Жили-были дед да баба. У деда была дочка и у бабы была дочка. Свою дочку баба любила, а дедову ненавидела: все ее бранит, обижает, работать заставляет, никогда не похвалит, да и деда подговаривает, чтобы он свою дочку ругал.

Пойдут, бывало, обе дивчины на посиделки; бабина дочка была ленивая: хохочет с хлопцами, балагурит, пока всю пряжу не спутает и нитки не порвет; а дедова дочка была прилежная: все прядет, скромненько работает и часа не прогуляет.

Под вечер пойдут они домой, дойдут до изгороди, бабина дочка и говорит дедовой:

– Дай я тебе, сестричка, пряжу подержу, а ты через изгородь перелезай.

Та без слова отдаст ей; а той, злой, только этого и надо. Схватит она сестрину работу и бежит в хату.

– Смотри, мама, сколько я сегодня наработала. А сестра ничего не делала, только с хлопцами балагурила.

Мачеха как напустится на падчерицу, как начнет ее бранить:

– Ах ты, такая-сякая, дурная, ленивая, ледащая![8] Ничего сделать не умеешь и работать не хочешь!

Дивчинка только горько плачет и, сердечная, слова сказать не смеет, да и все равно ей не поверят.

Чем дальше, тем хуже баба ненавидит свою падчерицу, больше ее ругает, обижает и со света сжить помышляет.

Вот раз баба и говорит деду:

– Отведи свою дочку в лес; пусть ее там звери съедят. Она ленивая – работать не хочет и даром хлеб ест.

Дед долго отказывался, плакал: жаль ему было своей дочки. Да что сделаешь со злою бабою? Она и старика своего держала в руках, и он ее боялся. Как пристала она к нему, как пристала – дохнуть не давала:

– Отведи да отведи свою дочку в лес. Она-де и ленивая, и сонливая, и неряха, и непряха. Пусть ее дикие звери съедят!

Делать нечего, дед и говорит своей дочери:

– Собирайся, дочка, пойдем в лес.

А баба-то обрадовалась, мечется по хате, что-то собирает, укладывает и говорит ласково:

– Вот тебе, дочка, я собрала два мешка: тут и мука пшеничная, тут и сало – сваришь себе галушек, спекешь кулешик…

Взяла дочка те узелки, горько заплакала и пошла за отцом в лес.

Шли-шли, долго ли, коротко ли, дошли до лесу; смотрят – в лесу дорожка вьется. Батько и говорит дочери:

– Пойдем этой дорогой, доченька! Куда она нас приведет, там ты и будешь жить.

Пошли. Идут лесом, а лес густой-густой, что и не проглянешь, и конца-края не видно. Вдруг видят они – лощинка, а там пасека и землянка.

Вошли они в землянку и говорят:

– Добрый день!

С печи слез старичок и поклонился.

– Будьте здоровы, добрые люди!

Стал он их спрашивать и допытывать, что они за люди, зачем пришли. Они все рассказали: так, мол, и так.

И просит тогда батько того деда:

– Прими ты мою дочку к себе жить!

– Пусть остается, – сказал дед. – Я и рад! Живи у меня заместо дочки. Я тут летом на пасеке с пчелами сижу, а ты будешь домовничать, около огорода ходить. И зимою вдвоем веселее время коротать.

Батько тогда говорит дочке:

– Посмотри, доченька, что там мать тебе в узлы навязала, да приготовь нам ужин, а я пойду дровец нарублю.

Развязала девушка те узелки, смотрит: в одном – зола, а в другом – пепел. Громко она тогда заголосила.

– Не плачь, дитятко, – сказал дед. – Пойди в кладовушку, у меня там всякая всячина есть; набери муки пшеничной, сала да свари галушек.

Девушка пошла, взяла муки, замесила, затопила печь и начала готовить ужин.

Дед пошел на ночь домой в село: ему надо было взять ульев и кое-каких харчей. Батько сказал, что переночует в землянке, а завтра ранехонько уйдет домой. Он сказал это нарочно для того только, чтобы дочка не плакала. Сам вышел из землянки, взял колодочку, привязал к углу и скорее ушел домой.

Как только ветер повеет, колодка об угол и застучит.

А дивчинка в землянке услышит и скажет:

– То мой батенько дровца рубит.

Ветер опять повеет, колодочка опять стук да стук. А дивчина, стряпая ужин, прислушается и скажет:

– То мой батенько дровца рубит.

Вот она все состряпала, ужин собрала.

Ждет-ждет, а батько все не идет ужинать. Ждала она, ждала да и говорит:

– Пойду, позову моего батеньку. Что он так долго.

Вышла, обошла кругом хаты, батьки нет как нет. А на дворе такая темень, хоть глаза выколи…

Вернулась она в хату, села и заплакала; не стала одна ужинать. Походила-походила по хате:

«Пойду, – думает, – буду кликать… Может, кто-нибудь отзовется».

Вышла, стала на пороге и аукает-аукает:

– Ой, ау! Ой, ау! Кто в лесе, кто за лесом, идите ко мне ужинать!

Никто не откликается. Девушка опять:

– Ой, ау! Ой, ау! Кто в лесе, кто за лесом, идите ко мне ужинать!

Она в третий раз также стала аукать, звать.

Вдруг пошел по лесу гром и стук… Кто-то к дедовой дочке ужинать пришел, и стучит у порога, и грубым голосом говорит:

– Дивчина, дивчина, отвори!

Она отворила.

– Дивчина, дивчина, через порог пересади!

Она пересадила. Ан смотрит – это лошадиная голова.

– Дивчина, дивчина, посади меня на печь!

Она посадила.

– Дивчина, дивчина, давай мне ужинать!

Она подала голове ужинать.

– Дивчина, дивчина, влезь мне в правое ухо, а в левое вылезь!

Только хотела она влезть в правое ухо, заглянула туда, а там всякого добра видимо-невидимо! Чего там только не было!.. И одежда дорогая парчевая, и яства сахарные, и кони, и кучера, и кареты… А золота, серебра – и не перечесть!..

– Бери себе всего сколько хочешь, – сказала лошадиная голова. – Это за то, что ты до меня была ласкова да услужлива…

Девушка набрала себе всякой всячины и вылезла из левого лошадиного уха. А голова загудела и скрылась, точно сквозь землю провалилась.

Рано утром вернулся дед. Вошел в свою землянку и не узнает… Куда тебе! Не узнать бедной землянки и сироты – дедовой дочки… Все там прибрано, как в боярской светлице. Дедова дочка сидит, как панночка, пышно одетая в шелковое платье, в золото и самоцветные каменья, около нее служанки да слуги увиваются, в глаза смотрят. Только она глазом мигнет – они уже ее понимают и все ее желания исполняют. Как вошел дед, она к нему с ласкою бросилась, все рассказала и много денег дала.

– Это вам, дидусенько, за то, что пожалели вы меня, несчастную сироту, и приняли за дочку.

Потом велела она запрячь карету и поехала к своему батьке. Мачеха думала, что ее уже давно в лесу звери разорвали. Как вошла она в хату, пышная, нарядная, никто ее не узнал. Когда она все рассказала, то мачеха чуть со злости да с зависти не лопнула, так об пол и ударилась.

Дивчина погостила недолго, дала батьке денег на разживу и уехала в город, там купила себе замок и зажила панною.

Как только дивчина уехала, баба давай и давай допекать деда:

– Отведи да отведи скорее туда мою дочку, где и твоя была. Пусть и она станет такою же панночкой.

– Ну что ж, пускай сбирается… Отведу, – отвечал отец.

Вот баба наготовила своей дочке всякого кушанья, да не золы и сажи, как падчерице, а пампушек пшеничных, галушек да всякого лакомства. Обнимала и целовала любимую дочку, и говорит:

– Слушай, мила доченька, батьку, куда он тебя поведет, туда и иди.

Пошли они. Зашли в лес. А лес темный-темный; дубы такие толстые, что и втроем не обхватить, и хоть бы где какая-нибудь тропиночка; кажется, там никогда человеческая нога не бывала.

Шли они, шли, видят: стоит хатка на куричьих ножках. Они вошли в ту хату. Отец и говорит:

– Здорово, кто тут живет?

Никто не откликнулся. Заглянули они на печь – и там никого нет.

– Ну, оставайся тут, дочка, а я пойду, тебе дровец нарублю, а ты ужин приготовь, – сказал дед.

Вышел он из хаты, опять привязал к углу колодочку, а сам скорее ушел домой.

Ветер повеет, колодочка застучит, а бабина дочка думает:

«То мой батько дрова рубит».

Наварила она ужинать, ждет-ждет батьку, а его нет и нет. Вот она вышла из хаты и кликает:

– Ой вы, кто в лесу, кто за лесом, идите ко мне ужинать!

Никто не откликается, не идет. Она в другой, в третий раз стала кликать.

Вдруг застучало, загремело в лесу. То лошадиная голова явилась перед хатой и просит:

– Дивчина, дивчина, отвори!

А та ей сердито в ответ:

– Не велика барыня, и сама отворишь.

– Дивчина, дивчина, пересади через порог!

– Не велика барыня, и сама перелезешь!

– Дивчина, дивчина, посади меня на печь!

– Не велика барыня, взлезешь и сама.

– Дивчина, дивчина, влезь ко мне в правое ухо, а в левое вылезь.

– Не хочу! Не хочу! Вот еще что выдумала! – сердито закричала девушка.

– А, коли ты так! Не хотела меня слушать, так я тебя съем! – крикнула голова. Она ухватила бабину дочку, взлезла на печь, забралась в самый угол и съела ее, а косточки положила в торбу и торбу повесила на гвоздь.

А баба тем временем ждет-пождет дочки… Все на дорогу смотрит, что вот-вот она панночкой приедет.

У бабы была собачонка. Она всегда правду лаяла.

Вот раз собачонка бегает около хаты да знай себе тявкает:

– Тяв-тяв-тяв! Дедова дочка панночкой живет, а бабиной косточки торбочка несет!

Баба слушала-слушала, рассердилась, бросила в собачонку камень и перебила ей ногу. А собачонка на трех ногах прыгает и знай тявкает:

– Тяв-тяв-тяв! Дедова дочка как панночка живет, а бабиной косточки торбочка несет!

Баба перебила ей и другую ногу. А собачонка не унимается, прыгает на двух ногах и все свое тявкает. Баба перебила ей все ноги, а она все-таки не унимается и свое тявкает.

Баба стала посылать деда:

– Поди да поди скорее, диду, наведайся к моей дочке. Привези ее скорее домой.

Дед пошел; нашел ту же хатку, где оставил бабину дочку, вошел туда, а там никого нет. Взглянул на печь, а там висит торбочка; та торбочка полна костей.

«Эх, правду собачонка-то тявкала», – подумал дед.

Пришел он домой, показал бабе те косточки, – как заплакала она да начала его бранить, как начала его бранить:

– Ах ты, такой-сякой. Может, ты нарочно ее зверям отдал. Может, нарочно ее со света сжил. Ах ты, такой-сякой!

И не было уже бедному деду просвета до самой смерти.