Жили-были дед да баба. У деда была дочка, и у бабы была дочка. Вот баба и пристала к деду:

– Купи да купи, диду, бычка! Пусть наши дочки пасут его.

Дед поехал на ярмарку и купил бычка.

Старуха свою дочку любила, а дедову все ругала да била. Дедова дочка была тихая, работящая, а бабина – злая, неряха, ленивая, – все сидела сложа руки. Рано утром баба сердито приказала дедовой дочке:

– Ступай, неряха, бычка пасти. Вот пряжа, чтобы ты ее спряла и помотала, и поткала, и полотно побелила, и домой принесла.

Дивчина взяла пряжу и погнала бычка. Идет и ласково приговаривает: «Гей, бычок, иди, милый!..» Выбрала она ему местечко, где травка шелковая, муравая[30], где вода ключевая, прозрачная. Солнышко ее жжет, а она бычка пасет и плачет.

Вдруг бычок заговорил:

– Скажи мне, дивчинка, отчего ты плачешь?

– Как же мне не плакать, милый бычок! Мачеха приказала, чтобы я нитки спряла, полотно выткала, побелила.

– Не печалься, дивчинка, – сказал бычок. – Ложись и спи спокойно. Все будет сделано.

Она послушалась, легла спать. Проснулась, смотрит, а нитки все сами попрялись, ссучились, и полотно выткалось и побелилось… Только сорочку шить… Вот она пригнала вечером домой бычка и отдает мачехе полотно. Удивилась старуха, ничего не сказала и полотно спрятала.

На другой день посылает баба свою дочку:

– Гони, доченька, бычка пастись. Вот тебе пряжа; коли спрядешь – хорошо; не спрядешь – ладно, и так принеси.

Дивчина погнала бычка, гонит да хлопает его по бокам хворостиной. Выбрала она для себя тенистое место, завалилась спать и целый день спала. Вечером погнала бычка домой, еще хлестала его хворостиною; дома она отдала матери пряжу и говорит:

– Мама, так солнце пекло, так у меня голова болела, что я и за веретено не бралась.

– Ну ничего, доченька, ляг, засни; и головка перестанет болеть, – отвечала ей мать.

Утром рано баба стала будить падчерицу и кричит:

– Эй, ленивая, сонливая, вставай бычка пасти!

Дивчина тотчас вскочила.

Мачеха дала ей еще больше пряжи и говорит:

– Чтобы ты ее помяла, потоптала, нитки спряла, нитки попряла, намотала, посновала, поткала и побелила, и вечером домой полотно принесла.

Вот дивчина погнала в поле бычка пастись и говорит так ласково:

– Иди, иди, бычок, мой миленький, поешь травки шелковой, попей водицы ключевой.

Выбрала она ему самое что ни на есть лучшее место. Бычок пасется, а она сидит и горько плачет. Пришел к ней бычок и спрашивает:

– О чем ты, дивчинка, плачешь?

– Как же мне не плакать, когда так и так, – отвечала дивчина и все ему рассказала.

– Не горюй. Все будет хорошо. Ложись и спи.

Она прилегла и заснула. Откуда только у нее и сон взялся. Проснулась – уже вечерело; вся ее работа сделана: нитки выпрядены, и полотно выткано и побелено – хоть сейчас сорочки шей. Пригнала она домой бычка и отдала бабе полотно.

Тут баба догадалась: «Ишь, дурная, как она все сработала, наверно, ей бычок помогал». Разозлилась пуще прежнего на падчерицу баба и говорит сама себе: «Постой, зелье[31], я тебе сделаю дело…» И пристала она к деду:

– Зарежь да зарежь бычка. А то твоя дочка ничего не делает… Погонит бычка пасти и проспит, ленивая, целый день.

Надоела старуха мужу, он согласился.

– Ладно. Зарежу бычка.

Услыхала про то дивчина, побежала в хлев, охватила бычка за шею и так горько заплакала, что и слова не могла вымолвить. Бычок ее и спрашивает:

– Что ты, дивчинка, так горько плачешь?

– Ох, бычок, как же мне не плакать: хотят тебя зарезать, – отвечала она и заплакала еще горше.

– Не горюй, дивчинка. Все сладится, лучше будет. Слушай: как меня зарежут, ты попроси у мачехи, чтоб она дала тебе мои кишки мыть. В кишках ты найдешь зернышко; то зернышко ты посади – вырастет верба. Как что тебе нужно будет, ты к той вербе беги и попроси… Все так и сделается, как ты захочешь…

Вот дед зарезал бычка. Дивчинка и просит у мачехи:

– Дай, мама, я кишки на речке выполощу.

Мачеха ей сердито в ответ:

– А кто ж, кроме тебя, станет с этими кишками возиться? Ступай и мой!

Дивчина побежала к речке, стала полоскать кишки. В кишках нашла она зернышко. Пошла в сад, посадила то зернышко около хаты и полила. Смотрит она, а на другой день зернышко уже принялось и росток пустило. Бережет его дивчина, поливает, подпирает. Выросла из того зернышка верба, такая свежая, зеленая, пушистая – всем на удивление. А под вербой ключ пробился, и вода в том ключе была холодная, чистая, прозрачная как слеза.

Вот пришло воскресенье. Баба разрядила, разукрасила свою дочку, и пошли они в церковь. А дедовой дочке старуха наказала;

– Ты, неряха, топи печку. Печку вытопи, обед приготовь, все в хате прибери. Вот тебе еще полотна – рубашку сшей. Как все это не сделаешь – я тебя и живой не оставлю.

Баба со своей дочкой ушли. А дедова дочка сделала все, как ей было приказано, побежала к своей зеленой пушистой вербе и жалобно говорит ей:

– Верба милая, отопрись, отомкнись, к тебе Ганна пришла.

Вдруг верба раздвинулась, и из середины ее выбежало много девушек; увиваются они около Ганны и говорят:

– Панночка наша люба, панночка наша мила, что прикажешь нам?

Она все рассказала и говорит:

– Хочу и я одеться и идти в храм Божий.

Девушки бросились врассыпную. Откуда ни возьмись – шелковое платье, дорогие уборы, золотые черевички, лошади и карета. Убрали, одели девушки Ганну, стала она такая красивая, нарядная, села в карету и поехала.

Как вошла она в церковь, все так и заахали, только и слышно: «Шу-шу. Кто она? Откуда такая королевна или княжна? Такой еще никогда и не видывали». А в ту пору в церкви один царевич был… Как увидел он Ганну, загляделся на нее, смотрит и очей с нее не сводит. Все генералы, царедворцы, все смотрели на нее и любовались. Только не знали, кто она такая. А она побыла да и уехала в карете домой. Около своей хаты сняла шелковое платье, золотые черевички, оделась в старые лохмотья, села у окошка и ждет мачеху с сестрой.

Вернулась баба с дочерью из церкви и спрашивает:

– Обед сварила?

– Сварила.

– Рубашку сшила?

– Сшила.

Сели они обедать и все время толковали, какую они в церкви красивую панночку видели; царевич глаз с нее не спускал. Баба на дедову дочку тут прикрикнула:

– Чего слушаешь, лентяйка, неряха! Хотя бы рубашку чистую надела да вымылась! Ишь, какая грязная, негодная!

На другое воскресенье баба опять нарядила, разукрасила свою дочку, и пошли они в церковь, а дедовой дочке строго-настрого приказала:

– Топи печку, неряха! – И много другой работы ей дала.

Девушка поделала ту работу, побежала к своей зеленой пушистой вербе и говорит:

– Отворись, расступись, верба милая, к тебе Ганна пришла.

Верба расступилась, и вышло из нее еще больше девушек; окружили они Ганну и спрашивают:

– Панночка наша милая, панночка наша любая, какой от тебя приказ будет?

Она им сказала, что хочет в церковь ехать. В ту же минуту явились шелковое платье, золотые черевички, дорогие уборы, лошади и карета. Девушка обулась, оделась, стала нарядная и пригожая, села в карету и поехала в церковь. А царевич уж опять там. Стоял он, как прикованный, и очей с нее не сводил. Стали придворные разузнавать, расспрашивать людей, не знают ли, кто она такая, откуда и чья? Но никто не знал, откуда взялась эта красивая панночка. Царевич и говорит:

– Если кто мне узнает, кто эта панночка, я тому мешок золота дам.

Опять все спрашивают, допытывают, шепчутся, а узнать ничего не могут.

Царевич очень опечалился.

Был у царевича шут. Он везде за ним ходил. Как только царевич загрустит – сейчас шут и рассмешит, и развеселит его. Этот самый шут и говорит своему царевичу:

– А я знаю, как про эту панночку узнать можно.

– Как? Скажи, – спрашивает царевич.

– Прикажи меня слушать.

Когда панночка стала уходить, шут велел за порогом церкви смолою помазать. Панночка побежала, а золотой черевичек прилип к смоле и остался на пороге; царедворцы его взяли.

Ганна приехала к своей вербе, дорогую одежду сняла, в свои старые лохмотья оделась, села у окна и дожидается мачеху из церкви.

Вернулись баба с дочкой, рассказывают опять про красивую панночку, про царевича, как он с нее глаз не сводил, и никто не мог узнать, кто она такая. Дедову дочку баба опять бранила и еще больше возненавидела за то, что она все молча терпела и всю работу справляла.

Между тем царевич стал скучать. Так он заскучал, что и сказать невозможно. По всему царству его слуги ездят и расспрашивают, и разузнают, кто золотой черевичек потерял. Никто ничего не знает. Вот и приказал царь своим слугам, чтобы во что бы то ни стало и как они хотят, а узнали, чей это золотой черевичек.

– Если вы не найдете ту, которая его потеряла, то моего сынка погубите. Лучше вам и не жить! – сказал царь.

Вот слуги царства ходят по городам, селам, деревням и везде примеряют золотой черевичек. Кому он впору будет, тому и суждено женою царевича быть. Ходили они и к князьям, и к панам, и к купцам – примеряли их дочкам. Никому он не впору: или велик, или мал. Вот они пошли к мужикам.

Ходили они, ходили, примеряли; так устали, что насилу ноги волочат. Подошли к одной хате; у хаты той верба, свежая, зеленая, пушистая стоит, под вербой ключ студеной воды. Царедворцы сели отдохнуть и воды напиться. Видят, из хаты выходит баба. Они и ну ее расспрашивать:

– Есть у вас, бабуся, дочка?

– Как же, есть, – отвечала баба.

– Одна или две?

– Есть и другая… Только та не моя, а дедова… Такая неряха, такая некрасивая да ленивая, что и глядеть-то на нее гадко.

– Ну, – говорят, – надо и здесь примерить золотой черевичек.

Баба побежала в хату и говорит своей дочери:

– Иди, доченька, вымойся, оденься скорехонько и ножки вымой!

А дедову дочь она загнала подальше на печь неумытую и неодетую, да еще закричала на нее:

– Сиди там, негодная!

Вошли царские слуги в хату. А баба и говорит своей дочке:

– Давай, доченька, ножку.

Примерили они, – нет, никак не приходится: мал черевичек и на ногу не лезет. Тогда они спрашивают:

– А где ж, бабуся, ваша другая дочка?

Баба отвечала:

– Та – грязная, неряха, ее и показать-то нельзя.

– Ничего, – отвечали ей царские слуги. – Зовите ее сюда, как она есть.

Позвала мачеха Ганну. Девушка слезла с печки, а баба ее толкает и бранит:

– Хоть бы умылась, оделась, дурная, ленивая!

Примерили царедворцы Ганне золотой черевичек, а он точно по заказу был сделан и оказался в самую пору на ее маленькую ногу. Обрадовались царедворцы и говорят весело:

– Ну, бабуся, как хотите, а мы эту вашу дочку должны взять с собою.

– Куда вы ее, чумичку[32], возьмете? – заговорила баба. – Вас все люди осудят.

– Ничего. Нам приказано ее найти.

А баба-то сердится, не пускает, завидует, – не может смириться, что не ее дочка, а эта чумичка станет царскою невестою.

– Одевайся скорее, дивчина. Нам и до дому пора, – говорят царские слуги.

– Сейчас оденусь, – тихо сказала Ганна и побежала к своей зеленой пушистой вербе.

Оделась она там, убралась и стала такая пригожая, что ни вздумать ни сгадать, только в сказке рассказать. Как вошла она в хату, так все и ахнули, а баба с дочкой рты разинули и слова сказать не могли.

Посадили Ганну царские слуги в карету и поехали. Царевич как увидал ее, сейчас узнал, обрадовался и развеселился.

Скоро свадьбу сыграли, задали пир на весь мир.

И я там был, мед-пиво пил: по бороде текло, а во рту не бывало. Молодые хорошо живут и хлеб жуют.