Стало быть, ты приехал, чтобы вступить в наш орден? – спросил старик.

Гавен удивленно вскинул глаза. Когда накануне вечером жрица Кея отвела его к Бранносу, мальчик решил про себя, что дряхлый бард выжил из ума, да и музыкальный дар давно утратил. Волосы его поседели, руки так тряслись, что перебирать струны арфы он уже не мог; когда Гавен вошел в хижину, Браннос приподнялся с постели только для того, чтобы показать мальчику на ворох овчин – ложись, мол, туда, устраивайся поудобнее! – и снова крепко уснул.

На первый взгляд, бард не очень-то годился на роль наставника в этом незнакомом месте, зато овчины были теплые, блохи в них не водились, а мальчуган очень устал. Не успел Гавен толком обдумать все странные события, что случились с ним за последний месяц, как его уже сморил сон. Но поутру Браннос оказался совсем не полоумным растяпой, каким предстал накануне вечером. Слезящиеся серые глаза смотрели на удивление вдумчиво: Гавен чувствовал, что краснеет под этим пытливым взглядом.

–

– Сам не знаю, – опасливо отозвался он. – Моя приемная матушка пока еще не сказала мне, что я буду тут делать. Она спросила, хочу ли я стать бардом, но я покамест выучил только самые простенькие песенки – те, что пели дети, воспитанники Лесной обители. Петь мне нравится, но ведь для барда этого мало…

Здесь мальчуган немного слукавил. Гавен просто обожал петь, но архидруид Арданос, величайший из бардов своего времени, на дух мальчика не переносил и не разрешал ему даже пытаться. Теперь, когда Гавен узнал, что Арданос приходился ему родным прадедом и хотел убить Эйлан, обнаружив, что она ждет ребенка, он понял причину его неприязни, но все еще побаивался выказывать свой интерес к музыке открыто.

– Если бы таково было мое призвание, ведь я бы в неведении не остался, правда? – осторожно подбирая слова, спросил мальчик.

Старик сплюнул в огонь.

– А чем бы тебе хотелось заниматься?

– В Лесной обители я помогал с козами, иногда работал в саду. А в свободное время играл в мяч с другими детьми.

– То есть учиться ты не любишь – тебе бы на вольной воле бегать, так? – Бард снова так и впился в него испытующим взглядом.

– Мне нравится что-то делать своими руками, – медленно проговорил Гавен, – но и учиться мне тоже нравится – если, конечно, это что-то интересное. Друиды, помнится, рассказывали сказания о героях, а я все слушал и не мог наслушаться… – Мальчик задумался про себя, а каким таким преданиям учат своих детей римляне, но на всякий случай решил не спрашивать.

– Если тебе нравятся истории, мы с тобой поладим, – улыбнулся Браннос. – Хочешь остаться у меня?

Гавен отвел взгляд.

– Мне кажется, в моей родне были барды. Возможно, именно поэтому госпожа Кейлин и определила меня к тебе. Но захочешь ли ты держать меня при себе, если таланта к музыке у меня все-таки нет?

– Увы, мне нужны твои крепкие руки и ноги, а вовсе не музыка. – Старик вздохнул – и снова сдвинул кустистые брови. – Тебе «кажется», что в твоей семье были барды? То есть ты доподлинно не знаешь? Кто твои родители?

Мальчуган настороженно глядел на него. Кейлин не говорила, что он должен хранить свое происхождение в секрете, однако знание это было Гавену настолько в новинку, что казалось каким-то ненастоящим. Но может статься, Браннос живет на свете так долго, что уже разучился удивляться?

– Ты не поверишь, но до недавнего времени я даже имен своих родителей не знал! Они мертвы, и, наверное, им уже не повредит, даже если люди про меня и узнают… – Слова мальчика, неожиданно для него самого, зазвенели обидой. – Говорят, моей матерью была Верховная жрица Вернеметона, госпожа Эйлан. – Он вспомнил ее нежный голос, смутное благоухание, исходящее от ее покрывал, и часто-часто заморгал, пытаясь сдержать слезы. – А мой отец был римлянином, так что, сам видишь, мне и родиться-то не следовало.

Престарелый друид петь уже не мог, но вот на слух не жаловался. Он безошибочно распознал горькую ноту в мальчишеском голосе – и вздохнул.

– В этом доме не важно, кем были твои родители. Сам Куномаглос – который главенствует здесь над жрецами-друидами, так же, как госпожа Кейлин главенствует над жрицами – родился в семье горшечников под Лондинием. На земле никому из нас не дано знать, кроме как понаслышке, кем была его мать и кем был отец. А перед лицом богов имеет значение только то, чего ты сумел достичь сам.

«Это не совсем так, – подумал про себя Гавен. – Кейлин сказала, что была рядом, когда я появился на свет, так что уж она-то знает, кто моя мать. Но, наверное, это и есть «узнать понаслышке», ведь я вынужден поверить ей на слово. А могу ли я ей доверять? – внезапно спросил себя мальчик. – Или этому старику, или кому угодно из здешних?» Как ни странно, перед мысленным взором Гавена вдруг возник лик королевы Фаэри. Вот ей доверять можно, подумал он, сам себе удивляясь: он ведь даже не поручился бы, что она существует на самом деле.

– Среди друидов нашего ордена происхождение значения не имеет, – говорил старик. – Все люди приходят в мир одинаково – орущими голыми младенцами, и не важно, сын ты архидруида или бездомного бродяги – все начинают жизнь с чистого листа – и я, и ты, сын нищего, или короля, или сотни королей – все ровно так жизнь и начинают, да и заканчивают одинаково – завернутыми в саван.

Гавен уставился на него во все глаза. Владычица народа фэйри тоже так сказала – «Сын Ста Королей». Мальчика бросало то в жар, то в холод. Она обещала прийти за ним. Наверное, тогда она и объяснит ему, что значит этот титул. Сердце его неистово забилось; Гавен сам не знал, что это – волнующее предвкушение или страх.

Луна, поприветствовавшая возвращение Верховной жрицы на Авалон, шла на убыль; Кейлин вернулась к заведенному порядку, как будто никуда и не уезжала. Поутру, когда друиды поднимались на Тор восславить рассвет, жрицы совершали свои моления у горящего очага. Вечерами, когда на далеком море начинался прилив и вода на болотах поднималась, жрицы, глядя на запад, воздавали почести закатному солнцу. Ночами Тор принадлежал жрицам: в честь полнолуния, и новолуния, и молодой луны у жриц были свои обряды и таинства.

Это просто поразительно, как быстро зарождаются традиции, думала про себя Кейлин, спеша следом за Эйлунед в амбар. Община жриц на священном острове еще и года не просуществовала, а Эйлунед уже воспринимает распорядок и правила, предложенные Кейлин, как нерушимый закон и вековой обычай.

– Помнишь, когда Водомерка пришел сюда впервые, он принес нам мешок ячменя! А на сей раз, когда он явился за лекарством, он вообще ничего не принес. – Эйлунед первой спускалась по тропке к амбару – и не умолкала ни на минуту. – Владычица, ты должна понять: так дальше продолжаться не может. У нас здесь обученных жриц и без того мало, они не успевают лечить даже тех, кто готов хоть что-то дать взамен; а если ты еще и всех сиротинушек подбирать будешь, вообще не представляю, как нам растянуть наши скудные запасы, чтобы не помереть с голоду зимой!

На мгновение Кейлин потеряла дар речи. Ускорив шаг, она нагнала свою спутницу.

– Этот мальчик не просто сирота – он сын Эйлан!

– Так пусть Бендейгид его и забирает! В конце концов, он ей отец.

Кейлин покачала головой, вспоминая их последний разговор. Бендейгид безумен. И лучше ему вообще не знать, что Гавен остался в живых.

Эйлунед отодвинула засов на двери амбара. Дверь распахнулась – какая-то мелкая серая живность метнулась им под ноги и юркнула в кусты.

Эйлунед взвизгнула и прянула назад, прямо в объятия Кейлин.

– Да будь ты проклята, мерзкая тварь… Будь ты проклята!..

– Замолчи! – прикрикнула Кейлин, встряхнув ее хорошенько за плечи. – Не тебе проклинать живое существо, которое так же вправе добывать себе пропитание, как и мы. Не тебе отказывать в помощи тем, кто о ней просит, тем более Водомерке, который возит нас по озеру туда и сюда, а вместо платы довольствуется разве что благословением!

Эйлунед обернулась, щеки ее зловеще побагровели.

– Я всего лишь выполняю ту работу, которую ты же мне и поручила, – воскликнула она. – И вот благодарность!

Кейлин выпустила товарку и тяжко вздохнула.

– Я не хотела тебя обидеть; я не говорю, что ты делаешь что-то не так. Мы здесь обосновались не так давно и все еще приноравливаемся к нашей новой жизни: пытаемся разобраться, что нам делать и в чем наша нужда. Но я твердо знаю одно: если для того, чтобы выжить, мы должны стать жестокими и жадными стяжателями, подобно римлянам, так значит, нам здесь и не место! Мы здесь для того, чтобы служить Госпоже. Давай доверимся Ей – и Она нас поддержит!

Эйлунед покачала головой; но румянец гнева на лице ее постепенно угас.

– По-твоему, Госпожа задумала нас голодом уморить? Глянь-ка сюда, – она приподняла каменную плиту над овощной ямой и указала вниз, – яма наполовину пуста, а до середины зимы еще месяц!

«Яма наполовину полна», – возразила про себя Кейлин. Но ведь для того она и поставила Эйлунед заведовать кладовыми – чтобы самой о хозяйственных нуждах не задумываться.

– У нас есть еще две ямы, и они-то пока еще полны доверху, – невозмутимо напомнила Верховная жрица, – но спасибо тебе за то, что обратила мое внимание на эту.

– В закромах Вернеметона зерна было запасено на несколько зим, а теперь ртов там меньше, – промолвила Эйлунед. – Может, тамошние жрицы поделились бы с нами?

Кейлин зажмурилась: она ясно, как наяву, снова видела перед собою кучу пепла на Девичьем холме. Да, верно, Эйлан и многих других кормить уже не придется, ни в эту зиму, ни когда бы то ни было. Жрица напомнила себе, что это был чисто практический совет: конечно же, Эйлунед не хотела причинить ей боль.

– Я спрошу. – Кейлин изо всех сил старалась, чтобы голос ее звучал спокойно и ровно. – Но если, как поговаривают, женская община в Лесной обители будет распущена, в грядущем году мы уже не сможем полагаться на ее поддержку и помощь. В любом случае, возможно, будет лучше, если в Деве о нас позабудут. Арданос замешался в дела римлян и едва не погубил нас всех. Полагаю, нам стоит затаиться, а если так, то надо придумать, как самим добыть пропитание.

– Это уж тебе решать, Владычица. Я только заведую запасами, которые у нас есть, – промолвила Эйлунед. Она задвинула каменную плиту обратно. «Нет, решать Госпоже, – подумала Кейлин, пока они подсчитывали мешки и бочки. – Мы здесь ради Нее, и не след нам о том забывать».

Да, она сама и многие другие жрицы постарше никогда не знали иного дома, кроме обители. Но женщин, обладающих столь ценными знаниями и умениями, приняли бы с распростертыми объятиями в доме любого бриттского вождя. О том, чтобы покинуть общину, тяжко и думать, но, во всяком случае, от голода никто не умрет. Все они сошлись служить Богине, потому что Богиня их призвала, и если Богине нужны жрицы, подумала Кейлин, улыбаясь краем губ, пусть Она и изыщет способ накормить их.

…И одна я не справляюсь! – возмущалась Эйлунед. Вздрогнув, Кейлин осознала, что пропустила мимо ушей все ее жалобы, словно невнятный шум где-то на заднем плане. Она вопросительно изогнула брови.

– Не могу ж я отслеживать каждое зернышко ячменя и каждую репку! Пусть девчонки отрабатывают свое содержание – пусть мне помогают!

Кейлин нахмурилась: в голову ей внезапно пришла идея. «А вот и ответ – воистину дар Госпожи!» – подумала она. Девушки, которые обучаются у жриц, проходят хорошую школу: таким в любом доме и в любом хозяйстве только порадуются. А почему бы не принимать в обучение дочерей влиятельных фамилий? – пусть воспитываются в обители, пока им не придет пора выйти замуж! Римлянам дела нет до того, чем занимаются их женщины – ну так им и нет нужды знать.

– Будут тебе помощницы, – пообещала она Эйлунед. – Ты станешь обучать их, как вести хозяйство, Кея обучит их музыке, а я обучу древним преданиям нашего народа и мудрости друидов. А какие истории станут они рассказывать своим детям, как ты думаешь? Какие песни станут петь своим новорожденным малышам?

– Наверное, наши, но…

– Конечно, наши, – подтвердила Кейлин, – а римские папаши, которые видят своих детей раз в день за обедом, ничего ровным счетом не заподозрят. Все, что говорит женщина, римляне считают полной чепухой. Но весь этот остров можно отвоевать у них через детей тех женщин, что обучались на Авалоне!

Эйлунед пожала плечами и улыбнулась, не вполне понимая замысел Верховной жрицы. Женщины вновь принялись рачительно подсчитывать и оценивать припасы, а Кейлин между тем напряженно раздумывала про себя. В общине уже есть одна послушница, маленькая Алия, которая обетов жрицы принимать не собирается. Когда она вернется домой, она обо всем расскажет женщинам, а друиды известят мужчин знатных семей, в которых по сей день чтят древние обычаи.

Ни римлянам с их армиями, ни христианам с их разглагольствованиями о вечных муках никогда не перебороть тех самых первых слов, что слышит дитя на руках у матери. Пусть мужчины телом принадлежат Риму, но на их души станет влиять Авалон, священный остров, надежно укрытый среди болот, – с нарастающим волнением предвкушала Кейлин.

Гавен проснулся спозаранку и полежал немного с открытыми глазами: в голове теснились мысли и заснуть уже не удавалось, хотя краешек неба, что просматривался сквозь трещину в стене хижины-мазанки, только-только озарился светом дня. Браннос все еще тихонько похрапывал на соседней постели, но под его окном слышалось покашливание и шуршание одежд. Мальчуган выглянул наружу. Небеса над головой были еще темны, но на востоке разливался бледно-розоватый румянец – там, где вот-вот запылает заря.

Сын Эйлан жил на Авалоне уже с неделю и понемногу начинал усваивать тамошние обычаи. Перед домом друидов собирались мужчины – послушники в сером, старшие жрецы в белом – готовясь встречать рассвет. Все молчали: Гавен знал, что друиды не проронят ни слова до тех пор, пока солнечный диск не засияет над холмами светло и ярко. День будет ясным; уж настолько-то мальчуган в погоде разбирался – недаром же он прожил всю свою жизнь в друидическом святилище.

Гавен поднялся с постели; не побеспокоив престарелого жреца, потихоньку оделся – спасибо, его не определили в Дом дев, где с ним нянчились бы как с девчонкой! – и выскользнул из хижины. Вокруг царила предрассветная полумгла; во влажном воздухе разливалась благоуханная свежесть раннего утра. Мальчуган вздохнул полной грудью.

Словно повинуясь некоему немому сигналу, рассветная процессия двинулась по направлению к тропе. Гавен подождал в густой тени под свесом соломенной крыши, пока друиды не прошли мимо, а затем неслышно спустился к озеру. Женщина-фэйри велела ждать там. И с тех самых пор, как Гавена привезли на Авалон, он каждый день приходил на берег. Ему не то чтобы верилось, что королева Фаэри и впрямь за ним придет, но он полюбил смотреть, как над болотами медленно разгорается сияние дня.

По небу уже разливался первый розовый отблеск зари. Светало; в утренних лучах солнца четко вырисовывалось скопление построек у подножия Тора. Взгляд различал длинный высокий конек крыши над залом собраний – прямоугольным на римский манер. Позади него тускло поблескивали соломенные крыши круглых хижин: в тех, что попросторнее, жили жрицы, в тех, что поменьше – послушницы. Чуть в стороне стоял домик Верховной жрицы, а еще дальше – кухни, и ткацкие мастерские, и сарай для коз. С другой стороны холма виднелись куда более обветшавшие крыши строений, принадлежавших друидам. Еще ниже по склону, как хорошо знал Гавен, бил священный источник; а на выгонах и пастбищах стояли принадлежавшие христианам круглые каменные домишки – ни дать ни взять пчелиные ульи! Эти домики скучились вокруг тернового куста, который вырос из посоха отца Иосифа.

Но так далеко Гавен еще не забредал. Жрицы, посовещавшись немного о том, какую работу можно поручить мальчику, приставили его помогать пасти коз, которых держали ради молока. А вот поехал бы он к своему деду-римлянину, так уж верно, не стал бы козопасом! – думал про себя Гавен. Ну да козы – не такая уж плохая компания. Мальчуган окинул взглядом светлеющее небо: скоро проснутся жрицы, все сядут завтракать, придет к общему столу и он – подкрепиться хлебом и элем. А тут и козы громким блеянием напомнят, что им давно пора в луга. Единственная его возможность побыть наедине с собой – это сейчас.

В голове мальчика снова зазвучали слова королевы Фаэри: «Сын Ста Королей». Что она имела в виду? Почему он? Эти мысли не давали покоя. С тех пор, как к нему обратились с таким странным приветствием, минуло уже много дней. Когда же она придет за ним?

Гавен долго сидел на берегу, глядя на серую гладь воды: на его глазах она превращалась в расплавленное серебро, отражая бледное осеннее небо. Подмораживало, но мальчуган к холоду был привычен, да к тому же Браннос дал ему теплую овчину – укутаться на манер плаща. Вокруг царила тишина – но не безмолвие: мальчуган и сам попритих, прислушиваясь к шепоту ветра в кронах деревьев и к легким вздохам волн, целующих берег.

Он закрыл глаза, затаил дыхание: в этот миг все негромкие звуки повсюду вокруг него становились музыкой. Мальчик не столько услышал, сколько почувствовал, как обретает бытие песня – он не знал, доносится ли она извне или это поет его дух, но мелодия звучала все нежнее. Не открывая глаз, он достал из кармана ивовую свирель, подарок Бранноса, и заиграл.

Раздались первые ноты, такие визгливые и резкие, что мальчик едва не швырнул свирель в воду; но вот нота зазвучала чище. Гавен набрал в грудь побольше воздуха, сосредоточился – и попытался еще раз. Снова послышалась звонкая, напевная трель. Мальчуган осторожно переставил пальцы и принялся медленно выстраивать мелодию. Он расслабился, задышал ровнее и глубже – и с головой погрузился в нарождающуюся гармонию.

Растворившись в музыке, Гавен не сразу заметил появление Госпожи. В мерцающей дымке над озером обозначилась тень – и постепенно обрела четкие очертания: словно по волшебству, тень скользила по поверхности, пока наконец не приблизилась настолько, чтобы мальчик смог разглядеть низкий нос челна, на котором стояла женщина-фэйри, и тонкий прямой шест в ее руке.

Челн был похож на ту лодку, на которой Водомерка перевез Кейлин с мальчиком на остров, но только ýже; Госпожа направляла челн, отталкиваясь шестом – размашистыми, уверенными движениями. Гавен не сводил с нее глаз. При первой встрече мальчуган слишком смутился, чтобы рассмотреть женщину-фэйри как следует. Ее изящные мускулистые руки были обнажены, несмотря на холод; темные волосы собраны в узел надо лбом, высоким и гладким, перечеркнутым темными прямыми линиями бровей. Темные глаза сверкают как два драгоценных камня. А при ней – совсем юная девочка: крепко сбитая, на румяных – кровь с молоком! – щечках, нежных, как густые сливки, играют ямочки, а пышные блестящие волосы – медно-золотого оттенка, как некогда у Владычицы Эйлан – у его матери. Волосы девочки были заплетены в одну длинную косу, под стать жрицам. Девочка улыбнулась ему быстрой улыбкой, румяные щечки трогательно сморщились.

– Это моя дочь Шианна, – промолвила Владычица, глядя на него яркими и зоркими, как у птицы, глазами. – А тебя каким именем нарекли, господин?

– Моя мать звала меня Гавен, – отозвался он. – Но почему ты…

– Ты умеешь управляться с шестом, Гавен? – перебила мальчика Владычица, не дав задать вопрос.

– Не умею, госпожа. Меня не учили ничему, что связано с водой. Но прежде чем мы отправимся в путь…

– Вот и хорошо. Тебе не придется переучиваться; а уж этому умению я тебя наставить смогу. – И снова ее слова помешали Гавену договорить. – Но пока что тебе достаточно просто сесть в лодку, по возможности ее не опрокинув. Перешагивай осторожнее. Для купанья сейчас холодновато. – Она протянула мальчугану миниатюрную, твердую как камень ладонь и поддержала его. Челн накренился; Гавен неуклюже сел, схватившись за борта; по правде сказать, растерялся он не только потому, что лодка раскачивалась: мальчика удивляло и тревожило, что он с такой готовностью отзывается на повеление королевы.

Шианна захихикала, и темные глаза Владычицы с неодобрением обратились на нее.

– Если бы тебя никто никогда не учил, ты бы тоже ничего не умела. Пристало ли насмехаться над неведением?

«Вот и развеяла бы мое неведение», – подумал Гавен про себя. Но повторять свой вопрос не стал и пытаться. Может, Владычица выслушает его позже, когда они доплывут до места. Но куда же она его везет?

– Да мне просто представилось, каково это – искупаться в такой денек… – запротестовала Шианна. Она изо всех сил старалась казаться серьезной, но не сдержалась и захихикала снова. Владычица снисходительно улыбнулась, оттолкнулась шестом, и челн плавно заскользил по глади озера.

Гавен оглянулся на девочку. Может, конечно, она над ним и потешается, но глаза ее так мило при этом сощуриваются – да пусть себе дразнится на здоровье! Посреди всего этого бескрайнего пространства серебряных вод и бледного неба она казалась ярким язычком пламени: хоть руки грей о ее рыжие волосы! Гавен робко улыбнулся. В ответ Шианна одарила его такой лучезарной улыбкой, что растопился ледяной панцирь, в который мальчуган пытался заковать свои чувства. Лишь гораздо позже он осознал, что в этот самый миг она навсегда вошла в его сердце.

Но тогда он просто почувствовал, что согрелся, и ослабил кожаный ремешок, стягивающий плед из овчины. Челн тихо скользил по воде, солнце поднималось все выше. Гавен смирно сидел на месте, наблюдая за Шианной из-под ресниц. Владычица, похоже, в словах не нуждалась; девочка следовала ее примеру. Гавен, не смея нарушить молчание, прислушивался к негромкому плеску воды да к случайным крикам птиц.

Озеро было спокойно, вот разве что налетевший ветерок поднимал легкую зыбь – и подрагивала рябь в тех местах, где, как объяснила Владычица, на дне таились коряги или наносы песка. Осень выдалась дождливая, вода стояла высоко; Гавен глядел, как колыхаются над водой метелки полевицы, и воображал себе затопленные луга. Над поверхностью выступали кочки и пригорки, тут и там между ними топорщились заросли тростника. Полдень уже миновал, когда Владычица наконец-то причалила лодку к галечному берегу одного из островков, который – по крайней мере, в глазах Гавена – ничем не отличался от всех прочих. Она вышла на твердую землю и знаком поманила детей за собой.

– Ты умеешь разводить костер? – спросила она мальчика.

– Прошу прощения, госпожа, этому меня тоже не учили. – Гавен покраснел до корней волос. – Я знаю, как поддерживать пламя, но это все. Друиды почитают огонь священным. Ему дозволяли погаснуть только по особым случаям, и тогда его снова зажигали сами жрецы.

– Как это похоже на мужчин – сделать таинство из того, что умеет любая хозяйка на хуторе, – презрительно фыркнула Шианна. Но Владычица покачала головой.

– Огонь – это воистину великое таинство. И, как и любая сила, может представлять опасность, а может быть слугой или богом. Важно то, как мы его используем.

– И какой же огонь мы разведем здесь? – невозмутимо полюбопытствовал Гавен.

– Да просто дорожный костерок – сготовить нам обед. Шианна, покажи ему, где берется растопка.

Шианна протянула Гавену руку; ее маленькие теплые пальчики легли на его запястье.

– Пошли, надо набрать сухих листьев и хвороста: все, что легко вспыхивает и быстро горит; мелкие прутики, кору – вот, смотри. – Она выпустила руку мальчика и подобрала несколько веточек. Вместе они принялись собирать сушняк и складывать листья и ветки небольшой кучкой в неглубокую обугленную яму во влажной земле. Рядом лежала аккуратная груда сучьев покрупнее. Видимо, Шианна с матерью были в этом месте не в первый раз.

Когда Владычица сочла, что растопки достаточно, она достала из кожаного мешочка, висящего на поясе, кремень и кресало, и показала Гавену, как с их помощью разжечь огонь. Вверх взметнулись алые язычки. Мальчуган подивился про себя, что его заставляют выполнять работу прислуги – после того, как назвали королем. Но, глядя в пламя, он вспомнил, что королева Фаэри только что рассказывала – и на краткий миг все понял. Даже костер для приготовления пищи – сакрален; и, наверное, в нынешние времена, когда во внешнем мире правят римляне, даже священный король может быть призван к служению – пусть даже в мелочах и тайными способами.

Очень скоро над ямой уже весело плясало пламя. Владычица подбрасывала в костер все более крупные ветки, а когда он разгорелся, пошарила в лодке и достала из мешка обмякшую безголовую тушку зайца. Небольшим кремневым ножом она освежевала и выпотрошила тушку и нанизала ее на зеленые ветки, уложенные поверх костровой ямы. Часть сучьев уже прогорели; над углями поднимался ровный жар. Спустя несколько мгновений в огонь закапал жир и мясной сок. От аппетитного запаха у Гавена предвкушающе заурчало в животе; мальчик остро осознал, что пропустил завтрак.

Мясо поджарилось, Владычица разрезала тушку кремневым ножом и оделила обоих детей, себе, однако, не взяв ни куска. Гавен уплетал за обе щеки. Когда с трапезой было покончено, королева показала, где закопать кости и шкурку.

– Госпожа, – промолвил Гавен, вытирая руки о тунику, – спасибо за угощение. Но я все еще знать не знаю, чего ты от меня хочешь. Не ответишь ли мне теперь, когда мы поели?

Некоторое время Владычица пристально его разглядывала.

– Тебе кажется, будто ты знаешь, кто ты, но на самом деле нет. Я же сказала тебе, я – проводник. Я помогу тебе понять, к чему предназначает тебя судьба. – Она направилась к челну и жестом поманила за собою детей.

«А как же сто королей?» – хотелось спросить мальчику. Но он не посмел.

На сей раз женщина-фэйри вывела челн на открытую воду, туда, где впадающая в болото река промыла в нем широкую протоку; Владычица низко наклонялась, чтобы достать шестом до дна. Остров, к которому она направлялась, был довольно большим; от возвышения, что просматривалось чуть западнее, его отделял лишь узкий пролив.

– Постарайтесь не шуметь, – наказала королева Фаэри, когда все вышли на берег, и повела детей сквозь рощу.

Даже в начале зимы, когда листья уже опадали, пробираться между стволами и под низко нависающими ветками было задачей не из простых; под ногой неосторожного путника хрустко шуршали сухие листья. Поначалу Гавен так старался ступать потише, что даже не задавался вопросом, а куда они идут. Женщина-фэйри двигалась совершенно бесшумно; Шианна – почти так же неслышно, как ее мать. Глядя на них, мальчуган ощущал себя неуклюжей коровой.

Владычица подняла руку, подавая знак остановиться. Гавен облегченно выдохнул. Женщина-фэйри медленно отвела в сторону ветку орешника. Взгляду открылась полянка, на которой благородные олени пощипывали жухлую траву.

– Присмотрись к оленям, Гавен: тебе должно изучить их повадки, – тихо велела она. – Летом ты их здесь не встретишь. В полуденный зной они прячутся и кормиться выходят только в сумерках. Но сейчас они знают – надо нагулять побольше жиру в преддверии зимы. Для охотника очень важно понимать зверей, которых он выслеживает.

– Выходит, мне предстоит стать охотником, госпожа? – спросил Гавен полушепотом, набравшись храбрости.

Владычица ответила не сразу.

– Что ты станешь делать, это не важно, – так же тихо промолвила она. – Другое дело – кто ты и что ты. Вот этому тебе и предстоит научиться.

Шианна завладела его рукой и потянула вниз, заставляя улечься в ложбинку среди травы.

– Будем наблюдать за оленями вот с этого места, – прошептала она. – Отсюда мы все увидим.

Гавен устроился бок о бок с Шианной. Тесно прижавшись к ней, он вдруг остро осознал, что Шианна – девочка, и не старше его. Прежде он девочек почти не видел, и уж конечно, ни к одной из них не прикасался; в Эйлан и Кейлин, которых мальчуган знал всю жизнь, он видел не столько женщин, сколько жриц. Внезапно в памяти воскресло все то, что он всю жизнь слышал, не понимая. Это новое знание накрыло его с головой: щеки запылали жарким румянцем. Чтобы себя не выдать, он спрятал лицо в прохладную траву. Он ощущал влажный потный аромат Шианниных волос и резкий запах ее грубо выделанной кожаной юбки.

Спустя какое-то время Шианна ткнула его в бок и зашептала:

– Смотри!

Появилась лань – она изящно ступала по траве, высоко поднимая точеные ноги и легко балансируя на миниатюрных копытцах – как они выдерживают ее вес, оставалось только гадать. За нею, приотстав на несколько шагов, семенил подросший олененок, детские пятнышки уже почти исчезли – к зиме он перелинял и постепенно обрастал длинной лохматой шерстью. Малыш шел за матерью, но в сравнении с ее уверенной грацией его движения казались то неуклюжими, а то невыразимо трогательными. «Он прямо как я», – усмехнулся про себя Гавен.

На глазах у мальчика лань с олененком медленно прошли через всю поляну, время от времени останавливаясь, чтобы принюхаться. Затем, верно испугавшись какого-то звука, которого Гавен даже не услышал, лань вскинула голову и прянула прочь. Олененок, оставшись один, сперва словно прирос к месту, мгновение-другое постоял неподвижно – и резко метнулся следом за ней.

Гавен выдохнул – только теперь осознав, что вот уже какое-то время наблюдал за происходящим на поляне, затаив дух.

«Эйлан, моя мать, была совсем как эта лань, – думал он, не в первый раз пытаясь справиться с этой мыслью. – Она была так занята ролью Верховной жрицы, что на самом деле даже и не сознавала, что я тут, рядом, и уж тем более не задумывалась, кто я и что я».

Сейчас он уже почти свыкся с этой болью. Под боком у него устроилась Шианна, и это знание казалось куда более настоящим, чем любое воспоминание. Гавен крепче сжал в пальцах ее маленькую повлажневшую ладошку. Он зашевелился, устраиваясь поудобнее, но тут девочка указала на опушку леса. Гавен замер не дыша: из-под деревьев появилась тень. Шианна невольно охнула: через поляну неспешно прошествовал великолепный олень, увенчанный короной ветвистых рогов. Он шел, гордо вскинув голову – живое воплощение благородного величия.

Вот он повернул голову и на миг замешкался – как если бы мог рассмотреть Гавена сквозь листву.

Рядом громко зашептала Шианна:

– Король-Олень! Он, верно, вышел поприветствовать тебя! Мне он порою за целый месяц так ни разу и не покажется!

Словно повинуясь чьей-то чужой воле, Гавен поднялся на ноги. На одно бесконечно-долгое мгновение мальчик встретился взглядом с оленем – глаза в глаза. Но вот рогач дернул ухом и изготовился к прыжку. Гавен закусил губу, уверенный, что это он вспугнул зверя, но в следующий миг черная оперенная стрела пронеслась в воздухе и воткнулась в землю в том самом месте, где только что стоял олень. За ней – еще одна. Но к тому времени все стадо уже скрылось за деревьями: поляна опустела, только ветки на опушке еще подрагивали.

Гавен обернулся в ту сторону, откуда вылетели стрелы. Из-за деревьев вышли двое, затеняя глаза рукой от послеполуденного солнца.

– Стойте! – Губы Владычицы задвигались, но голос раздавался словно бы со всех сторон одновременно. Охотники остановились как вкопанные и испуганно заозирались. – Эта дичь не для вас!

– Кто смеет запрещать нам… – начал было тот, что повыше. А вот его спутник осенил себя знаком, ограждающим от зла, и шепотом одернул приятеля.

– Запрещает сам лес – и Богиня, дарующая жизнь всему сущему. Других оленей стреляйте, если угодно – в эту пору года охота дозволена! – но не этого. Вы дерзнули угрожать Королю-Оленю. Ступайте поищите другой след.

Оба охотника задрожали от страха. Не осмелившись даже подобрать стрелы, они развернулись, нырнули обратно в подлесок и кинулись прочь, с треском продираясь сквозь кусты.

Госпожа выступила из тени раскидистого дуба и поманила детей рукой.

– Нам пора возвращаться, – проговорила она. – День уже на исходе. Я рада, что мы увидели Короля-Оленя. Его-то я и хотела тебе показать, Гавен – за этим я тебя сюда и привезла.

Гавен хотел уже было заговорить, но передумал. От внимания королевы Фаэри это не укрылось:

– Что такое? Не бойся говорить со мною начистоту. Вероятно, я не всегда смогу выполнить то, что ты просишь, или открыть тебе все, что ты желаешь знать; но ты спрашивай, не робея; если мне придется отказать тебе в просьбе, то я всегда объясню почему.

– Ты помешала этим людям подстрелить рогача. Почему? И почему они тебя послушались?

– Эти люди – жители здешних мест, попробовали бы они меня не послушаться! А что до оленя – никакой охотник, принадлежащий к одному из старших народов, не причинит ему вреда намеренно. Короля-Оленя вправе убить только король.

– Но у нас нет короля, – прошептал мальчик, чувствуя, что он приближается к разгадке, и страшась узнать правду.

– Сейчас – нет, – согласилась женщина-фэйри. – Пойдем. – И она зашагала обратно к лодке.

Гавен тяжело вздохнул.

– Мне не хочется возвращаться. Для обитателей Тора я – просто-напросто лишняя обуза.

К немалому удивлению мальчика, Госпожа не стала уверять его в том, что у воспитателей его намерения самые благие. Он-то привык к тому, что взрослые всегда заодно.

А Госпожа словно бы замялась. И наконец медленно проговорила:

– Мне тоже не хочется, чтобы ты возвращался на Тор: мне не по душе, когда ты несчастен. Но рано или поздно каждый взрослый человек вынужден делать то, к чему у него нет ни желания, ни таланта. Я сочла бы за честь взять на воспитание отрока столь славного рода и всегда мечтала о сыне, который рос бы вместе с моей дочерью, однако тебе должно оставаться в святилище столько, сколько нужно, чтобы выучиться на друида. Те же познания необходимы и моей дочери тоже.

Гавен ненадолго призадумался.

– Но я не хочу быть друидом, – заявил он.

– Я не сказала, что ты станешь друидом. Я сказала только, что тебе необходимо обучиться всему, что знают друиды, дабы исполнить свое предназначение.

– Так в чем же состоит мое предназначение? – выпалил мальчик.

– Я не могу тебе этого сказать.

– Не можешь – или не хочешь? – закричал он.

Шианна побледнела как полотно, и от Гавена это не укрылось. Ему совсем не хотелось на глазах у девочки ссориться с ее матерью, но он должен был узнать правду.

Женщина-фэйри долго смотрела на него, не говоря ни слова.

– Когда ты видишь недобрые, подсвеченные алым тучи, ты ведь знаешь, что идет гроза, так? Но ты не можешь сказать доподлинно, где именно прольется дождь и насколько сильный. Вот так же и с погодой нашего духовного мира. Я знаю ее приливы и отливы, знаю ее циклы. Я читаю знаки и распознаю скрытые силы. Я вижу в тебе силу, дитя; вижу, как от тебя расходится магическая зыбь – так вихрится вода над затопленной корягой. И хотя сейчас это тебя не утешит, я знаю, что ты здесь не просто так, а с какой-то целью. Но что это за цель, я не знаю, а если бы знала, то не имела бы права ее назвать; ведь зачастую люди, стараясь исполнить пророчество или, наоборот, помешать его исполнению, совершают ровно то, чего делать ни в коем случае не следует.

Гавена это все не особо обнадежило. Но, дослушав королеву Фаэри до конца, мальчуган спросил:

– Госпожа, а увижу ли я тебя снова?

– Всенепременно увидишь. Ведь моей родной дочери предстоит жить среди послушниц Авалона, так? Когда я приду повидаться с ней, я навещу и тебя. Ты ведь приглядишь за ней в общине друидов так же, как она приглядывала за тобой в лесу?

Гавен изумленно воззрился на нее: на его взгляд, Шианна никак не походила на служительниц Богини. В глазах мальчика образцовым примером жрицы была Эйлан, ну, или хотя бы Кейлин.

Выходит, Шианна станет жрицей? Неужели у нее тоже есть предназначение?