Донбасс… Плавильный котел, который создал дончан, – особый, многонациональный, свободолюбивый народ. Сталевары-хлеборобы, шахтеры-спортсмены. В прошлом и лихие люди, и партизаны, казаки-ученые, политики, богатейшие бизнесмены. В один момент большинство этих людей превратилось в революционеров и ополченцев. В сторонников «Русской весны».

Лидером этого народа мог стать только настоящий дончанин, настоящий воин и настоящий человек. Это не возвышенные слова, перечитайте их еще раз и поймите, такими были те времена. Было много лихих командиров, но не донецких, было много донецких политиков, но не командиров. В ДНР тех лет не приняли бы чужака, не знающего Донбасс, тут нужен был свой человек, таким и оказался Александр Захарченко.

Меня привел к Захарченко мой друг, Андрей Руденко, представитель ВГТРК (Всероссийская государственная телевизионная и радиовещательная компания) в Донецке. Я репортер и собирал данные о ситуации в только что образовавшейся республике, и мы начали со знакомства с донецкими полевыми командирами. И к Александру Захарченко, командиру отряда «Оплот», отправились первому. Приблизились к территории донецкого телеканала: она была огорожена высоким забором. Калитку отворил вооруженный человек в военной форме:

– Куда?

– Нас Захарченко ждет.

– Погодите.

Несколько слов по рации, ожидание, опять пара слов.

– Проходите.

Мы прошли по коридорам, выложенным из белых мешков с песком. Второй этаж, небольшой кабинет, шкаф, сейф, стол, за столом подтянутый мужчина лет тридцати пяти, русые волосы, прическа не короткая, лицо классическое русское, кончики ушей чуть в стороны, одет в новый классический горный костюм советских времен, оперативная кобура с ремнями по плечам, пистолет. Познакомились, начали разговор. Меня интересовал взгляд Александра Захарченко на ситуацию в республике, особенно как крепка наша оборона, по окраинам Донецка уже стоял противник. Да-да, оборона на тот момент была самой важной темой, я начал разговор:

– Насколько наша оборона была крепка вот еще на следующей неделе, на прошлой, как сейчас?

– Ну, она была цельной, она и сейчас сбалансирована, есть определенные моменты, которые были устранены, было принято решение оборонять Донецк, городские бои самые тяжелые, и, понимаешь, украинские части не в состоянии полностью его блокировать, мы планируем бои в городских условиях.

– А вот украинские силовики, наоборот, утверждают, что им под силу блокировать Донецк.

– Нет ничего невозможного. Просто интересно: заявление одно, а блокируете и возьмете – совсем другое. Я понимаю, что у них очень большой численный перевес в технике, сумасшедший. У них есть авиация, у них численный состав подразделений и мобилизационный ресурс больше, чем наш, ну, вопрос в чем, мы тут на своей земле стоим, мы воюем у себя дома.

– Зашла армия Игоря Ивановича Стрелкова, там около 4000, усилило это оборону, не усилило? Или он дестабилизировал обстановку в Донецке, потому что люди с оружием неизбежно вызывают тревогу, чувство опасности у населения.

– Момент притирания подразделений, находящихся в Донецке и зашедших сюда с Игорем Ивановичем, уже закончен. Взаимодействия выстроены, поэтому его прибытие усилило оборону, причем существенно.

– Александр, все-таки здесь, в Донецке, все участки обороны уже распределены, каждый командир и его отряд занимаются подготовкой обороны, а тут пришла новая сила, и немалая, не дестабилизирует ли она ситуацию?

– Ну, вы понимаете… Наши оплотовцы воевали в подразделениях Стрелкова давно, там, в Славянске. Из батальона «Восток» в Славянске люди воевали из «Русской православной армии», мы отдавали ему этих людей на усиление. Сейчас они вернулись, они держали там свой сектор обороны, ну, получилось так, что они отошли к нам, поэтому не было такой острой конфронтации. То есть мы все друг друга знаем, дружим, общаемся. Ну а по поводу политики, ну, политика, тут такое дело, я в ней не сильно силен, поэтому это говорить не буду. То есть какая там политическая составляющая происходит, это мы увидим, буквально в ближайшие десять дней все станет ясно. Сначала идут военные решения, потом политические, это очень хорошо, потому что перед этим было наоборот, мы воевали именно исходя из политики. А теперь мы начинаем воевать и сами создаем политическую картину.

– А ваш отряд «Оплот», как он возник? Это ж одно из самых первых подразделений ополчения. Вы набирали спортсменов, бывших военных, участвовали в захвате донецкого исполкома, других административных зданий, штаб разместили здесь, на телевидении, жесткая дисциплина, чем отличается «Оплот» от остальных отрядов?

– Изначально мы занимались охраной, защитой наших земляков, участвующих в протестах против Майдана. «Оплот» возник еще в Харькове, когда был Майдан, когда мы ездили в Киев, стояли на митингах, стояли на баррикадах, помогали «Беркуту». Организаторы и основатели оплота – Жилин Евгений, это мой друг. А потом здесь я уже подхватил его знамя, здесь, в Донецке, уже на том опыте выстроил тут «Оплот», то есть это уже не участие в митингах и охрана активистов антимайдана, мы ввели военный, вооруженный компонент.

– Александр, я знаю, что сейчас «Оплот» участвует в охране общественного порядка на территории Донецка, какая сейчас криминальная ситуация?

– Ну, не буду греха таить, ситуация ухудшилась очень сильно, почему, потому что разрушен орган МВД, который мы пытались сохранить до последнего момента. Мы не можем охранять порядок так, как милиция, мы не профессионалы, у нас нету тех специфических навыков, которые присутствуют у сотрудников правоохранительных органов. Это очень сильно влияет на ситуацию. Должны быть оперативники, должны суды работать, отсутствие такого аппарата ухудшило криминальную ситуацию. Слишком много людей, которые в это тяжелое время пытаются решить какие-то свои меркантильные вопросы.

– Среди ополченцев?

– Вы знаете, среди ополченцев процент таких людей очень низок, потому что сюда пришли добровольцы на защиту людей. Но хватает и других, которые надевают военную форму и грабят на улицах, на самом деле не являясь никаким ополченцами, дискредитируя нас в глазах населения, в какой-то степени помогая противнику этими действиями. У нас среди добровольцев очень много бывших сотрудников правоохранительных органов, вот из них и будет создаваться новое МВД, и, наверное, военная полиция, и прокуратура. Этим займемся в процессе, Москва тоже не сразу строилась. Кстати, эта ситуация мобилизует население, зная, что в любой момент может быть нападение мародеров, грабителей, люди не расслабляются, они в этом плане и готовы к любым неожиданностям. И мы не расслабляемся, патрулируем улицы, держим группу быстрого реагирования, учимся координировать свои действия между подразделениями. А вот как каждому человеку, как жителю города… Хотелось бы своим землякам сказать: понимаю, тяжело, неприятно, сложно, но мы стараемся делать все возможное, чтоб вас от неприятностей защитить, мы хотим, чтоб меньше всего страдали обычные люди.

– Отсутствие активных наступательных действий киевских силовиков нервирует, влияет на моральное состояние ополченцев?

– В любом случае время играет на нас. Мы учимся, мы уже создаем регулярную армию, мы уже прекращаем воевать ополченцами, мы переходим к солдатам. Чем отличается солдат от ополченца? Ополченец воюет в радиусе ста километров от своего дома. А солдат воюет там, где ему прикажут, это армия. А украинское общество настроено негативно, Украина воевать не хочет, сюда отправляют их детей воевать, они протестуют. Я до сих пор не могу понять, вроде как страна была раньше одна, одна нация, а сейчас получается, что сюда приходят карательные отряды, нацисты, фашисты, каратели. Поэтому вот пускай теперь они думают, сколько они готовы потерять своих близких ради того, чтобы задушить Донбасс.

– Александр, им помогают сейчас американцы: и тепловизоры дают, и технику…

– Конечно, у нас этого всего нет, у нас есть дух, у нас есть сила духа. И еще хочу сказать, история дала очень много примеров, та же гражданская война, когда у Красной армии не было ничего, белогвардейцев снабжала Антанта. Чем закончилось? Народ победил. Давайте возьмем Великую Отечественную войну, которая переродила Советскую армию и всю страну из очень сильной в мегасильную страну. То есть люди закаляются в трудностях, если есть дух, есть сплоченность, есть какая-то общая объединяющая национальная идея, а у нас такая идея есть. А проживая в Украине определенное время, я себе задавал вопрос: какая идея у нас? Вот у украинцев да, ее нету. А в Донбассе появилась. А в остальной части Украины идеи нет. Есть подмена национальной идеи призывами типа «Убить террористов», «Сохранить Украину!».

– А вот вас лично война озлобила или нет?

– Ну, вы знаете, этот вопрос моральный, этический и очень сложный. Противник для меня еще не стал врагом. Я не воспринимаю многих как врагов. Вот я общался с пленными, общался даже с командирами частей, здесь находящихся, они в душе сами не понимают, ради чего они воюют. Я уверен, что многие из тех, кто находится на той стороне баррикад, разделяют те же наши принципы, за которые поднялся Донбасс. Это самоопределение, это свобода. Они такие же, они ж на Майдан выходили ради чего? Ради борьбы с коррупцией, ради лучшей жизни населения.

– Это понятно, но я не понимаю, как можно воевать, убивая не врага, а противника, соперника? Вот как можно, стоит ли это больших моральных усилий, то есть не лишняя ли это нагрузка?

– Это лишнее и стоит моральных усилий, но поймите, самая тяжелая война какая? Это между братьями, это самая тяжелая война. Когда есть, допустим, немец, есть русский – и тут враг, и то они там садились и кушали вместе. То здесь зверство, которое происходит в этой войне, оно в какой-то момент человека превращают в еще большего зверя. Но пока конкретной черты еще никто не перешел, есть определенные моменты: либо ты, либо тебя, это да. Ну тут уже понятно, ну самой злости, вот такой беспощадной ярости, когда нужно вырезать, нет, я не наблюдаю ни по себе, ни по своим бойцам, даже нет такой ненависти сумасшедшей. Но, к сожалению, это все приходит со временем.

– А с их стороны наблюдаете?

– Ну, вы знаете, скажу честно, оно уже появляется и с нашей, и с их стороны, уже идут зачатки какие-то, но вот, судя по регулярной армии, я не наблюдаю, если судя по подразделениям «Днепр», «Азов», «Айдар», то там оно изначально и было. Там тоже неоднородная масса людей, которая что-то разделяет, что-то нет, которая думает, которая не думает, которая умеет думать и которая просто тупо выполняет приказы.

Политическая жизнь Александра Захарченко началась лихо. В один миг.

Только что был командиром ополчения, и тут политик. Его избрали быстро, единогласно. В те дни все происходило искренне, порывисто. Раз, и он глава республики, в которой живет не один миллион людей, идет война и враг на пороге.

Мне кажется, Захарченко никогда не выбирал между кабинетом и улицей, он шел к людям, любил людей, любил свободу движения. В помещении его было непривычно видеть. В машине, за рулем – да. И небольшое боевое сопровождение.

Кавалькад с сиренами, по-моему, он чурался. В его стиле было неожиданно выскочить на передовую. Тогда ж ударные беспилотники не применяли, Александр приезжал сразу на первую линию. Никогда не вел себя там как гость или как большой генерал. Как главный солдат. Один из них, с правом все знать и принимать решения. Всегда привозил подарки солдатам, камуфляж, вкусности всякие, мог подарить какой-то одной позиции миномет или пулемет. Посидит впереди не один час, попьет чайку, поест консервов из банки, понаблюдает в бинокль за противником, стрельнет из снайперки куда-то вперед, а то и попросит кого-то пальнуть по украинским позициям из гранатомета. Потом еще посидит, поговорит с бойцами и уезжает. Кстати, первый Глава ДНР был ранен в бою за Дебальцево еще в 2015 году, долго ходил на костылях.

Спустя годы, когда уже началась СВО, я понял смысл всех этих посещений переднего края. Захарченко всегда сам проверял соответствие идущих ему докладов о реальной обстановке. Он не терпел лживых донесений. Потому что речь шла о защите его Родины, и он, не поясняя своих действий, разъезжал по позициям. Он не хотел быть формальным руководителем, хотел по-настоящему быть в курсе всего.

Только однажды я видел Захарченко в штатском костюме. Он поздравлял женщин ДНР с Восьмым марта. Потом мы попросили дать его интервью. Никогда не забуду его долгий взгляд на камеру, когда мы выставляли кадр. Взгляд Захарченко говорил: «Да все я знаю, что мне предначертано, все знаю, но не сверну…» Произнеся несколько фраз, он встал и сказал: «Мне бежать надо, наши Авдеевскую промзону штурмуют».

В ДНР был такой полк спецназа, его называли личной гвардией Захарченко. Мы наблюдали, как его штурмовики собирались отбивать у ВСУ Авдеевскую промзону.

Пока шли последние приготовления к штурму, наверх, прямо на автомобиле, дерзко заскочил Захарченко, хотя по дороге только что стреляли и уже были первые раненые.

– Вы быстро переоделись, только же в костюме и галстуке были!

– Костюм – это не моя одежда. Мне в нем неудобно. Чувствую себя неприятно.

Захарченко спокойный, без боевого ажиотажа, уже был наверху. Он не вмешивался в командование штурмом, вел себя как солдат, а не как присутствующий начальник. Движение штурмовых групп шло без осложнений, внизу, прямо под трассой Донецк – Горловка. Боевой контакт начался лишь минут через десять-пятнадцать. Тут, конечно, все засуетились, дополнительные группы пошли вперед. Захарченко был в привычной среде, а тридцать минут назад ведь сидел в театре, в пиджаке и галстуке, и ежился как не в своей тарелке.

Эту промзону и саму Авдеевку удалось освободить лишь спустя восемь лет в ходе специальной военной операции российской армии, в которой уже воевали многие из ополченцев.

Если на линии фронта Захарченко никогда не мешал командирам руководить боевыми действиями, то по большому счету он пристально следил за всей ситуацией, связанной с обороной ДНР, знал детали и тенденции, с ним было легко разговаривать на военную тему. Помню, во время обострения в Горловке я попросил его прокомментировать происходящее.

– Почему острее всего в Горловке?

– Да, Горловка – это как раз идет стык между третьей бригадой первого армейского корпуса ДНР и седьмой бригадой второго армейского корпуса ЛНР, те позиции, где мы соприкасаемся. На таких стыках оборона обычно слабеет, поэтому основные бои развернулись вот как раз на этом направлении. Противник, вероятней всего, прощупывает наши слабые места, и если они посчитают, что наступление будет разворачиваться успешно, то разрубят, разорвут наши коммуникации между Луганском и Донецком. Поэтому здесь все и происходит.

– Они сегодня заявили о том, что возьмут высоты вокруг Горловки, выдавят наших военных из Горловки, потом захватят Енакиево и накинут петлю на Донецк.

– Если честно, мы ждем, чтоб они это сделали. Почему? Во-первых, потому что у нас будет полное основание уничтожить противника, так как они начали наступление первые. Во-вторых, пятый год по Горловке стреляют, даже когда самые тяжелые времена были, когда Горловка была в кольце, было в кольце практически Енакиево, и никто из военных из этих городов не ушел. Это хотелки больших генералов Украины, которые кричат: мы за два часа можем ДНР уничтожить, разорвать. Поэтому вперед и с песней, ребята, наступаем, получаем как положено, вам не привыкать. Они даже свои панические отступления преподносят как подвиг. Мы вас всех ждем, гробы сами себе будете делать, если вы хотите повторить прежние потери, милости просим, на вас на всех хватит, где вас закопать, земля у нас чернозем, будет еще, наверное, еще лучше. Поэтому пускай попробуют. А по поводу высот, они и так их заняли потому, что мы выполняем Минские соглашения, мы придерживаемся режима прекращения огня, а Украина Минские соглашения не выполняет.

– Они говорят, это серая зона, мы можем занимать, мы имеем право, это официальное заявление украинских военных.

– Право они имеют просто сбежать, это их единственное право, а право на нашей земле занимать те высоты, которые мы считаем нужным, и мы считаем нужным выгнать эту бандеровскую нечисть отсюда. Чтоб ни один из них здесь больше не находился, пускай они там прыгают в своем Киеве, пускай там с голоду друг друга жрут, это их личная проблема и драма.

– Александр Владимирович, а на юге ДНР они наши силы могут отвлечь, на юге ударить, в районе Приазовья?

– Сегодня у противника нет сил и возможностей наступать широким фронтом по всей нашей территории. Они могут только точечно собрать какие-то подразделения в двух, трех местах атаковать, вероятнее всего, это Горловка, это сам город Донецк. Как говорил Жуков, противник может наступать только так и не иначе.

Феномен Захарченко заключался в том, что, никогда не служив в армии, в боевой среде он был абсолютно своим. Ему безоговорочно, с удовольствием, подчинялись даже такие сорвиголовы, как Гиви и Моторола, те самые командиры Донецкого ополчения, которые заставляли бояться себя своих и чужих.

Захарченко не пытался выглядеть сверхсовременным, он не демонстрировал поклонения гаджетам и не вворачивал неологизмы типа «тренд», «кейс», «локация». Зато сразу дал понять, что история Великой Отечественной войны – это его история, герои Донбасса – его герои. И это были у него настоящие, искренние чувства. Молниеносно превратившись в главу ДНР, он быстро стал признанным всеми, формально и неформально, настоящим лидером. К своему статусу он относился со всей серьезностью, он все делал по-настоящему, и это вызывало еще большее доверие. Александр Владимирович удивительно быстро учился, он не просто все хватал на лету, он углублялся в тему и уверенно о ней рассуждал, его речь очень быстро стала стройной, я думаю из-за того, что он понимал и знал, о чем говорил. И людям нравилось его слушать. Потому что общался он откровенно, рассказывал о том, о чем порой стеснялись говорить большие политики и стратеги. О «Русской весне», о русском Донбассе, об идее, из-за которой Донбасс восстал весной 2014 года против Киева. Я беседовал с Захарченко на эту тему.

– Какая у нас идея? Идея такая, сказали: хватит, хватит издеваться над русскими, хватит кричать, что мы кому-то что-то должны, хватит запрещать нам делать то, на что мы имеем право, и заветное нам это право в наследство передано нашими дедами и прадедами. И это вот «хватит» и есть основная идея. Сказать всему миру, сказать, что мы не заснули, что мы никому ничего не должны, что мы не исчезли с карты планеты, мы есть, мы будем. И вот эта идея и толкнула тысячи добровольцев приехать сюда и защищать Донбасс.

– Александр Владимирович, но это ж опасная вещь. В Прибалтике тоже русские могут сказать – хватит.

– Встать рядом с людьми, которые отдают свою жизнь за то, что они русские, да неважно, где ты живешь, в Иркутске, в Архангельске, на Камчатке, и показать всему миру, что мы одно общее, что мы единый народ, вот самое главное, что мы нация, которую, к сожалению, исторически разделили на Прибалтику, на Белоруссию, на Украину, на Казахстан, на Таджикистан, Киргизию и так далее, мы все равно вместе. Процесс, который начался на Донбассе, мое личное мнение, это есть начало того процесса, который потом в конце называется русским миром и объединением всего русского мира. Неважно, где ты живешь, хоть в Польше, но ты все равно русский.

– Не напугаем мы остальной мир русским миром?

– А почему мы должны об этом думать, мы должны уверенно заявить о своих правах, как ни крути, мы Российская империя, это наша история, почему мы должны бояться того, что можем кого-то напугать. Пускай они знают, что мы на самом деле вместе и что нас нельзя победить. А напугаем ли, да, скорей всего, напугаем, это правда, напугаем тем, что Россия начинает подыматься с колен, а сильная Россия всегда пугает. Сильная Россия в Сирии пугает весь мир: Англию, Америку, Францию, Германию, она всех пугает, Саудовскую Аравию, Израиль. Пускай боятся, они знают, что русского медведя нельзя будить ни в коем случае. А если дернул за нос, получай лапой.

Захарченко первым из известных политиков стал говорить о независимости ДНР как о деле решенном. Он так общался на эту тему с народом:

– Александр Владимирович! Какая ситуация с паспортами?

– Скоро будем получать. Я – первый!

Как сказал, так и получилось. Я не помню Захарченко, что-то заявляющего с пафосом, с помпой, он общался с народом, с журналистами именно так, как общался с друзьями на кухне, по-простому и с уважением.

Опять в народе:

– Что с украинским паспортом будет?

– Вам честно сказать? Свой – расстреляю.

Переломным моментом в экономике ДНР стала блокада Украиной этого бывшего своего региона. Перерубили все дороги, завалили их баррикадами, и торговые связи Донбасс-Украина были завершены. Ох, какой это был трудный момент для республики… Через российскую границу просто так не проедешь, две таможни, одна из них строжайшая, российская, начался этап выживания ДНР. Думаю, в этот момент Александр Захарченко перешел на другой уровень. Его нельзя было назвать гением политэкономии, он показал всем, что главным революционерам Донбасса не все равно, голодают люди или нет. И пошли посещения заводов, птицефабрик и других сельскохозяйственных производств. Захарченко ходил и осматривал прилавки, заезжал на рынки Донецка, разговаривал с торговцами по поводу цен. Сколько я ни наблюдал за Первым главой, он никогда ничего не делал походя, поверхностно. Пока все аннотации не прочитает – не отойдет. На рынках Захарченко проверял, не обвешивают ли народ, иногда делал это с чисто донбасской находчивостью – взвешивал свой пистолет на контрольных весах.

– Я проверю. Старый советский пистолет. Мы знаем, сколько он весит….

Вынув из ножен кинжал, он нарезал донбасские помидоры и сам пробовал то, что уходит в народ. Сначала мне казалось, что некоторые акции, в освещении которых мы участвовали, были слишком уж выпуклы, показательны. Тем не менее я пришел к выводу, что, следуя по наитию, Захарченко как мог привлекал общество к теме необходимости безопасности и вооруженной защиты Донбасса. Он сам всегда носил форму и оружие, он сам показывал всем своим видом, что он защитник, солдат, и вовлекал в эту тему, по возможности, всех остальных.

Кстати, даже при вопиющих нарушениях публично он никого не ругал и не разбирался. И каждый раз, отодвинув дела, Александр Захарченко выезжал на места обстрелов.

Особенно если были жертвы среди мирных жителей.

В те дни я имел разговор с Александром Захарченко на тему блокады Донбасса со стороны Украины.

– Блокада, санкции, как они влияют на развитие республики?

– Давайте, наверное, по порядку. Как влияют на развитие республики санкции, то есть блокада, которую ввела Украина. Скажу откровенно, на первых этапах это была катастрофа, это была катастрофа в прямом смысле этого слова, понимаете, в один момент обрубили все потоки, то есть сразу нет продуктов, мгновенно. Вот три дня нет продуктов. Две недели нет медикаментов, то есть неделя – выработали мучное, нет хлеба, нет муки. И в этот момент время вот просто как будто сжалось, стало, наверное, таким плотным, ну прям осязаемым, и 10–12 дней реальная была ситуация, просто катастрофическая. Мгновенно помогла Россия, сразу завезла все самое необходимое, но этого было мало, ну, месяца два пришлось терпеть, затянуть пояса. Но в тот же момент началась работа, мы стали смотреть, где можем сами что-то сделать, чем можем какой-то дефицит заменить. Резко поднялась роль сельского хозяйства, и сейчас тот самый упор, который мы делаем, это на сельское хозяйство, он помог нам решить основной вопрос – это продуктовая безопасность республики. На сегодняшний момент мы уже с уверенностью можем сказать, что на девяносто восемь процентов обеспечиваем продуктами питания себя сами. Именно самым необходимым: мясо, молоко, хлеб. Причем это свое производство. Мы уже понимаем, на какой урожай можем рассчитывать, сколько нужно оставить для того, чтобы прокормить страну, и сколько можно потом реализовывать, чтобы получить деньги в бюджет. Второй момент, с включением блокады со стороны Украины у нас началась паника на производстве, в бизнесе. В один момент не вывозится металл, не вывозится уголь, не вывозится и не заводится тот же окатыш для производства металла, сами производства встали, еле спасли металлургию. Почему? Потому что, если вовремя не привезти окатыш, печи заморозятся, а потом их можно сразу разбирать и выкидывать. Ну, за полгода мы эту проблему решили, металлургию спасли. Нет необходимых запчастей для ремонта железной дороги, спасибо России, сделали. И самое страшное все-таки медикаменты. Почему? Потому что слово «медикаменты» – это общее название, но если вникнуть, для кого они, кого спасают, – это ВИЧ-инфицированные дети, определенные лекарственные препараты нужно колоть постоянно, а их нет, иммунитет нарушен, ослаблен, ребенок может погибнуть. Гемодиализ – это у кого проблемы с почками, нет картриджей. Людям это ежедневно надо делать. Здесь было, конечно, сложнее, но с этим вопросом опять же помогла Россия. На сегодняшний момент можно сказать с уверенностью, что блокада уже нам не страшна, понимаете, мы научились выживать. Это вот так же, как в России, прошло импортозамещение, а нас это заставила сделать Украина, но только она заставила сделать жестко, ну и другого выхода нет: либо побеждать, либо умирать. Мы смогли выстоять, мы не умерли, мы победили.

А потом был совершен первый прорыв блокады – это была зима 2014–2015 годов, когда Киев начал замерзать без нашего угля, то есть первая трещинка в блокаде пошла. Раз необходимо покупать у нас, значит, с Украины к нам необходимо завозить какие-то ресурсы для добычи этого угля. Поэтому тут блокада уже нарушилась. Второй момент, когда блокада треснула еще громче, когда, это парадоксально будет звучать, пошел урожай зерновых. Украине нужен хлеб, у нее хлеба нет. А мы давали неплохие показатели урожаях хлеба, Донбасс был на втором месте по выращиванию зерновых. Треснуло. И вот сейчас они себя загнали в угол, они с одной стороны кричат – мы их задушим, да, это политика, а с другой стороны, они себя душат, не нас. То есть для того количества населения, которое досталось нам, ДНР хватает всего. Им не хватает ничего. Поэтому страшно, страшно было вначале. Сейчас одна проблема – необходимо политическое решение, которое позволило бы нам продавать наш уголь и вывозить продукты нашего производства на мировой рынок. Нашей продукцией интересуются Испания, Италия, вся Европа. Этого пока нет, и это создает нам определенные сложности. Но и здесь мы научились работать с российскими партнерами, и поэтому потихоньку-потихоньку процесс уже сдвигается в лучшую сторону. Но мы можем прожить без определенных вещей, например, без украинских носков, без еще чего-то, мы можем купить подобное в другом месте, а Украина не может прожить без угля и хлеба, это другой вопрос. Поэтому блокада была страшна в первый момент, скажу честно, растерянность была общая, мы не поверили, понимаете, мы не думали, что у Киева хватит ума сделать это, что Украине хватит оголтелой ненависти к нам, чтобы просто обречь на голодную смерть несколько миллионов человек, но они это смогли сделать.

А когда поняли, что мы выстояли и спокойно без этого обходимся, а они без нашего нет, они теперь не могут решить, как эту блокаду снять, как объяснить своим радикалам, что нужно снять блокаду, ведь у Донбасса многое, что надо покупать. И это касается не только угля.

– Александр, у меня создается впечатление, что вы соскучились по этой теме, у вас все время война, война, война, война, но значительное время отводится решению экономических проблем. Хотя вы выезжаете на передовую, я знаю.

– Честно скажу, я не соскучился по экономической теме, я буду говорить откровенно, мне приходится заниматься многими вещами, это правда, но вот война – это святое, понимаете, я считаю, каждый мужчина должен защищать свою родину, каждый. Неважно, глава государства ты или обычный шахтер, но в случае необходимости взять в руки автомат должен каждый. Почему? Потому что бывают такие моменты в бою, когда один-единственный ствол делает перевес в ту или иную сторону. А экономика – это тоже своего рода война, но она больше замешана на политике, то есть на грязи, Украина теперь понимает, мы с каждым днем все меньше, меньше обращаем внимания на те рычаги давления, которыми они нас пытаются где-то прижать, а победа в экономике – это, в конце концов, победа в войне, все взаимосвязано. Либо победа в войне – это тоже какой-то экономический рост. Что плохо вот в этой блокаде? Плохо то, что, я не буду скрывать, есть у нас работающие предприятия, которые платят налоги, но мы не собираем те необходимые средства, которые надо собрать, мы не можем выполнить социальные обязательства перед людьми, выплатить заработную плату. Надо продать металл, потому что тот металл, который сертифицирован на Украине, про него весь мир знает, что он украинский. Наш металл не может быть сертифицирован у нас так, чтоб его покупали за границей, мы непризнанная страна. Но это если брать в процентном соотношении: из ста процентов проблем эта ситуация давала нам восемьдесят процентов, сейчас это уже процентов тридцать. Мы эти проблемы потихоньку нивелируем, потихоньку, потихоньку, и я скажу больше, благодаря этой блокаде мы получили одного очень хорошего союзника для себя – это время. Время, которое убивает Украину, и время, которое нам дает возможность развиваться, это сделала сама Украина. Они не просчитали последствий, которые теперь наступили для них. А мы сказали: вы хотите, чтоб мы умерли с голоду, – мы не умерли, вы хотите, чтоб мы не могли работать, – мы будем работать. И пружина, которую они сжали, она раздвинулась в другую сторону. На Украине нет хорошего менеджмента, который может просчитывать не только экономические риски, а еще и социальные вопросы, политику в том числе.

– Александр Владимирович, вы коснулись перспектив, которые имеет Украина на территории Донбасса, но в Киеве при каждом удобном случае говорят: мы должны восстановить контроль, мы войдем в Донбасс, сюда рвется украинская армия, Киев угрожает, а народ в ДНР устает, народ хочет жить юридически полноценно. Может ли Киев додавить?

– Это очень острый вопрос, и есть опасность в чем-то, но опасность не в том, что народ устает, а более опасность в другом. Вы сказали, что у нас нет охоты на ведьм, мы не преследуем тех людей, которые жили на Украине, вернулись обратно сюда, здесь их хозяйство, это святое, здесь могилы их родителей. Но они все равно носители чуждой нам идеологии. Но здесь другая есть вещь, которую Киев не просчитывает, понимаете, между Донецком и Киевом исторически всегда были какие-то разногласия, но никогда не было той реки крови, которая сейчас протекла. Она очень глубокая, в ней нельзя найти брода, ее не переплывешь, ее не переступишь, ее просто не пересечешь. Надо строить мосты. Эта река будет течь, она будет существовать много лет, это нужно, чтоб погибли мы, потом погибнут, умрут наши дети, потом умрут наши внуки, и только после этого через какой-то период она иссякнет. А те дети, которые сейчас бегают, наши дети, которые родились уже в ДНР, для них это близко, они еще будут видеть живых героев, они будут видеть дедушку, который имеет донецкий Георгиевский крест и рассказывает, как они обороняли Шахтерск, или штурмовали Дебальцево, или сидели в окружении на Саур-Могиле. С этими рассказами эта ненависть останется, она никуда не исчезнет, та трещина, которая пролегла между Донецком и Киевом, останется, трещина, которую, кстати, заложили еще при советской власти, когда отдали территорию Донбасса из России на Украину, кстати, как и Крым. Альтернативу этой вражде и ненависти я вижу в минимальных нормах общежития между нами и Киевом, и это будет признание в том, что мы смогли отстоять свою независимость. И мы будем контролировать нашу территорию, и Славянск, и Великую Новоселку, в которой, кстати, милиционеры отбивались от националистов до последнего, пока их не перестреляли всех. И в других городах, в которых тоже наши люди живут. Если там, на Украине, будет принято политическое решение, что да, все, хватит, мы не можем захватить Донбасс силой, разрушить изнутри, сломать, убедить, купить, застрелить, ну не получается, давайте жить. В таком случае сразу первый этап – это экономика, мы можем предложить Украине приобретать у нас уголь, мы можем предложить приобретать у нас зерно, мы можем предложить продукцию нашего химического производства.

– Но Киев не хочет торговать, он хочет зайти на границу с Россией.

– Я, как житель Донецкой Народной Республики, никогда не пущу на границу Российской Федерации и на наши территории ни одного украинского солдата, ни одного. Вот пока живу, они туда не зайдут. И таких, как я, сотни тысяч. Они не пройдут. Мы не повесим здесь украинские флаги, их уже не будет, эти флаги для нас – это флаги карателей. По-другому не будет.

– А они что еще предлагают? Есть у них еще какая-то альтернатива?

– Они с упорством овцы пытаются продолбить своей головой стену, никак не поймут то, что мы – это уже не территория Украины. Единственная альтернатива – это наша смерть, если они зайдут в Донбасс, они даже не дадут нам право выбрать фонари, на которых они будут нас вешать. Они предлагают силовое решение конфликта, они пытаются заставить и через площадку Минска, политически, пытаются давить на нас экономическими способами, пропагандой. Понимаете, у Гитлера до последнего была уверенность в том, что вот сейчас придет какой-то там еще один последний генерал, который спрятался где-то в Альпах, и советские войска отойдут от его бункера, и он будет сидеть в Москве. Это была уверенность идиота. То же самое происходит с целой страной, они по-идиотски уверены в том, что они сильнее, они смогут это сделать, ну никто не понимает, что за два года войны, причем той войны, которой Европа не видела, наверное, с Великой Отечественной, они не смогли ничего с нами сделать, когда нас было в десятки раз меньше, чем их. Они не смогли сделать авиацией, танками, они не смогли сделать это политикой, они не могут это сделать экономикой, не получилось. Но они в это свято верят, что так должно быть, и мы, идиоты, почему-то это не принимаем, не падаем на колени и не просим у них прощения за то, что содеяли. Это должны мы извиняться?! Сначала это веселило, то есть мы улыбались, смотрели, ну, слабо понимали, что там на уровне подсознания у них. Сейчас это вызывает раздражение. Ну, если это коричневый цвет у стола, а человек твердит, что это жовто-блакитный, и сам в это свято верит, хотя на самом деле это обычный стол. Понимаете, там больное общество. Там не то что рыба с головы гниет, там общество само заболело. Там какая-то инфекция, вирус, который из нормальных людей делает свидомых, это надо лечить, это диагноз. И это диагноз страшный.

– Александр, а методы лечения?

– Есть два метода. Либо они сами себя вылечат, осознав, насколько больны, либо шоковая терапия, когда украинское общество будет поставлено на колени и унижено, и это на самом деле покажет, кто на самом деле прав. Этот метод труден и обернется большими жертвами, но других вариантов нет. Никто еще в истории не придумал другого варианта, нет такого варианта, то есть, понимаете, есть только либо самосознание проблемы и решение в себе, либо шоковая терапия. Давайте посмотрим, 45-й год – шоковая терапия, комплекс неполноценности и комплекс вины у немцев до сих пор присутствует. Я общался со многими из них, до сих пор поколение тридцати пяти – сорокапятилетних – у них есть комплекс вины за Гитлера, целую страну поставили на колени, то есть шоковая терапия была для целого государства. И не только для Германии, это была и Венгрия, Чехословакия, естественно, Польша, поляков бьют постоянно, поэтому у них историческая ненависть к России. Вариант осмысления самосознания – это Англия, Шотландия, Ирландия, после упорных столетних войн пришло понимание, и они как-то там между собой живут. Хотя в Шотландии до сих пор идут референдумы по поводу отсоединения, но там была уже не шоковая терапия, там было осознание. И вместо эпохи войн между собой они провели отличную эпоху, когда они воевали вместе с общими врагами плечом к плечу. То же самое можно сказать про Индию, когда ушла Англия, после тысячи восстаний, сотен тысяч убитых Индия самоопределилась так же, как и Англия, которая ушла оттуда. Причины, конечно, были разные в Индии и Шотландии, но результат бы остался тот же, то есть территорию оставили и ей дали развиваться самостоятельно, вот результат. Шотландия с Великобританией, а Индия – самостоятельное государство. А здесь только так, другого пути я не вижу.

– Но Запад, то есть Европа и Америка, они с маниакальной уверенностью помогают Украине идти по этому пути самоуничтожения.

– Ну, давайте просто определимся, для чего это делает Запад. Я сейчас не буду глубоко философствовать, но здесь основной удар по России. Западу не нужна сильная Россия, и никому она такой не нужна, Запад ее боится. Никто никогда не будет Россию любить, это правда, это нужно понимать. Весь мир можно заставить себя уважать и бояться, все, больше по-другому никак. Америка привыкла доминировать не одно десятилетие, но давайте вспомним, что было до Первой мировой войны, США – это сброд бродяг и разбойников, и Россия тысячу раз помогала Соединенным Штатам Америки. Раньше Россия считалась полицейским Европы, русский царь был самым главным. Сейчас самый главный полицейский мира – это Соединенные Штаты Америки. И эту пальму первенства они будут держать до конца, причем это даже не в разрез с желанием Европы, решения, которые США заставляют принимать европейцев, идут на развал самой Европы и Евросоюза. Ну, давайте посмотрим, что творится сейчас с беженцами. Вы думаете, эта проблема возникла сама по себе? Европа толерантна. Ну, давайте тогда мы подбросим десять – двадцать миллионов беженцев, пускай экономика Европы захлебнется, и потом европейцы будут делать все, что нам необходимо, это будут наши вассалы. Почему это произошло? Потому что Европа объединилась в Евросоюз, который стал мощным игроком и в геополитике, и он стал угрозой экономическому благосостоянию Штатов. И Соединенные Штаты, подчиняя себе Европу, уничтожают Россию. Это верх цинизма, они заставили славян убивать славян. Понимаете? Руками одних славян уничтожаешь других славян, и эта война ослабляет в первую очередь славянский, русский мир. Я не говорю, что наш русский мир во всем правильный, но это тысячелетние устои, традиции, нет навязывания русского мира другим сообществам. У нас есть уважение мнения всех. Здесь же идет глобализация всей планеты. Это борьба двух экономик и двух идеологий, и причем неважно, что экономики бывают сильнее, слабее, а вот идеология должна быть сильной, если победит идеология, то экономика подстроится под победителя в любом случае. Вы об этом не думали?

– Думал. Но сейчас я думаю о войне в Донбассе. Это ведь позиционная война, ни туда ни сюда.

– Да, это позиционная война, и она бесит, потому что приходится придерживаться каких-то договоренностей, которые на каком-то этапе, наверное, были необходимы, а сейчас, может, какие-то положения стоило бы пересмотреть. Но мы их подписали, поэтому надо выполнять. Сейчас у нас уже есть опыт, есть боевые навыки и умения, есть хорошо обученная и отлично вооруженная армия, которая способна решать массу таких задач, которые она не могла бы решить в 2015 году. Нам было необходимо время, чтоб подучиться. И сейчас эти подразделения под постоянным обстрелом. Если брать украинскую армию, так там шестая или седьмая волна мобилизации прошла, люди пришли и ушли, и следующие приходят, у них масса необстрелянных людей, понимаете? Здесь же собрано ядро людей, которые в состоянии решить любую поставленную задачу. У нас население два миллиона триста пятьдесят тысяч. В Луганске – миллион семьсот тысяч, на две республики четыре миллиона. По сравнению с населением Украины это один к десяти, это серьезный перевес. Но у нас в бойцах такая ненависть осталась за неотомщенных товарищей, за те потери, которые мы сейчас несем, она еще кипит, кипит, кипит, и этот процесс не угасает, он просто переходит в такую глухую ненависть. Вот есть такое выражение: они еще не напились крови, да? И вот сколько ее надо будет выпить, чтобы они ее напились, тут уже неизвестно, тут уже у каждого свое. Я даже за себя скажу: мне это нужно пережить, месть, чтобы я успокоился, и во мне такой же вулкан бурлит, иногда умом понимаю, что я глава государства, некоторые вещи делать вообще не обязан, но сердце прет и думает по-другому. Мы можем сорваться. Это уже другая проблема, понимаете? И народ нас подталкивает, народ обращается к нам: прекратите обстрелы, какого черта они по нам стреляют, вы солдаты или нет, выйдите и убейте там всех. Вам нужна помощь? Мы пойдем служить. Это желание людей, понимаете, они хотят, чтоб прекратились обстрелы, они говорят: убейте там всех, кто стреляет, и тех, кто патроны подвозит, и всех, кто эти патроны делает, и всех, кто рождает тех людей, которые эти патроны будут делать, всю эту линейку убейте, и тогда мы будем жить спокойно, в нас никто не будет стрелять. Это желание людей.

– Да, я знаю, мы же общаемся с людьми.

– Нас обвиняют как солдат в том, что мы не можем отогнать врага. Вот это страшно для пехоты, для обычного рядового бойца, для офицера, для танкиста, неважно, для артиллериста слушать упреки своих матерей, жен и детей, что ты, папа, не смог отогнать врага, какой же ты после этого воин и чем тебе помочь, чтобы ты смог это сделать. А по поводу решения вопроса мирным путем… Обратите внимание, как только качается кресло под Порошенко, он начинает истерию по поводу войны. Потому что ему легче объяснить народу, что мы проигрываем в экономике, мы проигрываем в политике, мы вообще везде проигрываем, потому что у нас идет война, там, на Донбассе, есть террористы, которые благодаря России устроили захват власти, и они там оккупируют нашу территорию. Вот пока мы с ними не разберемся, мы нормально не заживем. Мы все уйдем в Европу под радужные флаги гей-парада, и тогда мы все будем жить отлично. И нам те же люди, которые организуют гей-парады, сразу помогут, всем денег дадут, и мы будем жить отлично и припеваючи. Но, поверьте, это вопрос времени, когда люди начнут понимать, что это не так, рано или поздно Украина поймет, что это брехня. И самое страшное, Порошенко этими радикальными заявлениями подогревает ту часть населения, которая действительно в это верит и готова пойти сюда с оружием в руках, убить Донбасс, всех повесить, всех расстрелять, и опять же эту линейку они видят только в обратную сторону, а вот что делать потом, они уже не знают. А если они поймут, что они были обмануты, их использовали, то судьба Порошенко будет вообще незавидна.

– Не разбавят ли решимость ДНР те люди, которые возвращаются сейчас в массовом порядке из Украины и из России?

– Я думаю, из России мы получаем сторонников, и само решение уехать в Россию – это показатель положительный. Пусть люди испугались за себя, за свою жизнь, за семью, за детей, родителей, уехали, всякое бывает, мы все должны это прекрасно понимать, что не все герои и есть люди, которые всегда думают в первую очередь за свою шкуру. Хотя я видел, когда, думая о своей шкуре, через три-четыре дня люди становились героями. Почему? Потому что становится стыдно быть трусом. Хорошая фраза была, я в каком-то фильме это услышал: надо быть очень отважным человеком, чтобы в Красной армии быть трусом. Понимаете? Вот приблизительно такая ситуация и тут возникает. По поводу Украины – да, это проблема, на самом деле очень большая проблема, но не то, что люди, вернувшиеся оттуда, разбавят нашу решимость, нет, дело немножко в другом. Ну, первая проблема внутренняя – тех, кто возвращается с Украины, не встречают, с распростертыми объятиями тут их не ждет никто. И были случаи, когда доходило дело до драк, до мордобоев, но те, кто остался здесь, они избивали тех, кто возвращался именно с Украины, потому что возвращенцы высказывали отличную точку зрения и рассказывали, что мы здесь террористы, что мы стреляем сами в себя. Проходит промежуток времени, и многие из этих людей начинают видеть правду, то есть уходит эта пелена лжи, одурманивания. И реальность показывает, что их там обманывали, и у них возникает какое-то чувство вины. Ну, есть другая категория, которая действительно яро нас ненавидит, и появление их в Донбассе это уже работа иностранных спецслужб. И в этой среде есть и шпионы, и убийцы, и те люди, которые будут пытаться сделать все возможное и невозможное, чтобы вернулась Украина сюда, неважно, в каком виде. То есть это проблема, но, если объявлять охоту на ведьм, мы будем превращаться в ту страну, с которой мы воюем, то есть в Украину. Тогда у нас фундаментальных различий не будет между собой, мы будем обычным государством, воюющим против другого государства, с одинаковой идеологией, с одинаковыми лозунгами. И это вызов, его надо принять, с открытым забралом принять и победить. И победить разными путями, необязательно кричать, что всех арестовывать, нет, – у тебя есть другое мнение, отлично, обоснуй, расскажи. Показать на самом деле, что происходит, здесь больше задача нашего общества, оно же, как врач, само себя лечит. Поэтому дурман этой какофонии националистической рано или поздно пройдет, и люди начнут говорить по-другому. Да, они еще не совсем наши, но уже далеко не те украинцы, которые там, на Майдане, которые кричали, что в Донбассе живут одни негодяи. Хотя есть небольшое количество людей неисправимых, вот как тот украинский доктор, который убивал наших ополченцев, в душе он, наверное, был сторонником Петра Порошенко, но он дурак, он больной человек, вы знаете, врачи не должны убивать, врачи должны лечить. Если начинает убивать врач, это уже аномальная ситуация – когда даже врачу приходится брать в руки оружие. Если он делает это просто так, значит общество, воюющее с нами, – это сборище больных людей, понимаете? Когда я все это услышал, я не мог себе представить… Как же ты называешь себя врачом и при этом говоришь, что убивал людей? Это уже признак больного общества. И здесь необходимы либо шоковая терапия, либо осознание. Если люди не понимают элементарных нормальных норм морали, это тяжело. Вот помните, когда взорвался российский самолет в Египте, в украинском информационном пространстве страшные вещи начали звучать: тушки рашиков двести человек, и это писали пятнадцатилетние дети, тридцатилетние мужчины, там сорокапятилетние женщины, то есть люди смеются над горем, ну поймите, если сотни человек погибли, это же трагедия, они разбились… Вот такая реакция украинского общества, это болезнь. Украине нужен просто хороший доктор, который поможет выйти из этой болезни, может, даже хирург. Понимаете, есть те опухоли, которые надо вырезать, чтобы не умер весь организм, надо удалить эту опухоль. Вот когда это произойдет, будем жить.

Это удивительно, в недавнем прошлом бизнесмен средней руки, революционер и командир ополчения, а здесь – настоящий оратор. Постепенно он становился одним из главных символов Донбасса, не отдаляясь от народа, при первом же удобном случае шел к людям и разговаривал. Но и на политическом поприще его авторитет рос, как на дрожжах. Общение с людьми до конца жизни оставалось одним из его любимых занятий. Уникальность Захарченко была в том, что невысокие руководители и работяги его никогда не боялись, потому что чувствовали, что Александр не ругать приезжает, а разбираться, помочь. Люди от войны бежали тысячами. Если до Захарченко доходила информация, что многодетная семья мыкается без жилья, он вмешивался и сам решал квартирный вопрос. Чиновники высокие, те, да, побаивались Захарченко, вот как раз с ними он был и резок, и решителен. Он никогда сам не барствовал и не позволял это никому из своего окружения.

Я видел, как он общался с детьми. Он еще прихрамывал после ранения, но был уже без костылей. Он не играл в учителя и совершенно свободно общался с ходу, как будто всю жизнь этим занимался. Мы ездили с ним к шахтерам, их отцы в конце восьмидесятых митинговали так, что СССР трещал по швам. Не все шахтеры ДНР сразу поверили в будущее ДНР. Сплоченные опасной работой, эти суровые люди не торопились покидать свои коллективы и вступать в ополчение. Захарченко приехал на шахту «Прогресс». И его встречали стоя, признав в нем вожака.

При посещении мест обстрелов, чаще всего когда еще не были эвакуированы тела погибших мирных граждан, Захарченко был злым и спокойным. Я наблюдал за ним, и мне казалось, я даже был уверен, что в подобные минуты он обдумывал вариант ответа, но не по гражданским, а по ВСУ. Гражданских жителей оккупированных территорий Донбасса он тоже считал своими. И Захарченко был первым из официальных лиц, кто открыто демонстрировал презрение к наблюдателям из Европы, из ОБСЕ. Эта организация чуть позже будет выгнана из Донбасса за сбор информации в пользу Украины.

Однажды я оказался в машине Захарченко, он был за рулем. Третьим в компании был украинский морской пехотинец, взятый нашими в плен накануне. Слушали песню от лица украинского захватчика о жестокости Украины. А произошло все спонтанно, Захарченко подъехал, когда я беседовал в городе с этим пленным, его привезли в центр по моей просьбе. Захарченко предложил нам прогуляться. Под песню о жертвах Донбасса пленный расплакался. Александр провел его по центру Донецка, мы даже посидели в роскошном ресторане. Еще до приезда Захарченко пленный в нашей с ним беседе просил походатайствовать, чтоб ему отдали обручальное кольцо, которое много для него значило.

Кстати, вот так прогуляться с пленным по страдающему Донецку не мог позволить себе ни один политик, дело в репутации – ничего себе, лидер в компании с врагом! В Донбассе люди резкие и решительные, простому человеку многое высказали бы, если он вот так водил врага по городу, да еще поил и кормил. Авторитет Захарченко был непререкаем, я не слышал в его адрес ни одного упрека.

В завершение вечера, когда пленного морпеха уже повели к автозаку, чтобы отвезти на гауптвахту, Александр Владимирович протянул этому украинскому солдату обручальное кольцо – то самое, которое у него забрали при первом обыске. Я понял, что Захарченко по-настоящему сильная натура. Он умел ненавидеть, умел и прощать.

– Ты просил кольцо не забирать – носи на здоровье.

Александр Захарченко очень внимательно следил за судьбой донецких солдат и офицеров, которые оказались в украинском плену, переживал, когда процесс их обмена стопорился, переживал, когда из плена его военные возвращались покалеченными после издевательств над ними на Украине, но следил за тем, чтоб украинские пленные содержались в человеческих условиях, без нарушений.

Мы говорили с Александром Владимировичем о ситуации с обменом пленными, я высказал предположение, что украинская сторона буквально торгует пленными, стремясь получить какие-то козыри в переговорном процессе.

– Сказать «торгуют» вряд ли получится, они просто саботируют. Изначально в наших договоренностях была заложена справедливая схема «всех на всех». То есть мы берем всех наших пленных, отдаем им и забираем всех своих пленных. Но потом Киев начал их судить, давать уголовные сроки, объясняя это тем, что после будут их реабилитировать. Не получается, они их нормативно не очищают. В итоге мы забираем не тех, кого хотим, не тех, кто был достоин включиться в список обмена. А нам отдают бомжей из Тернополя, алкоголиков из Киева – каких-то непонятных людей, которых мы вообще абсолютно не знаем, они даже не наши, не из ополчения. Но они считают, что в этой схеме их можно обменять. А мы же отдаем военных, которые воевали и были с оружием в руках взяты на поле боя. И этот вопрос уже становится несправедливым.

На начальном этапе этого процесса решающей была роль так называемых неофициальных обменщиков. Могу назвать десятки инициативных людей, которые, рискуя своей жизнью, все-таки меняли пленных. Потом этот процесс перешел в официальное русло и, к сожалению, застопорился вообще. Изначально первый этап был нравственно чище, то есть военных меняли на военных, гражданских на гражданских. И каждый из бойцов, командиров знал, что в случае какой-то неприятности может быть обменян. Сейчас же, к сожалению, никто не уверен, кого ты будешь забирать.

– А что вы ощущаете, когда отпускаете пленных врагов?

– Вам честно сказать? Мне иногда досадно, что приходится их отдавать. Иногда я ощущаю удовлетворение, что именно за этих людей мы забираем своих друзей. Но в большинстве случаев просто досадно. Я считаю, что эти преступники должны просто сидеть. Просто сидеть. Но приходится это делать, отдавать врагов, потому что в украинском плену сидят наши товарищи. Наши братья, наши отцы, которых нужно менять. Поэтому меняем…

Александр Захарченко никогда не выставлял на люди свою религиозность. Он посещал храм, мы были на службе вместе на Пасху. Я помню, каким было тогда выражение его лица. Я уверен, что он уже тогда понимал то, что грозит и России, и Донбассу, в отличие от многих из нас. Но вот по-своему необычную тему Великой Пасхи Александр Захарченко поднимал на передовой. Он лично садился за руль грузовичка и развозил пасхальные куличи по позициям на передовой, приезжал в самые опасные места. Так мы в последнюю весну Захарченко оказались у той самой печально известной Авдеевской промзоны. Сам за рулем привез, сам раздал пасхи, поздравил бойцов, причем не второпях, хотя все происходило на самом обстреливаемом месте этого участка обороны, и это было абсолютно в стиле Захарченко. Он никого не посылал отвезти пасхи. Опасные для жизни мероприятия он возглавлял и проводил сам. После раздачи куличей Захарченко пересаживался в свой небольшой, но, безусловно, заметный кортеж, который ехал первым, давая возможность грузовичкам уехать из зоны обстрела, отвлекая внимание ошалевшего от такой дерзости противника на себя.

Заставить себя уважать и бояться, вот так Захарченко выстраивал политику ДНР против Украины. Захарченко с присущей ему открытостью обвинял Запад в войне на Украине и в Донбассе. Он уже рос не просто как лидер, а превращался в одного из злейших врагов Вашингтона и Брюсселя. Он даже оружие делал свое на заводах Донбасса. Хотя часто говорил: «Наше главное оружие – это люди, мы так и детей воспитываем, и молодежь». Я не помню, чтоб даже в простых разговорах или на рабочих встречах «не на камеру» Захарченко просил у кого-то оружие. Он или отбивал его в бою, или делал сам.

Захарченко добился, чтоб в ДНР проходил настоящий военный Парад Победы, и он все сделал для этого: 9 мая по Донецку шла самая настоящая боевая техника, накануне снятая с фронта. Батальоны вели самые настоящие, известные всей России боевые командиры. И девушки, женщины бросали на броню самые настоящие живые цветы.

Помню, перед прямым эфиром на всю Россию он поделился мечтой: «Вот победим, устроим праздник по-донецки. Накроем столы от Золотого кольца и до вокзала. А пока – война. Мы защищаем Россию».

В конце августа 2018 года со мной произошел необычный случай. Я, сербский снайпер из России, Деян Берич, русский снайпер-осетин, Артур Андиев из Сербии, отправились в ресторан со звучным названием «Сепар», что на бульваре Пушкина в Донецке. Мы обедали, не зная, что завтра сюда вот так же зайдет пообедать Александр Захарченко и погибнет в результате теракта.

И это место станет поминальным, к портрету Захарченко люди будут годами нести цветы.

У нас времена такие, что мы часто пытаемся оценить политика с точки зрения рейтинга. Технологически. Но когда я увидел, сколько людей пришло с ним проститься, сколько людей принесли цветы, я понял, что феномен Захарченко нельзя измерять голосованием или опросом. Жители, кто мог, кто имел возможность, были на том прощании.