В некотором царстве, в далеком государстве жили-были царь и царица; у них было три сына, что соколы прекрасные.

Выросли царевичи и стали такие раскрасавцы-молодцы, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Молодцы-царевичи вошли в годы, и пришла пора им жениться.

Вот царь с царицей поговорили, посоветовались и позвали своих сыновей. Царь и говорит им:

– Сыны мои соколы, дошли вы до тех лет, что скучно вам одним жить, пора подружек найти и жениться.

– Согласны мы, царь-батюшка! Как прикажешь, так и будет! – отвечали покорные сыновья.

– Берите же, дети мои милые, серебряные луки, пускайте медные стрелы в чужедальние стороны: где чья стрела во дворе упадет, там и невесту сватайте!

Царевичи пошли на двор, натянули луки и начали стрелять.

Старший пустил стрелу; загудела стрела под небесами и упала в далеком царстве, в саду царя. В тот час по саду царская дочь гуляла, подняла она стрелу и не могла ею налюбоваться. Пришла к своему родителю и хвалится:

– Батюшка-царь, посмотри, какую я гарну стрелочку нашла.

А царь ей в ответ:

– Смотри, дочка, никому не отдавай этой стрелы, отдай ее только тому, кто тебя замуж возьмет.

Вскоре приехал в то царство старший царевич и спросил:

– Не упала ли здесь где-нибудь стрела, что я пустил из лука?

– Упала! Упала! В царском саду. Царевна подняла, – радостно отвечали ему царедворцы.

Тогда царевич стал просить у царевны отдать ему стрелу.

– Не отдам! – отвечала царевна. – Отдам ее только тому, кто меня замуж возьмет.

– Я тебя с радостью замуж возьму! – воскликнул царевич.

Вот они помолвились, и он уехал.

Другой царевич тоже натянул лук и пустил стрелу; взвилась стрела выше леса стоячего, ниже тучи ходячей, и упала на княжеский двор. В тот час княжна на скамеечке сидела, видит – к ей ногам стрела упала; она подняла ее, понесла к отцу и говорит:

– Посмотри, батюшка, какую я гарну стрелочку нашла.

А князь ей в ответ:

– Не отдавай ее никому; отдай только тому, кто тебя замуж возьмет.

– Хорошо, батюшка! – отвечала княжна.

Через некоторое время к тому князю приезжает второй царевич и просит свою стрелу. Княжна ответила ему то же, что царевна старшему царевичу. Он весело сказал:

– Я с радостью беру тебя замуж.

Они обо всем договорились, и царевич уехал домой.

Пришло время и младшему царевичу пустить стрелу из лука. Звали его Иван-царевич. Как стрельнул он, загудела стрела, понеслась ни низко, ни высоко, но выше хат, и упала ни близко, ни далеко, а за селом в болоте. На кочке в болоте сидела жаба и взяла ту стрелу.

Прибежал Иван-царевич на болото, смотрит – а стрела его в лапе у жабы.

– Отдай мою стрелу, – попросил царевич.

– Нет, не отдам! – отвечала жаба. – Отдам ее только тому, кто меня замуж возьмет.

– Вот еще что сказала! Кто ж возьмет замуж зеленую жабу?! – воскликнул царевич.

Закручинился он; постоял, постоял над болотом, заплакал и пошел домой.

В это время царь-отец велел позвать к себе сыновей. Пришли сыновья. Царь им говорит:

– Ну, мои милые сыны-соколы, поведайте теперь мне: кто какую невесту нашел?

Старший и средний царевичи такие веселые да радостные, а Иван-царевич стоит и плачет.

Вот старший и говорит:

– Я, батюшка-царь, нашел себе невесту – царевну.

Средний сказал.

– А я нашел себе – княжну.

А Иван-царевич слова вымолвить не может, стоит и горько-горько плачет.

И стал его царь расспрашивать, допытывать:

– О чем же ты, Иван-царевич, так плачешь?

– Как же мне не плакать! – отвечал царевич. – У братьев будут жинки хорошие, красивые, а моя стрела упала на болото, и подняла ее зеленая жаба… Так неужели же мне с болота жабу замуж брать?! И разве она мне ровня!

– Нечего делать! Знать, такая твоя судьба. Бери замуж жабу, – решил царь-отец.

Опечалился царевич, да делать нечего.

Вот они все повенчались. Старший царевич взял царевну, средний – княжну, а младший – зеленую жабу с болота.

Зажили себе царевичи со своими женами.

Только вдруг надумал царь-отец, чтобы все его невестки полотенца выткали; которая-де из них лучше работать умеет.

– Пусть они всю ночь работают, – приказал царь, – а завтра, рано утром, пусть принесут мне на показ те полотенца!

Иван-царевич опечаленный пошел домой. Вылезла ему навстречу жаба и спрашивает:

– Чего ты, супруг мой, плачешь?

– Как же мне не плакать! – отвечал царевич. – Приказал батюшка, чтобы каждая невестка к завтрашнему утру полотенце выткала… Братнины жены все умеют, а у меня жена – жаба с болота.

– Не плачь, Иван-царевич! – перебила его жаба зеленая. – Ложись и спи спокойно! Все у нас будет хорошо.

Он лег и заснул.

Между тем жаба сняла с себя свою шкуру, вышла на двор, крикнула, свистнула, руками захлопала… Откуда ни возьмись, набежали девушки-прислужницы и сели за работу. К утру они полотенце соткали, орлов на нем вышили и жабе отдали. Она взяла, положила его около Ивана-царевича, а сама снова надела на себя свою зеленую шкурку и стала жабою.

Проснулся Иван-царевич; как увидел то полотенце, так и ахнул: лучше он никогда и не видывал!

Обрадовался он и понес к царю. Царь похвалил работу невестки и велел благодарить ее. Других же невесток работа была простая, и царь приказал их полотенца на кухню отдать, а жабино себе оставил.

В скором времени царь снова отдает приказ, чтобы невестки напекли ему гречаников: хочет он узнать, как-то они хозяйство знают.

Иван-царевич пошел домой и заплакал. Жена-жаба вылезла ему навстречу и заквакала:

– О чем ты, супруг мой, плачешь?

– Как же мне не плакать: приказал царь-батюшка, чтоб ему невестки гречаников напекли… Те напекут, а ты, жаба, не сумеешь…

– Не плачь!.. Может, справимся. Ложись спать.

Он лег и заснул.

А другие невестки пришли потихоньку под окно и смотрят, как жаба будет справляться.

Вот она взяла, тесто завела, подбила, замесила; после полезла на печь, пробила дырку, вылила туда тесто – гречаники так и расплылись по золе.

Невестки скорее побежали по домам и давай так же стряпать. Не задались их гречаники и вышли черные, как сажа.

Между тем жаба шкурку с себя сняла, вышла на двор, крикнула, свистнула, покликала; откуда ни возьмись, набежало множество девушек-прислужниц. Она им приказала, чтобы живо готовы были гречаники. И вышли те гречаники белые да вкусные.

Жаба положила их около Ивана-царевича, сама шкуру надела и снова стала зеленою жабою, как и была.

Проснулся царевич, смотрит – около него гречаники, да такие белые, смачные; он обрадовался и понес их к царю.

Царь те гречаники попробовал и очень хвалил; он приказал их подавать на угощенье к столу, а тех невесток стряпню велел собакам бросить.

Вот царь снова отдал приказ своими сыновьям:

– Завтра, мои милые сыны, устраиваю я пир. Приезжайте все ко мне с женами веселиться.

Старшие царевичи обрадовались, пошли домой такие веселые, а Иван-царевич опечалился, закручинился, идет домой, повесивши голову, и плачет.

Жаба вылезла ему навстречу и заквакала:

– О чем ты, Иван-царевич, так кручинишься?

– Как же мне не плакать: царь-батюшка пир на весь мир задает; велел он нам с женами приехать… Как же я-то тебя повезу! Мне людей совестно…

– Не плачь! Ложись спать! Утро вечера мудренее. Как-нибудь и мы поедем.

Он лег и заснул.

На другой день надо было на пир собираться, а Иван-царевич еще больше закручинился; плачет и горюет.

– Не горюй ты так, супруг мой, – говорит ему жаба, – собирайся и отправляйся ты сначала один на пир к батюшке-царю.

– Царь-батюшка приказал нам вместе приехать, – сказал царевич.

– Я после приеду. Как станет дождик накрапывать, то знай, что твоя жена росою умывается; когда молния засверкает, знай, что твоя жена в дорогое одеянье убирается, а как гром загремит, то, значит, я уже еду на пир.

Иван-царевич принарядился и на пир поехал.

Приезжает, а уже братья со своими женами там. Жены их разубрались, разукрасились: платья золотом, жемчугами и дорогими каменьями вышиты.

Старшие братья-царевичи над младшим стали шутить, насмехаться:

– Что же ты, братец, один на пир приехал? Ты бы жинку-то свою хоть в платочек завернул да и принес сюда…

Иван-царевич отвечал:

– Не смейтесь, братцы, моя жена скоро приедет!

В это время стал накрапывать крупный дождь. А Иван-царевич и говорит:

– Вот уже моя люба-жинка дождевою росой умывается.

Братья засмеялись:

– Что ты, братец, пустяки брешешь?

Вдруг блеснула молния. А Иван-царевич сказал:

– Это мое сердынько-жинка в дорогое одеянье наряжается.

Братья того пуще засмеялись и плечами пожимают.

– Бедный братец! Был прежде человек как человек, а теперь стал дурачком!..

В это время гром грянул, даже дворец затрясся. А Иван-царевич радостно воскликнул:

– Вот уже моя жинка-голубочка едет.

И правда: к крыльцу подкатила карета, запряженная шестеркою коней; кони, что змеи… Из кареты вышла такая красавица, гордая и нарядная, что все поразились и рты разинули.

Красавица подошла к Ивану-царевичу, взяла его за руку, и они пошли вместе.

Сели все за стол. Царь, царица, старшие царевичи и жены их смотрят на жену младшего брата, дивятся, откуда она, и насмотреться не могут. Она же что солнце – прекрасная. Лучше и быть не может.

Обедают все весело. А невестки глаз не спускают с братниной жены. Она что ни ест, то ложку в рот и ложку в рукав, кусочек в рот, кусочек в рукав. Как увидели это невестки, сделали то же самое.

Вот пообедали; пошли на двор; стала музыка играть. Царь велел танцевать. Старшие невестки отказываются:

– Пусть сначала младшая танцует.

Вот и начали они танцевать с Иваном-царевичем. Так хорошо танцевали, что едва земли касались.

А жинка его, что прежде жабой была, махнула правым рукавом, и посыпались оттуда кусочки – и направо вырос сад с кудрявыми деревьями, с прекрасными цветами; в том саду серебряный столб стоял, а вокруг столба кот ходил: пойдет направо – сказки сказывает; пойдет налево – песни поет. Танцевали они, танцевали, красавица махнула левым рукавом, оттуда посыпались кусочки – и зажурчала налево в саду прозрачная речка, а по реке белые лебеди плавают. Все на пиру смотрят, дивятся, точно малые дети.

Танцевали они, танцевали, устали и сели отдыхать.

Тогда стали другие невестки танцевать. Танцуют они, да как махнут правым рукавом – вдруг оттуда вылетели кости, и прямо царю и царице в лоб угодили; махнули левым рукавом – царю и царице все глаза засыпали.

– Ой, стойте, перестаньте, дурные! Вы мне глаза погубите! – закричал царь.

Они тогда и перестали рукавами махать.

Сели все тогда на лавочках; музыка играет, а царедворцы танцуют.

А Иван-царевич смотрит-смотрит на свою жинку да удивляется: как это она из такой зеленой жабы такою гарною молодицею стала, что очей от нее отвести невозможно. Подумал он, вышел на крыльцо, велел подать лошадей и поехал домой. «Дай, мол, дома посмотрю-разведаю, что с моей женой-жабой сталося».

Приехал он домой, вошел в спальню, смотрит, а там только жабина зеленая шкурка лежит. В ту пору в спальне камин топился. Царевич скорее шкурку схватил и в камин, в самый огонь бросил – только дымок пошел.

Тогда он снова к царю на пир вернулся и к ужину подоспел.

Долго еще гости все там веселились и гуляли, лишь под самое утро стали по домам разъезжаться. Поехал и Иван-царевич со своею жинкою.

Приехали они домой, жинка вошла в комнату, бросилась туда, сюда, смотрит везде, что-то ищет.

– Что ты ищешь, моя голубочка? – спросил ее муж.

– А не видал ли ты тут, Иван-царевич, моей одежды?

– Какой такой?

– Здесь я зеленую шкурку сняла. Где она?

– Э-э-э, так я ее в печке сжег.

Молодица заплакала горькими слезами.

– Ох, что ты наделал, Иван-царевич, зачем ты мою шкуру сжег?!

– То ж ничего, сердынько, мы и без шкуры еще лучше заживем, – утешал ее Иван-царевич.

– Нет. Нам надо разлучиться! Полюбила я тебя, мой добрый, ласковый Иван-царевич! Мне жаль тебя покинуть.

– Я тебя не пущу, моя люба!

А молодица заплакала еще горше, кровавыми слезами, и говорит:

– Если бы ты не сжег моей шкурки, я бы вечно жила с тобою и помогала бы тебе. А теперь нельзя! Прощай! Ищи меня в тридевятом царстве, в тридесятом государстве у Бабы-яги, костяной ноги… Прощай! Прощай!

Иван-царевич бросился к ней, хотел удержать ее. А она взмахнула белыми ручками, обернулась зозулею[5] и вылетела в окошко.

Иван-царевич выбежал на двор, в сад, – туда, сюда, а зозуля давно скрылась в облаках.

Долго Иван-царевич горевал по своей жинке, долго и горько плакал он, думал и расспрашивал, что ему делать. Никто не знал, что бы ему посоветовать.

Вот он положил в торбу хлеба, повесил через плечо кувшин, взял серебряный лук свой и ушел из дома жинку искать.

Идет он да идет; идет дорогою, полями, лесами. Вдруг встречает старичка, такого старого да как молоко белого. Старик его и спрашивает:

– Здравствуй, Иван-царевич, куда тебя Бог несет?

– Иду я, дидусь, куда глаза глядят. Иду искать своей жинки. Живет она в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, у Бабы-яги, костяной ноги… Не знаете ли вы, дидусь, где это тридевятое царство?

– Как же не знать! Знаю, – отвечал старик.

Иван-царевич себя не вспомнил от радости.

– Будьте ласковы, дидусенько, скажите мне, куда мне идти?

– Э, сынку, сказал бы я тебе, да ты все равно не найдешь то царство.

– Все равно, скажите. Может, и найду. А за вас я всю жизнь буду Бога молить.

– Ну, коли так, приходится тебе, сынку, помочь. Вот возьми этот клубочек, брось его: куда он покатится, туда ты за ним и ступай. Так и дойдешь до Бабы-яги, костяной ноги.

Иван-царевич поблагодарил деда за клубочек, взял его, только что выпустил из руки, как клубочек покатился, а он быстрыми шагами пошел за ним.

Идет да идет; долго ли, коротко ли, все идет густым лесом. Стало темно.

Вдруг встречается ему медведь. Царевич схватился скорее за лук, хотел выстрелить, а медведь говорит ему человечьим голосом:

– Иван-царевич, будь добр, не убивай меня: я тебе отплачу за это.

Он пожалел его и не убил. Идет дальше, видит – сокол под небесами вьется.

Иван-царевич схватился за серебряный лук, только что наложил стрелу и хотел убить его, как сокол заговорил человечьим голосом:

– Иван-царевич, не убивай меня. Я тебе сослужу службу!

Царевич и сокола пожалел и не убил.

Идет он да идет. Перед ним клубочек катится, а он за ним идет… Дошел до синего моря. Смотрит – на берегу лежит зубастая щука; лежит она на солнце, без воды, рот разинула, еле дышит. Иван-царевич только что хотел взять ее и сварить, как щука заговорила человечьим голосом:

– Ох, Иван-царевич, не ешь меня. Лучше брось меня поскорее в синее море: я тебе сослужу великую службу.

Он пожалел щуку, бросил в море и пошел дальше.

Вот уже пришел он наконец в тридевятое царство, в тридесятое государство, а клубочек все перед ним катится… Вдруг он остановился. Иван-царевич видит – стоит хатка на куриной ноге, тростником подперта – иначе, пожалуй бы, развалилась. Вошел он в ту хатку; смотрит – на печи лежит Баба-яга, костяная нога: голова ее в трубе, а ноги на полу.

И стала спрашивать Баба-яга:

– Ты зачем ко мне пожаловал, Иван-царевич? Своею волею или неволею?

– Пришел я к вам и волею, и неволею, – отвечал царевич.

– Что ж ты, скрываешься от кого-нибудь?

– Нет, не скрываюсь я.

– Ну так ищешь кого-нибудь?

– Да, ищу… Ищу я свою милую жинку, зеленую жабу… Не знаете ли вы, Баба-яга, где она?

– Знаю, знаю… Она мне голову чешет, когда в гости приходит.

– Где же она? Скажите мне, бабуся? – спросил Иван-царевич.

– Она у моего братика наймичкою служит.

– А кто ваш братик и где он живет?

Баба-яга, костяная нога сначала не хотела говорить, но Иван-царевич как начал просить, как начал плакать, Баба-яга и сказала ему:

– Нечего делать: скажу я тебе. Там, на море, есть остров, а на острове – хата… В той хате они и живут. Только смотри, берегись, чтобы беды с тобой не случилось. Если увидишь жинку, хватай ее крепче и убегай, не оглядываясь.

Иван-царевич поблагодарил Бабу-ягу и пошел к морю. Пришел он к синю морю, а ему и конца не видно. И где тот остров – неизвестно.

Вот он ходит по берегу, голову повесивши, и горюет. Вдруг из воды выплывает щука и спрашивает:

– О чем ты горюешь, Иван-царевич?

Иван-царевич ей все рассказал.

– Так, мол, и так… Есть на этом море остров. Надо мне туда пробраться. А как попасть, я и не знаю…

– Не горюй! – сказала щука. Как ударила она хвостом по морю – вдруг такой мост раскинулся, что и у царя такого нет: перила золотые, сваи серебряные, а настилка стеклянная: как идешь, так все равно что в зеркале на себя любуешься.

Иван-царевич пошел по этому мосту и перешел на остров. На том острове лес такой густой и темный, что зги не видно и пройти в него невозможно. Царевич наш ходит около леса и плачет, ходит и плачет. Долго так ходил он. А тут уже и хлеба не стало: есть нечего было. Сел он на песочек, горюет и думает: «Ну пропал я теперь».

Вдруг бежит мимо него заяц; и убил бы он его себе на обед, да нечем; откуда ни возьмись, сокол налетел на зайца, ударил и убил.

Иван-царевич обрадовался, взял того зайца, ободрал, высек из дерева огня, развел костер, сделал себе из зайца шашлык и досыта наелся.

Вот наелся он и опять стал ходить около леса; ходит и горюет – лес такой темный, густой, что ни за что через него не пройти.

Вдруг смотрит – идет медведь.

– Здорово, Иван-царевич, чего ты тут ходишь?

– Хочу я к хате пробраться, что посреди острова стоит, да не знаю, как через лес пройти.

– Я тебе сейчас помогу.

Как начал медведь дубы ломать да выворачивать, что только треск пошел кругом. Такие он дубы ломал, что трое обхватить не могли. Выворачивал он их, выворачивал, – притомился; пошел, напился воды и снова начал ломать… Вот проломает немного и снова пить пойдет, и опять ломает да ломает. Наконец проделал в лесу дорогу.

Иван-царевич пошел по той дороге; шел-шел и смотрит – перед ним прекрасная долина, а в той долине не хата, а настоящий дворец. Он вошел в этот дворец. Открыл первую железную дверь – там нет никого; открыл вторую серебряную дверь – опять пусто, нет никого. Как открыл он третью дверь, золотую, посмотрел, да так и ахнул от радости: сидит там его милая жинка, зеленая жаба, и прядет. Увидав Ивана-царевича, она заплакала, бросилась ему на шею и стала говорить:

– Любый ты мой! Голубь мой сизый, как я по тебе скучала! Если бы еще немного ты не приехал, ты бы меня и в живых не застал.

И плачет она, и радуется, слова сказать не может. Обнялись они и сладко поцеловались. Она опять обратилась зозулею, взяла под крыло Ивана-царевича и так шибко полетела, что никто их не догнал.

Вот прилетели они в свое царство, и зозуля снова в молодицу обратилась, такую красивую, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

– Теперь своею любовью ты меня от колдовства избавил. Больше уж я не буду жабою, – сказала она Ивану-царевичу.

Он очень радовался. И царь, и царица, и весь народ радовались… И живут они припеваючи, хлеб жуют да в лапте золото возят.