Вы понимаете… Я имею в виду Захара Прилепина не как командира боевого подразделения, хотя всем интересующимся известна история появления в Донбассе «батальона Захара Прилепина». Нет, этот человек является для «Русской весны» одним из командиров в области идеологии. Он был одним из тех, кто поддерживал Александра Захарченко, помогая ему идти правильно в каких-то тактических вещах, но постоянно.
И до получения должности советника главы ДНР, и во время, и после Захар Прилепин дружил с Александром Захарченко, и многое из идеологии, из морали передавалось не в переданных в канцелярию бумагах, а в дружеских разговорах, на флюидах, это крепче, чем документ с печатью.
В 2016 году Захар Прилепин собрал свой батальон, который вошел в силовые структуры, подчиненные напрямую главе ДНР. Ну, тут многие начали комментировать: писатель-командир? Гуманитарщик-боец? Я так понял, Захар не слишком-то озаботился всеми этими мнениями, он делал то, что задумал, и все – привел дополнительно двести штыков в общую систему защиты Донбасса. Захар позже сам рассказал мне, как все происходило.
Мне был интересен этот человек, ну, во-первых, потому что он знаменитость – поэт, музыкант, конечно, писатель, мыслитель, политик. Во-вторых, мне было интересно, а как вот с нуля здесь можно организовать, по сути, добровольческий батальон. Мы съездили на позиции, были в расположении. Скажу честно, военной стороной моего интереса я был не впечатлен, ибо мы, донбасские репортеры, давно были насыщены успехами организации и боевой деятельности «Спарты», «Сомали», «Востока», там уровень был, несомненно, выше. Но! У батальона Захара Прилепина имелись свои позиции, окопы, блиндажи, и там были люди, которые пришли воевать. Там, где война, там все серьезно, там нет полутонов, кто на войне ощущает себя наполовину, тот быстро играет в ящик.
И еще мне был интересен Прилепин как источник информации о ситуации в политической сфере ДНР, да-да, это чисто репортерская черта, которая ляжет со мной в могилу, но будет вечно жить в остальных репортерах, бесконечно водящих носом по сторонам в поисках новости. Ну, естественно, я не думал вести вульгарный расспрос, а кто там против кого, нет. Если у человека есть важное мнение, он все равно им поделится. Меня интересовало мнение Захара о Захарченко. Кстати, у обоих «Захар» – это прозвище, то есть для Александра Владимировича Захарченко – прозвище, а для Евгения Николаевича Прилепина Захар – это псевдоним.
Мы приехали на улицу Постышева в кафе «Легенда», которое в то время было неофициальной штаб-квартирой всех донецких репортеров, там ели, там пили, там обсуждали новости, там монтировали материалы, оттуда вели прямые эфиры на Москву, там же проходили дружественные и деловые встречи. Сидели, пили кофе и разговаривали. Я, естественно, начал с главного героя ДНР, с Александра Захарченко.
– А вот говорят, Прилепин рядом с Захарченко, он о нем больше знает, чем остальные люди? А что он за человек? Есть какая-то интересная информация?
– Ну, какой-то информацией я обладаю, но она, знаете, не такого свойства, что у меня государственная тайна хранится в голове и я хожу и думаю, как бы не напиться и не рассказать. Я знаю, как живет Александр Владимирович Захарченко. Я знаю, что мы садимся за общий стол, я с ним работаю с 2015 года, там никогда не стояло красной или черной икры. Я был у него в гостях 100 или 150 раз. Он говорит ребятам, съездите, купите гамбургеры какие-нибудь, они привозят ему то, что я дома даже есть не буду. У российского любого начальника ГАИ или прокурора стол всегда накрыт совсем по-другому. В России, да. И когда люди говорят, что там они живут, золото едят. Это все смешно. Просто я вижу уровень доходов, как одеваются, на что тратятся деньги. Вот эта информация у меня есть в голове, но я же не буду ее всем пересказывать с утра до вечера. Я знаю, какие-то вещи сугубо бытового характера, которые объясняют важнейшие политические вещи, потому что я понимаю, как живут эти люди, на что они тратят свои деньги, свои ресурсы и свою жизнь.
– То есть это все-таки те осколочки, которые в мозаике понимания ситуации в ДНР, они имеют значение?
– Гораздо более важное, чем все остальные.
– А что кроме Захарченко и его стола? Что еще важно?
– Ну, конечно же, я об осколочках, да. Ну, знаю, может быть, пятьсот, может быть, тысячу людей из армии ДНР, ополченцев. Я помню первый день, я ехал через Изварино, и мне каждая эмоция, каждый запах, каждое слово, сказанное встречным человеком, оно для меня просто ложилось в память. Вот эти люди, какие-то осетины, ополченцы, чеченцы, еще какие-то там шахтеры, кто угодно. А сейчас для меня это просто быт, форма жизни. Я не фокусируюсь на каких-то вещах. Я в этом смысле уже себе отчет не отдаю. Тогда я заезжал как неофит, а сейчас я просто растворенный в местной жизни. Мне в России задают вопросы, я начинаю банальные уже для меня вещи объяснять. Они говорят, неужели это так? Но я думаю, что это уже всем очевидно. Оказывается, людям не очевидно. Они какие-то вещи не знают. В какой-то мере, очень далекой, это не во-первых, не во-вторых, а, может быть, в-десятых, просто сама по себе та форма жизни, которую я достиг и которую очень многие мои коллеги по ремеслу стремятся достичь, то есть поездки за границу, литературные премии, сидение за столом с сильными мира сего, вся вот эта движуха, когда мы сидим за столиком и все соседние столики смотрят, сидят, Прилепин, Мерзликин. «О, Скляр, Михалков подошел». Но я очень люблю своих друзей, и от этой формы жизни я получал какое-то удовольствие, просто потому что я этих людей люблю, уважаю очень сильно. Но в сущности, при всей любви к своим товарищам, любви, которой я не насытился, все равно я сам от себя пресытился. Я устал от себя, перемещающегося из Италии в Сербию, из Сербии в США, из США в Индию. Мне надоело все это. Я не от людей устал, я устал сам от себя. И в этом смысле, конечно же, мне нужно было как-то опять вернуться в территорию настоящего, давайте так это пафосно назовем. Но это никак не связано было с писательством, потому что те люди, которые читали мои книжки, они знают, что я могу написать, скажем, роман «Обитель» о Соловках двадцатых – тридцатых годов, для которых мне не нужно никуда уезжать. Или могу написать книжку «Взвод» о поэтах девятнадцатого века, которые воевали. Мне тоже для этого ничего не нужно. Я вполне могу уехать в свою деревню, и это будет абсолютный просто образ моего счастья. Буду жить со своими детьми, буду обложен книгами, будет у меня любимая женщина, рядом две собаки, и у меня будет все хорошо. В этом смысле я ничего не искал.
– Захар, я думаю, что народ, обсуждая тебя в Донбассе, твою миссию здесь, не задирает тебя, не пытается как-то принизить. Может, это все же не война, а творчество?
– Я не собираюсь писать книгу о Донбассе, это не входит в мои планы. Это не было побуждение. У меня побуждения абсолютно человеческие, гражданские. Патриоты своего отечества, которые с 91-го года про это говорят, с 96-го года пишут. Я всю жизнь долдоню одно и то же, непрестанно, что я сторонник больших, огромных, единых русских пространств, я русский империалист. Если ты всю жизнь это произносишь, то ты должен хотя бы время от времени подтверждать, что то, что ты там пишешь в своих статьях, ты готов за это отвечать. Для меня это было преодолением. Я сейчас в последний раз уезжал сюда, у меня дочери мои, две маленькие девочки, одной шесть лет, другой одиннадцать, они плачут, и я хочу с ними остаться, я не хочу никуда ехать. И это преодоление, это никакого ни комфорта, ни желания что-то написать, ни поиска новых каких-то там типажей, ничего этого нету.
– То есть надо ответить за базар.
– Ответить за базар.
– Захар, а где линия, до которой ты здесь, в Донбассе, дойдешь и скажешь, ну так, все, здесь закончил, пошел дальше?
– Эта линия как-то интуитивно сложится, но на самом деле это достаточно банальный ответ, я даже скрывать его не стану, я не скрываю его ни от кого, потому что я приехал, нацеленный на определенные действия и на определенный образ победы. И если я понимаю, что ситуация в силу независящих от нас причин затягивается до 19, 23 или 27-го года, я, конечно, не могу переехать жить в Донецк и просто жить тут еще десять лет в ожидании, когда час икс пробьет. Я лучше сюда приеду еще раз. У меня тут был ряд целей. Создание боевого подразделения, которое слаженное, которое работает, которое выполняет боевые задачи. Ну и там ряд еще проектов социальных, культурных и прочих, которые надо было запустить. Я их все запустил, и я вот ожидаю от них результатов. Ну, посмотрю, посмотрю. Я здесь прожил, не считая того, что я работаю с 2015 года, а езжу с 2014-го, я семь месяцев здесь безвыездно прожил. То есть я какую-то командировку отбыл. Я никуда пока не собираюсь, но, если вдруг я пойму, что я какие-то сигналы получу, зримые или незримые, что, ребята, мы замораживаем ситуацию еще на пять лет. Ну, конечно, на пять лет я не готов здесь оставаться, потому что зачем? Просто жить в Донецке, если у меня там семья и дети растут? Я сейчас приеду, а им было сейчас шесть, одиннадцать и двенадцать, а я предаю. Один в армию ушел, другой школу окончил. Ну, так нельзя. Это просто предательство по отношению к семье.
– То есть мне надо бы за тобой смотреть, чтоб понимать, будет пролонгация этой ситуации или нет, то есть Захар уехал – затянется вся эта история. Так?
– Тут еще есть важный момент, я его специально на галочку поставил, что, если что-то начнется, я могу неожиданно вернуться. Присматривать надо.
– Дети, ты с нежностью говорил о детях, а я вот видел вчера этого Сашу, бойца твоего, в татуировках который, Александра Викторовича в панаме, и мне его тоже жалко, мне его тоже жалко, они же верят тебе, они идут за тобой, фактически они твои дети сейчас.
– Да, это я жене написал и говорю, вот мало было четырех, да не обидятся на меня мои бойцы прекрасные, которые сами все, конечно, фору мне дадут, но я жене написал, мало мне было четырех, я еще себе двести завел, потому что так или иначе при всем том, что они мне фору дадут, но какими-то вопросами я старше.
– Я не об этом. Я о смерти. А если прилетит осколок и ударит в этого Александра Викторовича? А если он убьет вот этого в перчатках, который сидит вон там?
– Они все взрослые люди, многие из них старше меня по возрасту, многие воюют уже по три года. В этом смысле это их зона ответственности. Я отвечаю за то, чтобы они были сыты, обуты и имели боекомплект для продолжения боевых действий.
– А как же тогда, в чем миссия-то? Просто надеть обувь?
– Нет, миссий гораздо больше. Я просто говорю про ближайшие, ближние стратегические задачи. Миссий гораздо больше. Лично? Лично? А, личные миссии. Я в таких категориях стараюсь о себе не думать. У меня вот есть миссия, вот я родился, у меня вот такая семья.
– Захар, а какая задача?
– Я проснулся сегодня, у меня есть ряд задач на сегодняшний день. Плюс-минус я понимаю, что мне нужно в течение 3–7 дней сделать. Вот я такими живу стратегиями, а не как миссия.
– Добровольцы. Я видел, когда они переходили границу в апреле 14-го года. Они не улыбались. Обычно как в Чечне, проезжает БТР с мужиками, ты их поприветствовал, они все в ответ улыбнулись. Любые бойцы, даже в самой печальной ситуации, всегда улыбались. Эти не улыбались. Они умерли дома, мне показалось. Умерли дома, а сюда приехали уже воевать. То есть они приняли решение, трагическое для себя, в Тюмени, в Кемерове, в Владивостоке, в Калининграде.
– Но ты говоришь только о российских добровольцах.
– Российские добровольцы. Ну, у каждого тогда был свой спектр мотивов. Каким ты его видишь, этот спектр? Поменялся ли он сейчас или нет?
– Да нет, он не поменялся. Он примерно тот же самый, но просто ввиду того, что у нас здесь профессиональная армия, люди уже не могут позволить себе взять отпуск и приехать сюда на две недели, на месяц или на полтора, приезжают, но возможности уже вписаться в какое-то подразделение меньше. Я к себе в батальон уже не возьму такого человека. Мне пишут: я на месяц приеду. Мне не надо на месяц. Мне надо, чтобы человек приехал и работал. Потому что у нас тут не карусель, не американские горки.
– Приедет богатый человек и скажет, я у тебя две недели повоюю, но у тебя будут у всех новые берцы.
– Возьмем, пока того возьмем. Ну вот ради этих целей возьмем. Но пока такие не обращались, и поэтому мы вообще никого не берем. У нас как был создан батальон в октябре прошлого года, так он плюс-минус работает в том же составе. И никакие богатые люди из России не просят приехать повоевать. Говорят, что в Чечне были такие. Нет, не россияне, нет, те, с той стороны, ваххабиты бородатые, богатые, которые заезжали на две недели, на месяц, чтоб повоевать против нас. Россияне богатые предпочитают там в пейнтбол играть, охотиться на кого-то в Африке, в акул из подводных ружей стрелять из клетки, то есть все это смешно. Я приезжаю к людям в Россию, они начинают мне рассказывать про свои подвиги, когда у меня вот бойцы здесь живут, и они вот утром завтракают со своей женой, днем занимаются на полигоне, а вечером они идут воевать. И это форма их жизни. Они не рассказывают всю жизнь, как они в армии служили или еще где-то, как байки своего путешествия в Таиланд. У них образ жизни, превышающий по фактуре опасности всю квинтэссенцию этих рассказов наших мажоров, да и не мажоров. Я в Россию как-то приезжал, мне говорят, Захар, поехали, постреляем. Я даже не знаю, как реагировать. Что я должен сказать этим людям? Сейчас пойду шариками стрелять с вами?
– А люди, которые бежали от долгов, бежали от своих проблем, бежали от собственной семьи, бежали в молодость свою, из старости в боевую молодость, бежали, вскрывая новые возможности для себя, вот эти люди остались или нет? Они трансформировались в военных профессионалов или отсеялись?
– Это очень верное наблюдение, давай кинем кость нашим оппонентам с вражеской стороны, конечно же, серьезная часть ополченцев 2014–2015 годов, с которыми я общался, это люди, у которых некоторые семейные проблемы. Или, точнее, конфликт с любимой женщиной, а это серьезный процесс. Не знаю, там, трое из десяти, двое из десяти или пятеро из десяти, но это очень частая история. Обидела женщина, а он в ответ – пойду снайпером. А она – назло тебе пойду в магазин, истрачу твою месячную зарплату или найду себе другого. Есть определенный тип мужчин в России, который не перевелся. Мужчина в России говорит: а я назло тебе пойду и умру, меня убьют, и ты тогда поплачешь. В каком-то смысле такое детское и в чем-то святое такое мироощущение. Что я не пойду себе искать другую бабу, я не пойду по проституткам, я пойду и умру. И ты поймешь, что на самом деле я был прав. И я к таким людям отношусь… Ну, тоже, но с уважением. Потому что это вот так вот показать свою правоту. И это серьезный способ. Сейчас скажут, а, они просто не могут разобраться со своими проблемами, у них там комплексы. Ребята, у всех комплексы, и все не могут разобраться со своими проблемами. Просто вы от своих комплексов убегаете каким-то своим образом, а люди уходили таким. Но сейчас таких, конечно же, абсолютно математическое, миллимизерное какое-то показание. Их нет. Почему их нет? Потому что те люди, которые сюда приехали из России и остались здесь жить, служить и воевать, они уже порвали все эти связи с кем бы то ни было. С родителями, с женами, с семьей, с друзьями. Их уже нет. Все те, которые говорят, что здесь россияне, они сюда приехали уже три года назад, они здесь все уже обжились, у них тут женщины, дома, и Родина для них, она уже такая, совершенно иллюзорная. Поэтому то, о чем ты спросил, этого нет уже ни в какой мере. Может кто-то сюда заехать, лихой какой-то случайный человек, вот у него там была проблема, ему сразу говоришь: парень, ты приедешь на полгода минимум, на год, и если ты тут не будешь дорабатывать, то мы тебя просто выгоним и не заплатим тебе зарплату последнюю. Я даже не помню за этот год ни одного такого случая. А здесь люди, которые уже все связи порвали, и они уже все долги перед домом исполнили. На самом деле часто подходят такие мужики и говорят, ну все, вот у меня дома сын, дочка, внуки родились, дети отучились, устроились на работу, я свободен, мне еще 45–46 лет, у нас раньше был там ценз до 35, сейчас мы немножко его отодвинули, у меня воинская профессия есть, я где-то уже в боевых действиях участвовал, ну вот с такими мы можем иметь разговоры. Я не говорю, что такие есть, но с такими мы можем иметь разговоры. Но вообще, как правило, основной контингент – это уже не добровольцы из России, это уже местные ребята.
– Захар, а вот местные женщины не колдуньи? Не оказывают ли влияние на тех, кто сюда из России приехал?
– Оказывают, да. Если не сто процентов, то девяносто точно находят здесь новых женщин. Но они уходили от проблем, а здесь каким-то образом их разрешили. Либо нашли другие проблемы, но еще об этом не знают. Конечно же, много историй, когда находят здесь себе женщин. Иногда на женщинах с детьми здесь женятся. И счастливы, и любят своих жен. Потому что, конечно, девушки здесь волшебные, удивительные. Я как сторонний наблюдатель говорю.
– Те бойцы, с которыми ты воевал в Чечне, не просятся к тебе?
– Нет.
– Почему?
– Повзрослели быстрее, чем я. Но я и в Чечне-то еще, кроме всего прочего, первой командировкой был в 1996 году. Мне был 21 год. Я уже был командир отделения. И у меня все в моем отделении, и во взводе, все были старше меня. То есть им было, соответственно, 25, 27, 29 до 30 лет. Но сейчас-то мне 41, а им уже 45, 47, 49. Но все уже. Потом они уже уволились из ОМОНа, как правило, работают в других службах. А здесь не высокооплачиваемые работы. А у них семьи, у них у всех по два ребенка, по одному, по три. И надо бросить все это. Они пишут мне письма. «Захар, молодец. Если нужно приехать на неделю, что-то показать». «Братаны, уже ничего не надо показывать. Здесь мы сами можем всем показать». Сопереживают, но уже возраст не тот все-таки.
– Захар, а как ты относишься к тому, что сейчас сказал Порошенко, мол, мы прекращаем антитеррористическую операцию в Донбассе, начинаем новый путь интеграции с Донбассом. Это мякина, на которой Киев хочет нас провести?
– Да это ерунда все. Просто они подготовили два-три плана, которые им нужно предоставить Трампу. А вот военный вариант, о котором они вслух не говорят, естественно, остается главным. Вот они там наверняка привезли бумажечку, где написали, что мы сейчас там дойдем до Ростова за полтора дня. А вот есть другой план мирной реинтеграции. Вот там еще какая-то чепуха. Есть какой-то третий еще план. Ну, чтобы он своей благословенной американской рукой поставил им печать. Ребята, вот одобряю. Он, конечно, ни один из этих планов не одобрил. Но это все туфта просто. Мы сейчас переводим слова на бумажки, которые ничего не стоят. Им надо с чем-то приезжать к начальству. Это документы, написанные Порошенко. Они напишут там все что угодно, любые документы напишут. Соблюдать они не будут ни один документ. Даже тот, который они американцам подготовили, тоже не будут соблюдать. Вся эта реинтеграция на самом деле чепуха. Все, что там написано, не воплощается в жизни при каких-то обстоятельствах. Победа или смерть.
– Так кто ты сейчас больше, военный, писатель или советник главы ДНР, который занимается технологиями, в том числе политическими, какими-то, может быть, социальными? Кем ты себя ощущаешь?
– Не надо мне никем себя ощущать, потому что книжек я не пишу уже достаточно давно, то есть год я не пишу. Мало того что я не пишу, у меня жизнь выстроилась так, что я не читаю даже. У меня просто настолько занята голова разнообразными другими обстоятельствами. Поначалу, когда я в эту работу вписался около года назад, я размышлял, что же происходит. Я вот сижу за столом, здесь карта лежит, вот мы сюда заходим. Надо как-то все… И здесь я очутился в этом условном 44-м году. А потом мозг очень быстро перезагрузился, и я сейчас думаю только об этом. Я привез с собой книг восемнадцать, которые купил в магазине, выезжаю сюда, я ни одну из них не прочитал. Ну, ни одну. Я просто открываю эту книжку, я не понимаю ее смысла. Меня это не вовлекает. Я не вижу в этом никакого смысла. Это потом пройдет. Я надеюсь, что это пройдет. Но я просто не могу вписаться больше в художественную реальность, потому что включился в сотни дел одновременно. Как советник, я работаю по точным каким-то вещам, которые мне понятны, которые я плюс-минус уже знаю, я знаю, с кем это отработать, как это и при помощи чего сделать. То есть я какие-то процессы запускаю и потом тут же от них удаляюсь. Поэтому да, по факту я, конечно, военный.
– Александр Владимирович за какими советами обращается, если ты, как говоришь, советник?
– Он не обращается, это я какие-то вещи предлагаю. И собственно, ради этого меня и держат. Это не это, типа подойди сюда, ну-ка скажи, вот так или так. Так у нас это не происходит. Все думают, что советник – это который советы дает. Советник, это который сидит, сидит, сидит, потом подходит и говорит, вот я предлагаю, вот у меня есть такая вот идейка небольшая, вот я ее изложил, могу устно ее изложить. Вот в данном смысле надо попробовать вот такую вещь сделать. Я даже, ну, самый простейший пример приведу. Вот сейчас рэп-фестиваль проводим, а я занимаюсь экономическими вопросами, может быть, стратегическими, политическими, но в данном смысле я посчитал, что это важная вещь, потому что рэп-музыка – это способ взаимообщения молодых людей. Как для вашего поколения, может быть, барды были Высоцкие, для моего, чуть следующего, Гребенщиков с Цоем. А сейчас у них рэп. И это и для донецких, и для луганских, и для украинских ребят. Это язык, на котором они разговаривают. Если мы делаем большой рэп-фестиваль, они понимают, что Донбасс – это не только место героев, место воинства, место подвига, а еще это место циркуляции энергии новейшего мира. Это отчасти тоже политическая вещь, но она мне понятна. А так мои советы могут касаться самых разных вещей. Я, к сожалению, не обо всех могу сейчас сказать, но потом расскажу.
– Хорошо, жалость, я возвращаюсь к этой категории человеческого чувства. У тебя есть жалость? Жалость к поверженному противнику, жалость к подчиненным, которые страдают больше, чем ты, в силу категории. Жалость к людям здесь, которые не все могут нормально жить. Есть эта категория или нет?
– Есть взрослые люди, уже обросшие какой-то коростой, и изображают себя мать Терезу, что, вот я, мол, пребываю в состоянии постоянного психоза, мне всех жалко… А здесь именно в таком состоянии не надо пребывать. Если ты будешь в нем пребывать, то ты не сможешь просто свои функции выполнять. Знаешь, то же самое, что у хирурга спросить, вот ты берешь скальпель, режешь ткань, человеку больно, может, он умрет, а может, ты не сможешь зашить потом. Вот в таком виде жалости нет. Хотя были несколько случаев за последние месяцы, когда прилетали снаряды, ребенок погиб, и я просто выпадаю из реальности. Ну, я просто не могу это перенести. Я брожу, ухожу, и у меня виски ломят, и я там, ну, может быть, рюмку водки могу выпить. Ну, чтобы как-то вытаскивать себя из этого состояния, потому что хочется просто, ну, неадекватные вещи просто хочется делать там со своими оппонентами, как я их называю. Ну, потом проходит, конечно, потому что… Выстрел сделаешь один, а наказать можешь десятки к этому непричастных. Я испытываю, конечно же, в первую очередь сопереживание и жалость к людям, которые здесь живут. И я поэтому так до сих пор не оставил все свои гуманитарные программы, отчеты о них публикуются, и мы там помогаем на миллионы и миллионы рублей. У меня работает группа волонтеров до шести человек, местные женщины прекрасные, которые проверены временем, которые точно работают по всем регионам, где многодетные, инвалиды, ну, конечно же, раненые, лишенные конечности бойцы, помогают непрестанно десяткам, может быть, даже сотням людей в месяц. Ну, это просто форма моей жизни, может быть, компенсация даже того, что какое-то зло совершенно очевидное мы наносим той стороне. И тех мне тоже, конечно, ужасно жалко. Ну, жалко. Мне ребята мои говорят: Захар, не надо их жалеть, потому что там человека призвали в армию, он выкладывает картинки в интернете, что я пошел мочить «сепаров». Восемнадцатилетний идиот просто. Он идет кого-то там мочить. Он сам делает этот выбор, хотя мог бы его избежать. Но это один выложил идиот в интернете. А у других просто не нашлось пятисот гривен или сколько там нужно, полторы тысячи гривен, чтобы откупиться. Их просто загнали как скот, они сидят в окопе, они ужасно боятся, им страшно, ужасно страшно. Ну, жалко. Но… Беги, парень, беги, не ходи туда. Ты войну проиграешь. Я знаю, что они ее проиграют. Гипотетически, даже если она не через месяц и не через год закончится, она неизбежно закончится победой России. Я знаю просто, что это так. Потому что это так.
– Вася украинский, Вася донецкий, они ж идентичны.
– Я не согласен с тобой в том, что они идентичны. Они не идентичны. Потому что я точно знаю, правда на нашей стороне, потому что то, что там произошло, это инфекция. Они впали в ересь, в ересь, потому что придумали себе липовую историю, которая не соответствует действительности. И как-то так либо смирились, либо искренне уверовали в новый христианский квазиукраинский иконостас с Бандерой и Шухевичем и прочей мразотой античеловеческой. Предали нашу совместную историю, огромную нашу и украинскую, и малоросскую, и новоросскую тысячелетнюю историю колоссальную. Просто сказали, что этой истории нет. И с нашими святыми, с нашими победителями, с нашими солдатами, с нашими поэтами всю эту историю. Они сказали, что нет, мы ее обрубаем. Это все мерзость, помойка. И вот мы сейчас будем придумывать все новое. И вы не придумывайте. Господь не фраер. Он на это не купится. Потому что это огромная история, за которую ваши же собственные предки заплатили тысячу лет. Мы эту историю вместе тянули, а теперь вы решили, что у вас какая-то другая история. Поэтому в итоге, конечно, Вася и Вася договорятся. Конечно, договорятся, но уравнивать их не надо. Потому что правота была на нашей стороне. Ну и в конечном итоге, так уж прямо говорят, мы все равно побеждали. Там, когда мы сами не оставляли города, когда там в городах стояло по восемнадцать человек. Но там, где были прямые столкновения, там мы всегда выигрывали.
– Ушли романтики.
– Нет, нет, нет.
– Ушли романтики. Сейчас остались люди, которые стремятся стать профессионалами.
– Да нет.
– Ослабило это армию ДНР?
– Нет, нет, это все выдумки людей, которых я тоже уважаю, которым отчасти сопереживаю, людей, которые приняли на себя первый этап этой войны, приняли на себя, и вот какой-то червячок, что вот сейчас тут медали раздают, а сейчас тут не такая война, вот у нас была война-война, а у вас как бы не война. И вот этот, постоянно этот зуд, должно быть, ну, братское сопереживание, потому что, братья мои, тут же каждый день кому-то руку-ногу отрывает, люди такие же подвиги совершают, люди тоже гибнут. Понятно, да, что вы были первыми, и там в книге кто-то написал, что, Захар, где ты был, когда мы с дубинками шли на администрацию города Донецка? Ну, я не был тут, когда вы шли с дубинками на администрацию города Донецка. Но это вообще ничего не означает. Ну, вот сейчас вы не идете никуда с дубинками, а я здесь нахожусь. Но я же вам не предъявляю претензии, где вы сейчас, когда я вот там стою сейчас на передке, а вы там, и где ваши дубинки. Это нормально, мы друг друга сменяем. Кто-то пришел раньше, кто-то в середине, кто-то в самом начале, кто-то еще. Погибали-то всегда – и тогда, и сейчас. Мы же не в полной мере имеем представление о количестве потерь. И я прекрасно знаю, что здесь есть дни, которые превышают по количеству потерь любой день 2014 года. И с этой стороны, и с той. Просто речь идет об очень серьезных потерях в очень серьезных обстоятельствах. Да, в силу тех или иных причин по обоюдному сговору между нами и украинской стороной мы их нивелируем. Они очень серьезные. Бывают, бывают. И счеты в данном смысле неуместны.
– Зависть какая-то есть. Ведь кто-то, может быть, всегда находился на грани шага, но не делал его всю жизнь. А кто-то умеет поворачивать, кто-то умеет делать. Вот ты доказал, что ты умеешь поворачивать, то музыка, то книги, то Чечня, то ОМОН, то Донбасс. Опять же, ты раздаешь гуманитарную помощь, не постеснялся, не подумал, что тебя размазней назовут, который только кашу может возить. Для тебя важнее сострадание, о котором мы говорим, или мнение завистников, болтунов?
– Ну да, кто-то завидует, но какое-то внимание на это обращать никакого смысла не имеет, потому что ты сам внутренне знаешь, что прав. Не скажу, что какие-то галочки себе расставляешь, что вот это я смог, вот это смог, вот это смог, вот это смог. Такого счета не происходит. Тебе все-таки 41 год, ты уже взрослый человек, уже Христа распяли, Пушкина убили давно, уже нормальный возраст. Галочки не расставляешь себе. В целом, используют молодежные сленги, я не парюсь по этому поводу. Потому что я уже давно понял, что что бы ты ни сделал, тебе всегда будут говорить: а, гуманитаркой ты занимаешься, а, он там кашу размазывает, а, ты убийца, ты просто фашист, а, ты книжки пишешь, потому что ты не можешь в окопе сидеть, – на все варианты находятся десять идиотов, которые будут тебе немедленно писать какую-то дрянь. Поэтому за дураками не поспеешь. Они всегда на тебя будут нападать. Все, кого я считал друзьями, и кто был друзьями там все в порядке. А кто друзья? Много разнообразных ребят. Известные и неизвестные имена. Музыканты, писатели. Может, писатели даже меньше. Есть круг людей, которых я люблю и ценю. Они с уважением относятся.
– Слушай, вот у нас в Донецке плакат висит возле оперного театра. Там сначала висел Мотор в портрете, потом Гиви, как погибшие. Ты этого не боишься?
– Ну, была бы большая честь. Нет, не боюсь. Как бы это сказать без пафоса… Есть много других вещей, которых можно бояться. Смотреть на портреты и бояться, что вот тут мой портрет будет. Нет, не боюсь. Я думаю, что надо знать, что есть что-то больше нас, и Господь Бог присмотрит за всеми нами. Если ты косячишь, если ты что-то делаешь не так, то тебе необязательно здесь, а в любом другом месте башку снесут. Нет, не боюсь. Не боюсь.
– А что-то не так – это что?
– Нельзя предавать близких, детей, женщину, родину.
– Самого себя?
– Самого себя, да. Самые простейшие вещи. Нельзя идти на поводу у своей слабости, на поводу у бесовщины.
– Так есть солдаты Прилепина, сам Прилепин командир, но они не ропщут: почему у меня нет бронежилета, нет шлема нормального, ну что за дела? Вроде сформировали, элитная часть, все остальное, мы все без экипировки.
Так может быть… Условно. Потому что, может быть, кто-то так говорит, но любой человек, который находится в составе нашего подразделения, тем более человек, какое-то время послуживший, он имеет представление о том, как обстоят дела в соседних подразделениях. И он прекрасно знает, что в большинстве соседних подразделений ситуация гораздо хуже. Конечно же, многого недостает, конечно же, со многими вещами проблемы, но у нас они решаются, как правило, с серьезной быстротой. Но проблемы есть. Проблемы есть, неизбежно. Потому что, знаешь, есть четверо детей. И у них айфон сломался, портфель потеряли, носки порвались, в школу опоздали, насморк начался. Это заботы с тремя детьми, любые многодетные родители понимают, что эти заботы вообще никогда не кончаются. А тут двести человек, которые воюют и получают ранения, могут погибнуть, инвалиды, которым надо есть все время, жрать, которым надо все время из чего-то стрелять, надо что-то на себя напялить.
– А кто ответственный за это? ДНР часть функций выполняет, обеспечивает?
– Ну, конечно, часть функций выполняет, но я даже скрывать не стану, большинство подразделений, которые здесь функционируют, у всех на слуху условные «Спарта», «Сомали» и так далее Легионы, то, что называлось «Востоком», они все-таки функционируют давно. И они местные, и они, как правило, укоренились в местном пространстве и имеют какие-то возможности себя дополнительно обеспечивать. А мы появились в октябре прошлого года. И нам, конечно, вписаться в эту ситуацию гораздо сложнее. Конечно, у меня есть определенные ресурсы, но сложно, сложно, сложно. Но мы достаточно успешно конкурируем с нашими разнообразными соседями, потому что…
– Конкурируете? Набираете из соседних подразделений людей?
– Мы этого не практикуем. Нам глава сразу запретил, мы не берем людей из других подразделений. Я могу сейчас еще один батальон в течение недели создать из тех людей, которые в очереди стоят, чтобы к нам прийти.
– Из России тоже?
– Да, где-то порядка 60–80 заявок. Из них пока никого не взяли. Я с опаской отношусь, потому что я не хочу принять бойца, им заниматься, одеть-обуть, потом он говорит, мол, у меня конфликт с женой из-за того, что я здесь, я поехал обратно. А у меня время потрачено, я лучше возьму какого-то местного.
– А не размывают ли твою суть разные занятия – музыка, писательство?
– Если бы я ими занимался одновременно, может быть, они и размывали бы, потому что все это в себе одновременно не совместишь. Музыку здесь, конечно, слушают много. И сам я ее слушаю, и за два года последние я две песни написал. Здесь я просто на гитаре их наиграл, на диктофон напел и отправил ребятам в свой город, они сделали аранжировки, они их спели. Но это просто были какие-то минутные порывы. Две песни за два года, это мало. Книжек я не пишу. Я, правда, снялся в фильме летом прошлого года. У меня был отпуск на две недели, я съездил и сыграл главную роль в фильме. Ну, это был опыт такой, хороший фильм получился, его еще не показывали. Это скорее проверка человеческих возможностей, даже не своих собственных, а просто человеческих. Реальный человек это может делать. Но это на самом деле достаточно смешно, ты ж сам видишь, здесь люди могут сидеть в кафе, рядом сидят другие какие-то люди, пьют кофе, курят, смеются, потом они садятся в машину и уезжают на передовую, где их могут убить. А люди из России смотрят, они думают, что это все показное. Они думают, что люди должны сидеть в окопе грязные и не иметь возможности зайти в Фейсбук, потому что это исключено. Да нет, ребят, можно прийти постираться, зайти в Фейсбук, зайти в кафе, выпить молочного коктейля, потом тут же уехать обратно. И в этом, собственно, и основная проекция этой жизни безумная, вот эти пласты, которые там, в России, у них не совмещаются.
– Это наша генетическая особенность. Есть фронтовая обстановка, есть боевая обстановка, где ты уже стреляешь друг в друга с короткого расстояния, умираешь. Потом снова фронтовая, потом снова гражданская обычная. Допустим, американцы не могут так быстро переключаться, как русские. Эта способность не у каждого человека. Приезжали наши солдаты домой из Афганистана – сходил на танцы, два привода в милицию, и на завод. Это особенность. Нам порой, чтоб воевать, и особенной мотивации не надо.
– Я спросил однажды одного ополченца, когда еще я на эту тему размышлял, сейчас я уже не размышляю, мы сейчас сидим в ресторане, а там сидят люди, и они явно вообще не были никогда даже на передовой, на боевых. А он мне раз – видео показывает: видишь, я девочку увожу из подвала, мы сейчас захватили этот городочек, и вот я ради нее воевал. Вот. Мне все равно.
Собственно, все нынче в мире происходит так, как мне сказал тогда, в 2017 году, Захар Прилепин. А он сказал, что Россия в схватке с Западом обязательно победит. А статус Прилепина как одного из командиров-идеологов подтвержден подрывом его автомобиля в Нижегородской области, сам он был тяжело ранен, водитель и сослуживец Александр Шубин погиб. Там, где война и смерть, там нет полутонов, там все конкретно, нападают на самых главных врагов, Запад так и сделал.
Это цикл невыдуманных диалогов и бесед я считаю своей удачей, что судьба свела меня с этими людьми, описание встреч с которыми попали в мой сборник. И с теми, кто не попал, героев много, и о каждом надо бы рассказать.