуть нечисть. Но самой надежной защитой от зла оставалась вера: крещеную душу русалки тревожить опасались, а при виде крестного знамени тотчас сбегали прочь.

Несмотря на популярность русалок в русском фольклоре, найти сказки или легенды о них не так просто. Чаще всего можно услышать короткие былички – истории о встречах с русалками, о том, как удалось избежать опасности или несчастья после таких встреч.

Рассказывают, что в селе близ Воронежа жили две пожилые женщины. Как-то вечером, переходя через мостик, они услышали смех и увидели девчонку без одежды, которая расчесывала гребнем волосы, а завидев путниц, нырнула в речку, бросив гребешок. Одна из женщин забрала гребешок, и с тех пор русалка являлась к ней, пока священник не посоветовал вещь выкинуть.

Взаимодействие людей и русалок с вещами друг друга заслуживает отдельного внимания: за тем немногим, чем они владели, русалки ходили упорно, пока подобравший их добро человек не возвращал его или не выбрасывал. Сами же любили подкрадываться к баням и купальням, чтобы похищать женскую одежду. Надев на русалку-утопленницу священный атрибут, например нательный крест, иногда можно было вернуть ее в мир живых. Влюбленные в русалок юноши таким образом спасали своих возлюбленных.

Считается, что слово «русалка» вошло в русский язык относительно недавно, не раньше XVIII века, и является в большей степени литературным. Его связывают с латинским rosalia – праздником, посвященным умершим. Существует мнение, что «русалка» могла произойти от слов «русый» или «русло». В народных преданиях сохранилось множество имен для тех, кого позднее стали называть русалками: мавки, навки (пришелки из Нави), щекотухи, водяницы, а также полуденницы, но о них расскажем позже.

Мавки описывались как «не имеющие спины»: кожа на спине у них была прозрачной или вовсе отсутствовала. Все девы, привязанные к водоемам, имели привычку постоянно причесывать свои длинные волосы, отчего с них стекала вода. Считалось: если волосы русалки высохнут, она погибнет.

В образах русалки и кикиморы отразилось народное представление о несчастной участи женщин, погибших до срока, – об утраченной красоте и юности, загубленных жестокостью, болезнью или собственной волей. Прекрасные или страшные и неопрятные, они всегда тянутся к людям, любят наблюдать за ними, вмешиваться в их жизнь, греться у их очага. Наряду со зловещей силой есть в них нечто трогательное, печальное, притягивающее.