Понятно, что, как только барон вернулся, все окружили его и стали просить рассказать что-либо из его жизни, столь богатой такими интересными приключениями. Барон долго не уступал. Он обладал даром рассказывать весьма занимательно, но начинал повествование только тогда, когда на него находило вдохновение и никогда не отступал от своего обыкновения. Видя, что все попытки разговорить Мюнхгаузена напрасны, все стали понемногу расходиться.

Наконец наступил долгожданный вечер. По улыбке, игравшей на лице барона, все поняли, что он в хорошем настроении и не прочь что-нибудь рассказать.

Все смолкли и приготовились слушать с большим вниманием.

– Во время последней осады Гибралтара, – начал барон свой рассказ, – на одном из кораблей, подвозивших провиант, которым командовал лорд Родней[29], я отплыл навестить моего старого друга генерала Эллиота[30], стяжавшего себе бессмертную славу при защите крепости.

Мы несказанно обрадовались друг другу. Когда первые восторги улеглись, генерал повёл меня показать крепость. Мы осмотрели форты и бастионы. Я познакомился с состоянием гарнизона и расположением неприятеля.

При мне был великолепный телескоп, который я купил в Лондоне у Оллонда. Рассматривая вражеские позиции, я вдруг увидел, что неприятель направил на то место, где мы стояли, тридцатишестифутовое орудие. Я сказал об этом генералу Эллиоту. Генерал в свою очередь посмотрел в телескоп и увидел то же, что и я. Тогда я попросил разрешения взять с ближайшей батареи сорокавосьмифунтовое орудие и навёл его (могу сказать не хвастаясь, что в артиллерийских познаниях у меня нет соперников) на то место, где стояла неприятельская пушка. И в тот момент, когда испанский канонир подносил зажжённый фитиль, я скомандовал нашим «пли». В один и тот же момент раздалось два выстрела, и на полпути снаряды столкнулись. То, что произошло дальше, изумило всех. Неприятельское тридцатишестифунтовое ядро было отброшено нашим сорокавосьмифунтовым со страшной силой назад в Африку, оторвало голову канониру и шестнадцати артиллеристам, разбило в щепки мачты трёх кораблей, стоявших один за другим, пролетело ещё двести английских миль и, наконец, в какой-то деревушке ударило в крышу бедненькой избёнки, выбив старушке, спавшей на спине и сладко похрапывавшей, последние два зуба и застряв в горле. Вскоре после того вернувшийся домой муж старушки, как ни старался, вытащить застрявшее ядро не смог. Тогда он протолкнул ядро в желудок, где оно оставалось на протяжении ряда лет, причиняя бедной женщине тяжелейшие расстройства желудка.

Наш снаряд, оттолкнув неприятельский, полетел дальше, сбил с лафета пушку, из которой выстрелили по нас, и с такой силой отбросил её на киль испанского корабля, что пробило дно. Корабль дал течь и через несколько минут пошёл ко дну с тысячным экипажем и большим количеством солдат.

Без сомнения, это был необычайный подвиг. Но я далёк от мысли приписывать его только себе. Конечно, честь выдумки принадлежала только мне, но немало помог и счастливый случай. Впоследствии выяснилось, что в наше сорокавосьмифунтовое орудие положили по нечаянности двойной заряд пороха, чему и надо приписать силу удара нашего ядра, которое так удачно отразило неприятельское.

За оказанную услугу генерал Эллиот предложил мне поступить строевым офицером в его гарнизон, но я отклонил это предложение и удовольствовался тем, что генерал в присутствии всех офицеров в тот же вечер за обедом поблагодарил меня в самых лестных выражениях.

Питая безграничную симпатию к англичанам, как к самому храброму в мире народу, я решил не покидать крепости до тех пор, пока не окажу им ещё какую-либо услугу. Недели через три представился подходящий случай снова быть полезным англичанам.

Я надел форму испанского солдата и в глубокую полночь вышел из крепости и никем не замеченный, пробрался мимо неприятельских часовых. Очутившись в испанском лагере, я подкрался к палатке, в которой проходил военный совет относительно штурма крепости на следующий день, и расслышал до мельчайших подробностей всё, что обсуждал граф Д’Артуа[31] со своим штабом. Когда совет окончился, граф и офицеры пошли спать, а вскоре и весь лагерь, не исключая часовых, погрузился в глубокий сон.

Убедившись, что все спят, я тотчас принялся за работу. Всего орудий в неприятельском лагере было более трёхсот: и сорокавосьми-, и двадцатичетырёхфунтовых. Каждое я поспешно снимал с лафета[32] и бросал в море на три мили от берега.

Я трудился один, и, должен сказать, это была самая трудная работа в моей жизни. Побросав пушки в море, я стащил в одну кучу на середину лагеря лафеты и тележки с зарядными ящиками, стараясь производить как можно меньше шума, чтобы не разбудить неприятеля. Каждый раз я притаскивал по паре лафетов или тележек под мышкой.

Выросла большая гора, не ниже скалы, на которой стоит Гибралтар.

Затем я отломал от сорокавосьмифунтового орудия кусок стали и ударил им по кремню, торчавшему на двадцать футов под землёй в стене, уцелевшей от старинной постройки времён арабского владычества. От удара произошла большая искра и зажгла всю груду. Да, чуть не забыл: в общую кучу я перетащил также все повозки с провиантом.

Всё, что могло скорее загореться, я предусмотрительно положил под низ, и вот, когда искра коснулась кучи, в одну минуту запылал огонь.

Чтобы отвлечь от себя подозрения, я первый поднял тревогу. Легко себе представить ужас и смятение, которые охватили весь лагерь. Когда прошла паника, все решили, что часовые были подкуплены неприятелем и пропустили семь или восемь английских полков, которые и уничтожили всю артиллерию.

Господин Дринкуотер в своей истории знаменитой осады Гибралтара говорит о больших потерях, понесённых испанцами от столь неожиданно произошедшего в их лагере пожара. Правды же он знать не мог, так как никому, даже генералу Эллиоту, я не рассказал о своём подвиге (хотя Гибралтар был спасён только благодаря этому пожару).

Граф Д’Артуа со всеми приближёнными в панике покинул лагерь. В страхе они бежали без отдыха четырнадцать дней и четырнадцать ночей вплоть до самого Парижа. Их ужас был так велик, что они три месяца не могли ничего есть и питались одним воздухом.

Спустя два месяца, когда осада Гибралтара была снята, я завтракал с генералом Эллиотом. Мы беспечно болтали. Вдруг в нашу комнату сверх всякого ожидания влетела бомба (уничтожив неприятельские пушки, я за неимением времени оставил мортиры[33] невредимыми) и упала на стол. Генерал вскочил, что сделал бы почти каждый на его месте, и немедленно покинул помещение.

Я же, прежде чем бомба успела разорваться, схватил её и быстро отнёс на вершину утёса, откуда увидел, что на противоположном – неприятельском – берегу, недалеко от лагеря, на холмике собралась большая толпа. Что там происходило, я не мог видеть с такого расстояния, и только в телескоп рассмотрел. Испанские солдаты устроили виселицу, на которую собирались вздёрнуть двух наших офицеров – генерала и полковника, с которыми накануне мы провели вечер в крепости. Ночью они пробрались в неприятельский лагерь, но попались в руки испанцам, а теперь должны были заплатить жизнью за свой риск.

От скалы, на которой я стоял, добросить руками бомбу до того места, где соорудили виселицу, не представлялось возможным. Тут, по счастью, вспомнилось, что у меня в кармане праща, та самая, которой некогда Давид убил Голиафа[34].

Я положил бомбу в пращу и бросил в толпу на холме. Вмиг снаряд перелетел на неприятельский берег, ударился в землю и разорвался. Осколками поубивало всех испанцев, но в английских офицеров, которые, к счастью, болтались высоко над землёй на верёвках, ни один не попал. И лишь единственный осколок ударил в виселицу и повалил её. Наши офицеры очутились на земле, не в силах поверить такому удивительному событию. Они тотчас повынимали друг друга из петель и пустились бежать к берегу, где находились лодки. Вскочив в одну из них, они приказали сидевшим там испанцам править к нашему берегу.

Спустя несколько минут, когда я рассказывал генералу Эллиоту о случившемся, вошли чудом спасшиеся офицеры. Последовали поздравления, рассказы об избавлении от верной смерти. Этот достопримечательный день мы отпраздновали с подобающим торжеством.

Наверно, читатель сгорает от любопытства узнать, как ко мне попала этакая драгоценность – праща Давида. Должен сказать, что эта историческая реликвия хранится в нашем роду много веков. Переходя из поколения в поколение, она досталась моему отцу, а от него, незадолго до моего путешествия в Гибралтар, перешла ко мне.

Отец как-то рассказал мне одну очень интересную историю, которую не раз слышали от него друзья. В правдивости этой истории никто из наших знакомых никогда не сомневался.

«Во время моих заграничных поездок, – начинал отец свой рассказ, – я подолгу жил в Англии, и вот однажды пошёл погулять на морской берег. Вдруг неожиданно из воды выскочил морж, или, иначе, морской конь, и бросился на меня. Со мной ничего не было, кроме пращи. Я вложил в неё камешек и, бросив, попал моржу прямо в глаз. Затем – другой, и снова бросил в чудовище. И этот камешек достиг цели: морж ослеп на оба глаза, смирился и стал ручным. Тогда я вскочил на него верхом и поскакал по воде, взнуздав пращой, и мой конь летел как ветер: менее чем за три часа мы пересекли океан, сделав около тридцати морских миль.

В Гельвецлунсе я продал своего коня за семьсот дукатов хозяину гостиницы «Три бокала», который стал показывать чудовище за деньги и скоро разбогател. Рисунок этого моржа можно найти в «Естественной истории» Бюффона.

Как ни удивителен способ, – продолжал отец, – моего путешествия, он ничего не значит по сравнению с теми удивительными открытиями, которые я сделал по пути.

Мой конь не плыл, а невероятно быстро бежал по дну моря. То и дело я встречал миллионы рыб, совершенно не похожих на тех, которых мы привыкли видеть: у одних голова была в середине туловища, у других – на конце хвоста. Некоторые собирались стаями и чудно пели. Другие строили дивной красоты дворцы из воды с колоссальными колоннами. Дворцы эти были совершенно прозрачны и переливались разноцветными огнями внутри.

Далее по дороге попалась мне громадная цепь гор не ниже Альп, на склонах которых вздымались к небесам самые разнообразные деревья. А росли на них вместо плодов огромные морские животные: омары, раки, устрицы. Наиболее крупное из них вряд ли поместилось бы в фуре, в которой возят хлеб, а самое маленькое не поднять и сильному мужчине. Всё, что обыкновенно в этом роде выбрасывается на берег, собирается и продаётся на рынках, – это лишь мельчайшие из морских животных, которых вода срывает с веток подобно тому, как ветер сбивает с плодовых деревьев испорченные или незрелые плоды.

Более всего плодов было на омаровых деревьях, в то время как раковые и устричные поражали своими необыкновенно большими размерами. Под роскошной развесистой листвой устричных деревьев произрастал невысокий кустарник и, точно плющ, обвивался вокруг приютивших его великанов. Вместо листьев кусты покрывали маленькие морские улитки.

Меня так и тянуло сорвать что-нибудь с дерева и увезти с собой, но, к сожалению, все животные были непомерно тяжелы, а главное, не удавалось остановить моего Пегаса. Кроме того, я скакал в это время по долине, находившейся на пятьсот саженей ниже уровня моря, где особенно сильно чувствовался недостаток воздуха.

На пути было немало опасностей. Часто навстречу попадались громадные рыбы. Широко раскрыв пасть, то одна, то другая подходили ко мне близко и, казалось, ждали удобного момента, чтобы проглотить вместе с конём. Мой бедный Россинант был слеп. Только благодаря моей ловкости я не сделался добычей этих голодных морских чудовищ. Скоро мне удалось благополучно выбраться на берег».

Здесь рассказ моего отца кончается. Надо прибавить, что знаменитая праща, так живо напомнившая мне эту историю, за последнее время сильно износилась. Долго она хранилась в нашем роду и не раз выручала из беды. Лично мне пришлось к ней прибегнуть только при обстоятельствах, о которых я упомянул выше, когда мне удалось так удачно бросить бомбу в испанцев и спасти наших офицеров от виселицы. Вот именно в этот-то раз праща, износившаяся раньше, и разорвалась. Один кусок её, подлиннее, был унесён бомбой, а другой, маленький, остался у меня в руках. Его я отвёз домой, чтобы сохранить на вечные времена как редкость с другими важными древностями. Затем я уехал из Гибралтара в Англию, где со мной случился самый замечательный в моей жизни эпизод.

Я заехал в гавань, чтобы отправить кое-что в Гамбург в подарок моим друзьям, а возвращался мимо корабельной верфи. Был полдень. Солнце палило немилосердно. Очень уставший, я хотел отдохнуть в тени, и недолго думая влез в первую попавшуюся пушку, где и заснул крепчайшим сном.

Это было 4 июня, день рождения короля. Пушка стояла заряженной, так как было приказано ровно в час дать залп. Конечно, никому не могло прийти в голову, что в пушку забрался человек. Когда пришло время, дали залп. Я перелетел через Темзу и упал на стог сена во дворе какой-то фермы, так и не проснувшись.

Месяца через три сено подорожало, и в погоне за барышами фермер решил всё распродать. Стали накладывать на возы и тот стог, где я спал.

Поднялся страшный шум, крик, перебранка, и я проснулся. Сам не могу понять, где я, да и только. Тут как-то скатился я со стога и угодил прямо на хозяина, так что сломал ему шею. Бедняга умер на месте.

Сначала это несчастье меня огорчило, но после я узнал, что это был очень дурной человек. Большой барышник, он старался купить всё подешевле, а продать как можно дороже. Обыкновенно он возил на базар и сено, и хлеб, и всё, что можно, – лишь бы спрос был. Другие разорялись, а он наживался. Таким образом, его случайная смерть была справедливой карой судьбы и истинным благодеянием для односельчан.

Когда пришёл в себя, долго не мог понять, как сюда попал и что вокруг делается, и только после длительных и трудных размышлений мне удалось связать свои настоящие мысли с теми, что были у меня, когда я заснул три месяца тому назад. Всё это время друзья не переставали искать меня по всему Лондону и были очень удивлены и обрадованы, когда узнали, что я здоров и невредим.