Солнце садилось, недвижные воды долины Авалон подернулись золотом. Тут и там над водной гладью топорщились зеленые и бурые метелки, едва различимые в мерцающей дымке, что в конце осени заволакивала болота даже в ясную погоду. Остроконечный тор, увенчанный стоячими камнями, возвышался посреди долины над взгорьями поменьше.

Кейлин неотрывно глядела на воду, чувствуя, как умиротворенное безмолвие снимает усталость. Пять дней провела она в дороге – а казалось, что дольше. Воистину, это было путешествие длиною в жизнь – от золы и пепла погребального костра в Вернеметоне к сердцу Летней страны. Синий плащ – знак отличия старшей жрицы – облегал ее фигуру недвижными складками

«Путешествие длиною в жизнь… – думала про себя Кейлин. – И Обители жриц я уж больше не покину». Шесть месяцев назад она приехала сюда с несколькими женщинами из Лесной обители и основала здесь, здесь, на острове, общину жриц. Шесть недель назад она вернулась назад одна – да только слишком поздно: спасти Лесную обитель от гибели она не успела. Но спасла хотя бы мальчика.

– Так это и есть остров Авалон?

Голос Гавена вернул ее в настоящее. Мальчишка прижмурился – лучи били ему прямо в глаза. Кейлин улыбнулась.

– Он самый, – отозвалась она, – сейчас я призову ладью, которая перевезет нас туда.

– Подожди немножко, пожалуйста. – Мальчуган повернулся к ней.

Гавен заметно подрос. Для своих десяти лет он был высок, и однако ж по-прежнему выглядел так, как будто его собрали по кусочкам как попало, в беспорядке – руки и ноги длиннющие, а все остальное тело за ними словно бы не поспевает. Закатные лучи подсвечивали выгоревшие под летним солнцем пряди его каштановых волос.

– Ты обещала, что ответишь на мои вопросы еще до того, как я окажусь на Торе. Что мне говорить, когда меня спросят, зачем я здесь? Я даже в собственном имени и то не уверен!

Гавен поднял на нее огромные серые глаза – в точности как у матери. У Кейлин сжалось сердце. Мальчик прав, подумала она. Она ведь и в самом деле обещала поговорить с ним, да только в пути она все больше молчала – так измучили ее напряжение и горе последних дней.

– Тебя зовут Гавен, – мягко проговорила она. – Этим именем твой отец назвался твоей матери в первую их встречу, вот почему она и тебя так нарекла.

– Но мой отец был римлянином! – Голос мальчугана сорвался, словно он сам не знал, повод ли это для стыда или для гордости.

– Да, это так, и поскольку у твоего отца других сыновей не было, полагаю, как оно принято у римлян, ты бы звался Гай Мацеллий Север, как твой отец и его отец до него. Среди римлян это имя пользуется большим уважением. Твой дед, насколько я знаю, был человеком достойным и добрым. А вот твоя бабушка была дочерью короля силуров и дала своему сыну имя Гавен, так что тебе нет нужды его стыдиться.

Гавен глядел на нее во все глаза.

– Хорошо же. Но здесь, на острове друидов, перешептываться станут не о моем отце. А правда, что… – Он нервно сглотнул и начал снова: – До того, как я уехал из Лесной обители, поговаривали… А правда, что она – Владычица Вернеметона – была моей матерью?

Кейлин не отвела глаз, помня, как больно было Эйлан хранить эту тайну.

– Это правда.

Мальчуган кивнул, выдохнул и немного расслабился.

– Так я и думал. Я часто мечтал… ну, все дети, которые воспитывались в Вернеметоне, похвалялись, что их матери – королевы, а отцы – сыны королей, и в один прекрасный день они приедут и заберут их к себе. Я тоже сочинял разные байки, но Владычица всегда была ко мне добра, и когда ночами во сне за мной приходила мать – это всегда была она…

– Она тебя любила, – еще тише проговорила Кейлин.

– Тогда почему она меня так и не признала? Почему мой отец не женился на ней, если был человеком известным и порядочным?

Кейлин вздохнула.

– Он был римлянином, а жрицам Лесной обители запрещалось выходить замуж и рожать детей – даже от соплеменников. Может статься, здесь нам удастся изменить законы, но в Вернеметоне… если бы о твоем существовании узнали, это обрекло бы ее на смерть.

– Вот, значит, что случилось, – прошептал он. Мальчуган внезапно показался старше своих лет. – Обо мне все-таки прознали и убили ее, так? Она погибла из-за меня!

– Ох, Гавен… – изнывая от жалости, Кейлин потянулась к нему, но мальчик отстранился, – причин тут множество. Политика… и разные прочие вещи… ты все поймешь, когда подрастешь. – Она прикусила язык, опасаясь сказать слишком много, ибо само существование этого ребенка и впрямь послужило той искрой, от которой запылал пожар, и в этом смысле слова его были правдой.

– Эйлан любила тебя, Гавен. Когда ты родился, она могла бы отослать тебя на воспитание, но она не нашла в себе сил расстаться с тобой. Она бросила вызов архидруиду, своему деду, и добилась, чтобы ты оставался при ней, и он согласился при одном условии: никто не должен был знать о том, что ты – ее сын.

– Но это несправедливо!

– Справедливо? – фыркнула она. – А с чего ты взял, что в жизни есть место справедливости? Тебе очень повезло, Гавен. Возблагодари богов и не жалуйся.

Мальчуган вспыхнул и тут же побледнел как полотно, но ей не ответил. Кейлин почувствовала, как гнев его схлынул так же внезапно, как и накатил.

– Теперь это уже не важно: что случилось, то случилось, и ты здесь, со мной.

– Но я тебе не нужен, – прошептал он. – Никому я не нужен.

Мгновение она задумчиво рассматривала мальчика.

– Полагаю, тебе следует знать – Мацеллий, твой дедушка-римлянин, хотел забрать тебя в Деву и воспитывать как родного внука.

– Тогда почему ты не отдала меня ему?

Кейлин неотрывно глядела на него без тени улыбки.

– А ты хочешь быть римлянином?

– Еще не хватало! Ни за что на свете! – воскликнул он, покраснев до корней волос. Кейлин кивнула. Друиды, обучавшие мальчиков в Лесной обители, конечно же, привили ему ненависть к Риму. – Но ты должна была сказать мне! Ты должна была позволить мне выбирать самому!

– Так я и сделала! – бросила она. – Ты сам решил поехать сюда!

Гавену вдруг расхотелось протестовать и возмущаться: он отвернулся и снова уставился на воду.

– Это правда. Чего я в толк взять не могу, так это зачем я тебе понадобился…

– Ах, Гавен, – вздохнула Кейлин: гнев ее разом угас. – Даже жрица не всегда понимает, что за силы ее направляют. Отчасти дело в том, что ты – все, что осталось мне от Эйлан, которую я любила как родную дочь. – В горле у нее стеснилось. Прошло несколько мгновений, прежде чем она смогла спокойно продолжить рассказ. Теперь голос ее был холоднее камня. – А отчасти – в том, что мне показалось, будто твоя судьба неразрывно связана с нашей…

Гавен по-прежнему не сводил взгляда с золотой водной глади. Тишину нарушал только тихий плеск небольших волн о тростники. Наконец мальчик поднял глаза.

– Хорошо же. – Голос его срывался: таких усилий ему стоило держать себя в руках. – А ты будешь мне матерью, чтобы у меня была хоть какая-то семья?

Мгновение Кейлин глядела на него во все глаза, не в состоянии произнести ни слова. «Мне следует сказать “нет”, иначе однажды он разобьет мое сердце».

– Я – жрица, – наконец проговорила она. – Так же, как жрицей была твоя мать. Обеты, что мы приносим богам, связывают нас, порою вопреки нашим собственным желаниям – или я бы осталась в Лесной обители и сумела бы защитить Эйлан, – мысленно докончила она. – Ты это понимаешь, Гавен? Ты понимаешь, что, хоть я и люблю тебя, какие-то мои поступки и решения, возможно, причинят тебе боль?

Мальчик рьяно закивал, и ее собственное сердце мучительно заныло.

– Приемная матушка – а что со мной будет на острове Авалон?

Кейлин ненадолго задумалась.

– Ты уже слишком взрослый, чтобы оставаться на попечении женщин. Тебя поселят вместе с мальчиками, которые обучаются на жрецов и бардов. Твой дед был прославленным певцом: возможно, ты унаследовал его таланты. Тебе хотелось бы изучать бардовское искусство?

Гавен заморгал, словно испугавшись этой мысли.

– Не сейчас… пожалуйста… я сам не знаю.

– Тогда не бери в голову. В любом случае жрецам требуется время, чтобы узнать тебя получше. Ты еще совсем юн, и прямо сейчас нет нужды решать твое будущее…

«А когда придет время, то выбирать, кем ему быть, станут не Куномаглос с его друидами, – мрачно подумала Кейлин. – Я не смогла спасти Эйлан, но я хотя бы смогу оберегать ее дитя, пока мальчик не решит для себя сам…»

– Что ж, – коротко сказала она, – мне нужно в обитель: дела не ждут. Давай-ка я призову ладью и отвезу тебя на остров. Обещаю, нынче вечером от тебя никто ничего требовать не станет: просто поужинаешь, и спать. Ты доволен?

– А что мне остается? – прошептал он, словно бы сомневаясь и в ней, и в себе самом.

К тому времени солнце уже село. На западе небо угасало до светозарного розового оттенка; туманы растекались по воде расплавленным серебром. Тор был едва виден; как если бы, внезапно подумала Кейлин, некая магия отделила его от мира. Ей вспомнилось другое его название – Инис Витрин, Стеклянный остров. Эта странная фантазия согревала ей душу. Она была бы только рада уйти из мира, в котором Эйлан волей друидов сгорела на погребальном костре вместе со своим возлюбленным-римлянином! Кейлин заставила себя встряхнуться, из мешочка, подвешенного на поясе, достала костяной свисток и подула в него. Раздалась тонкая, пронзительная нота – звук этот, вроде бы и негромкий, отчетливо разнесся над озерной гладью.

Гавен вздрогнул, заозирался, и Кейлин указала в нужном направлении – туда, где, за тростниковыми зарослями и мочажинами, изрезанными сотней извилистых проток, начиналась открытая вода. Из одной такой протоки, раздвигая тростники, появилось суденышко с квадратным носом и низкой осадкой. Гавен нахмурился: лодкой правил человек не крупнее его самого. Только когда лодка подошла ближе, мальчик заметил, что обветренное лицо гребца изборождено морщинами, а темные волосы сбрызнуты сединой. Завидев Кейлин, лодочник поприветствовал ее, подняв шест. Лодка, разогнавшись, двигалась прямо к берегу.

– Это Водомерка, – тихо объяснила Кейлин. – Его народ обитал здесь еще до римлян и даже до того, как на здешние берега пришли бритты. Никто из нас не пробыл здесь достаточно долго, чтобы овладеть языком его соплеменников, но он знает наш и объяснил мне, что значит его имя. На болотах выжить не просто: эти люди рады той малой толике еды, что мы можем им уделить, и нашим целебным снадобьям, когда занедужат.

Мальчуган, все еще хмурясь, занял место на корме. Он сидел, опустив руку в воду и следя, как по воде пробегает легкая зыбь: лодочник снова оттолкнулся от берега и повел суденышко к Тору. Кейлин вздохнула, но, видя, что Гавен угрюмо замкнулся в себе, не стала и пытаться разговорить своего юного спутника. В минувшем месяце оба они пережили тяжкое потрясение и утрату, и, если Гавен не вполне понимал всю значимость случившегося в Лесной обители, ему и сносить боль было куда труднее.

Кейлин поплотнее запахнулась в плащ и повернулась лицом к Тору. «Я не в силах ему помочь. Ему придется самому справляться и со скорбью, и с растерянностью… как и мне, – мрачно докончила она про себя, – как и мне…»

Вокруг них заклубился туман – а затем снова развеялся, и прямо впереди воздвигся Тор. С вершины донесся гулкий голос рога. Перевозчик в последний раз налег на шест – и киль заскреб по гальке. Гребец выпрыгнул из лодки, втащил ее подальше, и, наконец, на берег сошла и Кейлин.

С полдюжины жриц спускались по тропе к озеру; у каждой по спине струилась заплетенная коса, все были одеты в некрашеные льняные платья с зелеными поясами. Все они выстроились в линию перед Кейлин.

Маргед, самая старшая из девушек, почтительно поклонилась.

– Добро пожаловать к нам назад, Владычица Авалона. – Она умолкла, уставившись на долговязую фигуру Гавена. На мгновение она в буквальном смысле слова утратила дар речи. Кейлин почти слышала, как на устах жрицы подрагивает вопрос.

– Это Гавен. Он будет жить здесь. Не поговоришь ли ты с друидами и не подыщешь ли ему место на сегодняшнюю ночь?

– Охотно, Владычица, – шепотом произнесла Маргед, не сводя глаз с Гавена. Тот так и залился краской. Кейлин вздохнула; если при одном только виде ребенка мужеска пола – ведь даже теперь она никак не могла заставить себя думать о Гавене как о юноше – ее молодые подопечные теряют голову, то в своих попытках перебороть предрассудки, привезенные с собой из Лесной обители, ей есть куда стремиться. Присутствие Гавена среди девушек пойдет им только на пользу.

Позади юных послушниц маячила еще одна фигура. В первый момент Кейлин подумалось, что это кто-то из жриц постарше – может, Эйлунед или Рианнон – спустилась к озеру ее поприветствовать. Но нет: слишком уж она миниатюрна. Кейлин разглядела темные волосы; а затем женщина прошла сквозь строй жриц вперед, навстречу новоприбывшей.

Кейлин заморгала. «Чужачка», – подумала она и сморгнула снова: ей внезапно померещилось, будто она знает эту женщину от сотворения мира и здесь, на острове темноволосая пришелица – как у себя дома. Вот только никак не удавалось вспомнить, когда и где Кейлин ее видела прежде и кто она такая.

А незнакомка на Кейлин и не взглянула. Ее темные прозрачные глаза были устремлены на Гавена. И с какой стати эта женщина в первый миг показалась миниатюрной? – сама Кейлин была рослой и осанистой, а пришелица-то еще выше нее! Ее длинные темные волосы были убраны так же, как у жриц, – заплетены в одну косу за спиной, но одета она была в платье, сшитое из оленьих шкур, а на челе покоился узкий венок из алых ягод.

Незнакомка присмотрелась к мальчику – и поклонилась ему до земли.

– Сын Сотни Королей, добро пожаловать на Авалон… – промолвила она.

Гавен потрясенно воззрился на нее.

Кейлин откашлялась, пытаясь подобрать слова.

– Кто ты и что тебе от меня нужно? – резко осведомилась она.

– От тебя – ничего, – так же коротко ответила женщина, – а имя мое тебе ни к чему. У меня дело к Гавену. Но ты давно меня знаешь, Черный дрозд, хотя и не помнишь.

Черный дрозд… «Лонду» на языке Гибернии. При звуке имени, которое она носила в детстве и о котором не вспоминала вот уже лет сорок, Кейлин разом замолкла.

Она снова словно наяву почувствовала острую боль между бедер; заныли синяки, и, что еще хуже, ей казалось, она опозорена, замарана грязью. Негодяй, совершивший над нею насилие, пригрозил убить ее, если она проболтается о случившемся. Тогда ей казалось, что очистить ее способно только море. Девочка продралась сквозь заросли ежевики на краю утеса, не обращая внимания на шипы, царапающие кожу: еще миг – и она бросилась бы в волны, что пенились вокруг клыкастых скал внизу.

Внезапно тень между кустами шиповника сгустилась – и превратилась в женщину не выше нее самой, но не в пример сильнее: незнакомка обняла девочку, привлекла ее к себе, ласково что-то зашептала – для такой нежности у ее родной матери никогда не находилось ни сил, ни времени! – и назвала ее детским именем. Должно быть, бедняжка так и уснула в объятиях дивной госпожи. Когда же она пробудилась, тело ее очистилось от скверны, ссадины и синяки почти не болели, а воспоминание о пережитом ужасе показалось дурным сном.

– Госпожа… – прошептала Кейлин. Много лет спустя, обучаясь у друидов, она смогла наконец дать имя своей спасительнице. Но женщина-фэйри сосредоточила все свое внимание на Гавене.

– Владыка, я направлю тебя к твоей судьбе. Жди меня у кромки воды, и однажды я приду за тобой. День этот уже недалек. – Она снова поклонилась, на сей раз не так низко, и внезапно исчезла – как будто ее и не было.

Кейлин зажмурилась. Шестое чувство, подсказавшее ей привезти Гавена на Авалон, ее не подвело. Если Владычица народа фэйри воздает мальчику почести, воистину он здесь не просто так. Однажды в видении Эйлан повстречала мерлина. Что он ей пообещал? Пусть отец этого мальчика и был римлянином, умер он как Летний король, дабы спасти народ. Что это значило? На краткий миг ей словно бы открылся смысл жертвы, принесенной Эйлан.

Сдавленный всхлип Гавена вернул Кейлин в настоящее. Мальчик был белее мела.

– Кто она такая? Почему со мной заговорила?

Маргед переводила взгляд с Кейлин на мальчика, недоуменно изогнув брови. Жрица внезапно задумалась: а видели ли хоть что-нибудь остальные?

– Она – Владычица Старшего народа – тех, кого называют «фэйри». Однажды, давным-давно, она спасла мне жизнь. В наши дни Древний народ нечасто показывается людям, и она, конечно же, появилась здесь не без причины. Но почему – я не знаю.

– Она поклонилась мне. – Гавен сглотнул и еле слышно прошептал: – Приемная матушка, ты ведь меня отпустишь?

– Отпущу? Да я бы не посмела тебе помешать. Когда она придет за тобою, ты должен быть готов.

Гавен поднял взгляд: ясные серые глаза блеснули сталью, внезапно напомнив ей Эйлан.

– Значит, выбора у меня нет. Но я не пойду с нею, пока она не даст мне ответа!

– Владычица, я, конечно, оспаривать твое решение не дерзну, – проговорила Эйлунед, – но ради всего святого, зачем ты притащила сюда малого ребенка, да еще мужеска пола?

Кейлин глотнула воды из кружки, вырезанной из древесины граба, и со вздохом отставила ее на обеденный стол. Ей порою казалось, что все шесть месяцев с тех пор, как жрицы впервые приехали на Авалон, эта женщина только и делает, что оспаривает ее решения. Интересно, обманывает ли Эйлунед показным смирением хотя бы саму себя? Ей было только тридцать, но она выглядела старше своих лет: сухопарая, хмурая, вечно совала нос в чужие дела. Однако ж помощница из нее получилась незаменимая – Эйлунед добросовестно выполняла все, что ей ни поручи.

Прочие жрицы, безошибочно распознав интонации, отвернулись и снова принялись за еду. Когда в начале лета друиды только-только отстроили для жриц длинный чертог у подножия Тора, он казался таким просторным. Но как только разнесся слух о новом Доме дев, приехали еще послушницы, и Кейлин уже подумывала, что еще до конца следующего лета жилье придется расширить.

– Друиды принимают в обучение мальчиков и помладше него, – безмятежно отозвалась Кейлин. Отсветы очага мерцали на гладком лице Гавена – на миг он показался куда взрослее, нежели на самом деле.

– Вот пусть друиды его и забирают! Здесь ему не место… – Эйлунед обожгла мальчика негодующим взглядом; тот, вскинув глаза на Кейлин в поисках поддержки, ложкой зачерпнул еще проса с бобами. Дика и Лизанда, самые младшие среди послушниц, захихикали; Гавен вспыхнул и отвернулся.

– Я договорилась с Куномаглосом, чтобы мальчика на первое время приютил бард, старик Браннос. Ты довольна? – холодно осведомилась она.

– Превосходная идея! – кивнула Эйлунед. – Старикан уже почти совсем из ума выжил. Я все боюсь, однажды ночью он споткнется и упадет в горящий очаг или забредет в озеро…

Эйлунед говорила правду; но Маргед выбрала барда за его доброту, а не за старческую слабость.

– Так чей это ребенок-то? – полюбопытствовала Рианнон, сидевшая по другую сторону от Кейлин. Ее рыжие кудряшки задорно подпрыгивали. – Он ведь воспитывался в Вернеметоне, так? А что стряслось в обители, когда ты вернулась? По округе такие невероятные слухи ходят… – Она выжидательно глядела на Верховную жрицу.

– Мальчик – сирота, – вздохнула Кейлин. – Не знаю, чего вы тут наслушались, но Владычица Вернеметона мертва, и это правда. Вспыхнуло восстание. На севере друидов разогнали, погибло и несколько старших жриц. В том числе Диэда. По чести сказать, я не знаю, выстоит ли Лесная обитель, но если нет, значит, останемся только мы – хранить древнюю мудрость и передавать ее дальше.

Уж не предвидела ли Эйлан свою судьбу, уж не знала ли, что уцелеет только новая община на Авалоне?

Женщины отшатнулись, глаза их удивленно расширились. Если из слов Верховной жрицы они заключили, что Эйлан и всех прочих убили римляне, тем лучше. Кейлин не питала теплых чувств к Бендейгиду, нынешнему архидруиду, но, даже если он и лишился разума, все равно он – один из своих.

– Диэды больше нет? – Нежный голосок Кеи беспомощно дрогнул, девушка схватилась за руку Рианнон. – Но ведь я уже этой зимой должна была поехать к ней – совершенствоваться в музыке! Как же мне обучать послушниц священным песнопениям? Это тяжкая потеря! – Она откинулась назад; в серьезных серых глазах заблестели слезы.

Да, потеря и в самом деле велика, мрачно подумала про себя Кейлин, разумея отнюдь не только познания Диэды и ее музыкальный талант. Какой бы жрицей она стала, если бы не предпочла любви ненависть! Это урок и для нее самой: урок, о котором ни в коем случае нельзя забывать, когда ожесточение и горечь грозят подчинить себе душу.

– Наставлять вас буду я, – тихо произнесла Кейлин. – Я не обучалась таинствам бардов Эриу, но священные песнопения и сакральные обряды друидических жриц пришли из Вернеметона, я хорошо знаю их все.

– Ох! Я вовсе не то хотела сказать… – Кея умолкла на полуслове и залилась краской. – Конечно же, ты и поешь, и на арфе тоже играешь. А сыграй нам, Кейлин, ну пожалуйста! Твоя музыка так давно не звучала здесь, у нашего очага!

– Это не арфа, а крота[2], – машинально поправила Кейлин. И вздохнула. – Не сегодня, дитя. Я слишком устала. Лучше ты спой для нас и утоли нашу печаль.

Она заставила себя улыбнуться – и Кея приободрилась. Юная жрица не обладала вдохновенным даром Диэды, но голос ее, пусть и не сильный, звучал мелодично и верно, и она очень любила старинные песни.

Рианнон потрепала подругу по плечу.

– Сегодня мы все будем петь для Богини, и Она нас утешит. – Она обернулась к Кейлин. – По крайней мере, к нам вернулась ты. Мы боялись, не успеешь приехать до полнолуния.

– Надеюсь, я вас хоть чему-то научила! – воскликнула Кейлин. – Для того, чтобы совершить обряд, мне с вами быть не обязательно – вы и сами справитесь!

– Может, и справимся, – усмехнулась Рианнон. – Но без тебя обряд полнолуния – не то же самое, что с тобой!

Жрицы вышли из дома в непроглядную тьму; было холодно, но ветер, поднявшийся с наступлением ночи, разогнал туманы. За черной громадой Тора в ночном небе ослепительно сияли звезды. Кейлин глянула на восток: у горизонта уже разливалось серебристое зарево, хотя сама луна из-за холма еще не вышла.

– Давайте-ка поторопимся, – подгоняла она остальных, поплотнее кутаясь в теплый плащ. – Госпожа уже грядет. – Кейлин двинулась вверх по тропинке, остальные цепочкой выстроились за ней. В стылом воздухе дыхание срывалось с губ белыми облачками.

Только дойдя до первого поворота, Кейлин оглянулась назад. Дверь дома осталась открытой, в освещенном проеме обозначился темный силуэт. Гавен тоскливо глядел вслед уходящим женщинам; в его позе – во всем его облике – ощущалось душераздирающее одиночество. В первый момент Кейлин захотелось окликнуть мальчика и позвать его с собой. Но возмущенная Эйлунед такой шум поднимет! По крайней мере, он здесь, на священном острове. Дверь закрылась, Гавен исчез. Кейлин вдохнула поглубже и решительно зашагала вверх по холму.

Ее не было с месяц, и теперь крутой подъем давался ей непросто. Дойдя наконец до вершины, она остановилась, с трудом переводя дыхание и борясь с искушением ухватиться за один из стоячих камней. Постепенно подтянулись и остальные. Мало-помалу головокружение прошло, и Кейлин заняла свое место у алтарного камня. Одна за другой жрицы входили в каменный круг, двигаясь посолонь вокруг алтаря. На поясе у каждой поблескивало отполированное серебряное зеркальце. Кея поставила на камень плоскую и широкую серебряную чашу, а Бериан – она принесла обеты совсем недавно, в день середины лета, – наполнила чашу водой из священного источника.

Очерчивать круг не было нужды. Это место и без того было священным, подниматься сюда имели право только жрицы; когда же кольцо женщин замкнулось, воздух внутри него словно бы загустел и застыл недвижно. Даже ветер, пробиравший до костей, улегся.

– Мы славим купол небес в лучистом сиянии! – Кейлин воздела руки, остальные последовали ее примеру. – Мы славим священную землю, из коей вышли! – Она наклонилась и тронула заиндевелую траву. – Хранители Четырех Сторон Света, мы приветствуем вас! – Жрицы все как одна поворачивались в каждом направлении и всматривались в даль – казалось, они вот-вот разглядят смутно мерцающие силуэты Стихий, имена и обличия которых сокрыты в сердцах мудрецов.

Кейлин снова оборотилась лицом на запад.

– Мы чтим наших предков, ушедших до нас. Оберегайте наших детей, о священные. «Эйлан, любимая, храни меня… Храни своего сына». Жрица закрыла глаза, и на краткий миг ей почудилось, будто волос ее мягко коснулась незримая рука.

Кейлин оборотилась к востоку – туда, где уже меркли звезды в зареве встающей луны. Воздух вокруг жрицы словно бы напряженно завибрировал в предвкушении; остальные женщины последовали ее примеру, ожидая, чтобы над холмами показался сияющий краешек. Сверкнул серебристый проблеск, Кейлин облегченно выдохнула – высокая сосна на дальней вершине внезапно резким силуэтом выступила из тьмы. А в следующий миг луна уже засияла во все небо – громадная, чуть подкрашенная золотом. С каждой минутой она поднималась все выше и, оставляя землю позади, разгоралась все светлее и ярче, пока не поплыла над миром свободно и вольно в своей незамутненной чистоте. Жрицы все как одна молитвенно воздели руки.

Кейлин с усилием заставила голос звучать ровно, погружаясь в знакомый ритм ритуала.

– Восходит на востоке Владычица Луна, – запела она.

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи! – хором подхватили остальные.

– Да святится все сущее, что озарено Твоим светом… – Голос Кейлин звучал все громче, равно как и поддерживающий ее хор; могущество ее росло, подкрепляясь силой прочих жриц, а сила жриц прибывала вместе с ее вдохновением.

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи…

– Да пребудет прекрасно всякое деяние, явленное в Твоем свете… – Каждая новая строка давалась все легче, ответ хора отражал назад волну силы. А по мере того, как мощь росла и множилась, Кейлин становилось все теплее.

– Да воссияет ясный Твой свет на вершинах холмов… – Теперь, заканчивая строку, Кейлин удерживала ноту на протяжении всего хорового ответа, а прочие жрицы, в свой черед выпевая последнее созвучие, подкрепляли тему Кейлин дивной гармонией.

– Да воссияет ясный Твой свет над лугом и лесом… – Луна уже поднялась высоко над верхушками деревьев. Перед Кейлин раскинулась долина Авалон со своими семью священными островами; на глазах у жрицы видение словно бы ширилось – теперь Кейлин видела перед собою всю Британию.

– Да осияет дивный Твой свет все пути-дороги и всех странников… – Кейлин раскинула руки в благословляющем жесте; звонкое сопрано Кеи внезапно воспарило над всей музыкальной тканью хора.

– Да осияет дивный Твой свет волны морские… – Взор Кейлин скользил по водам все дальше. Она уже почти не чувствовала тела.

– Да воссияет дивный Твой свет среди звезд небесных. – Лунный свет наполнял все ее существо, музыка возносила ее ввысь. Кейлин парила между землей и небесами, видела все сущее и изливала душу в ликующем благословении.

– Матерь Света, дивная луна времен года… – Кейлин чувствовала, как ее сознание сужается: теперь она видела одну только лучезарную луну.

– Приди к нам, о Госпожа! Да станем мы Твоим зерцалом!

– Путеводный светоч, бриллиант в ночи…

Кейлин удерживала последнюю ноту до тех пор, пока не отзвучал хор, и даже после того; прочие, ощущая, как нарастает сила, подкрепляли ее своей собственной гармонией. Могучий аккорд вибрировал эхом, пока певицы переводили дух – вибрировал, но не смолкал.

Жрицы полностью отдались этой силе: они сами чувствовали, не нуждаясь ни в каком знаке, в какой момент достать зеркальца. Вот, по-прежнему распевая, женщины сдвинулись теснее и встали полукругом лицом к луне. Кейлин, все еще стоя с восточной стороны алтаря, повернулась к ним. Музыка стихла до приглушенного отзвука.

– О Госпожа, сойди к нам с небес! О Госпожа, пребудь среди нас! О Госпожа, явись! – Она уронила руки.

Жрицы наклонили зеркальца, пытаясь поймать лунный свет: тринадцать серебряных поверхностей полыхнули белым огнем. Бледные лунные блики затанцевали по траве, скользя по направлению к алтарю. Мягко замерцала серебряная чаша, рассыпая яркие отблески по стоячим камням и недвижным фигурам жриц. Но вот отраженные зеркалами лунные лучи сошлись в одной точке – на глади воды в чаше. Тринадцать трепещущих маленьких лун слились вместе как шарики ртути – и стали едины.

– Госпожа, Ты безымянна, и однако ж имен твоих не счесть, – негромко говорила Кейлин. – Ты, что лишена формы, и однако ж с тысячью лиц – так же, как луны, отраженные нашими зеркалами, сливаются в единый образ, да будет так же с Твоим отражением в сердцах наших. Госпожа, мы взываем к Тебе! Сойди к нам с небес, пребудь с нами!

Кейлин медленно выдохнула. Негромкий гул голосов смолк; тишина запульсировала ожиданием. Все взгляды, все внимание, само бытие сосредоточились на ослепительно-яркой вспышке света в серебряной чаше. Жрица чувствовала, как разум меркнет и сознание знакомо смещается – она все глубже погружалась в транс, плоть ее словно бы растворялась, таяла, и не оставалось ничего, кроме зрения.

Но вот затмилось и оно: отражение луны в воде уже не просматривалось. Или, может статься, менялось не отражение, но исходящее от него сияние: оно разгоралось все ярче, пока луну и ее образ на воде не соединил луч света. В лунном луче закружилась искристая пыль – и соткалась в смутно мерцающую фигуру, что глядела на Кейлин сияющим взглядом.

«Госпожа, – взывала жрица в сердце своем, – я потеряла ту, кого любила. Как жить мне одной?»

«Но ты не одна – у тебя есть сестры и дочери, – донесся ответ, укоризненный и, вероятно, чуть насмешливый. – У тебя есть сын… и есть Я…»

Кейлин смутно сознавала, что ноги у нее подкосились и теперь она стоит на коленях. Это не имело ровным счетом никакого значения. Душа ее устремилась к Богине, та улыбнулась ей, и в следующий миг любовь, которой жрица дарила Богиню, хлынула назад таким неодолимым потоком, что на какое-то время жрица обо всем позабыла.

Когда Кейлин очнулась, луна уже миновала половину своего пути по небу. Мистическое присутствие Богини, благословившей жриц, больше не ощущалось. Резко похолодало. Повсюду вокруг Кейлин женщины постепенно приходили в себя. Кейлин с усилием напрягла затекшие мышцы и, вся дрожа, поднялась на ноги. Фрагменты видения все еще мелькали в ее памяти. Богиня говорила с нею, сказала ей все, что нужно – но с каждой минутой бессвязные обрывки гасли и таяли.

– Владычица, Ты благословила нас, так прими нашу благодарность, – прошептала Кейлин. – Дозволь нам нести Твое благословение в мир.

Вместе жрицы вполголоса возблагодарили Хранителей. Кея вышла вперед, взяла в руки серебряную чашу и вылила воду в ручей, поблескивающий за камнем. Затем, снова двигаясь посолонь, они обошли алтарь кругом и вернулись к тропе. Рядом с алтарным камнем осталась одна Кейлин.

– Кейлин, ты идешь? Холодина-то какая – зуб на зуб не попадает! – Эйлунед, замыкающая цепочку жриц, остановилась ее подождать.

– Нет еще. Мне надо о многом подумать. Я тут задержусь ненадолго. Не тревожься, у меня теплый плащ, – добавила она, хотя, по правде сказать, холод пробирал ее до костей. – А ты ступай.

– Ну ладно, – с сомнением откликнулась жрица. Однако последние слова Кейлин отчетливо прозвучали приказом. Так что спустя мгновение и Эйлунед тоже повернулась и скрылась за выступом холма.

Когда все ушли, Кейлин преклонила колени у алтаря и обняла его – как будто могла тем самым удержать в своих руках Богиню, еще недавно стоявшую тут.

– Госпожа, не молчи! Скажи мне ясно, чего ты от меня требуешь!

Но ответа не было. В камне заключалась некая сила – Кейлин всей кожей ощущала легкое покалывание, но Госпожа исчезла и камень остыл. Жрица со вздохом откинулась назад, на пятки.

Луна скользила по небу, тени от стоячих камней словно бы заградили доступ в круг. Кейлин глубоко погрузилась в себя: она смотрела прямо перед собою невидящим взглядом и, лишь поднявшись на ноги, осознала, что глаза ее прикованы к одному из самых крупных менгиров.

Круг камней на вершине Тора был небольшого размера, и большинство их доходили жрице только до пояса или до плеча. Но этот внезапно вырос на целую голову. Едва Кейлин это заметила, камень словно бы дрогнул – и от него отделилась темная фигура.

– Кто… – начала было жрица, но едва заговорив, уже поняла, так же ясно, как и днем, кто перед нею. Послышался тихий смех, и женщина-фэйри выступила в лунный свет – как и прежде, в платье из оленьих шкур и в венке из ягод. Холода она словно бы не ощущала.

– Владычица Фаэри, приветствую тебя, – тихо произнесла Кейлин.

– Привет мой и тебе, Черный дрозд, – снова рассмеялась женщина-фэйри. – Впрочем, нет, ты теперь стала лебедицей – и плаваешь по озеру в окружении своих лебедят.

– Что ты тут делаешь?

– А где мне и быть, дитя? Иной мир соприкасается с вашим во многих точках, хотя таких точек сейчас стало куда меньше прежнего. Каменные круги в определенные времена становятся вратами, как и все грани и кромки земли – горные вершины, пещеры, берега, где море сходится с землей… Но кое-что из этого неизменно существует в обоих мирах, и Тор среди них – одно из самых могущественных мест силы.

– Я это чувствую, – тихо проговорила Кейлин. – Так иногда было и на Девичьем холме неподалеку от Лесной обители.

Женщина-фэйри вздохнула.

– Тот холм – священное место, и сейчас – еще больше прежнего, но пролитая там кровь запечатала врата.

Кейлин закусила губу: она снова живо как наяву видела остывшую золу под плачущим небом. Неужто она никогда не перестанет горевать об Эйлан?

– Ты правильно поступила, уехав оттуда, – похвалила женщина-фэйри. – И правильно, что привезла сюда мальчика.

– Зачем он тебе? – резко спросила Кейлин, вдруг испугавшись за Гавена.

– Чтобы подготовить мальчика к его судьбе… А ты, жрица, чего для него хочешь – можешь ответить?

Кейлин заморгала, пытаясь вновь направить разговор в нужное ей русло.

– И что же такое ему суждено? Он поведет нас против римлян и восстановит древние обычаи?

– Это не единственная возможная победа, – отвечала Владычица. – Почему, как ты думаешь, Эйлан пошла на все, чтобы родить этого ребенка и уберечь его от опасностей?

– Она была ему матерью… – начала Кейлин, но женщина-фэйри перебила ее на полуслове.

– Она была Верховной жрицей – одной из самых могущественных! А еще в жилах ее текла кровь того народа, что принес величайшую мудрость человеческую на эти берега. В глазах людей она нарушила обеты, а римлянин, ее возлюбленный, умер позорной смертью, но ты-то знаешь лучше!

Кейлин неотрывно глядела на нее. В душе жрицы снова пробудилась боль давних насмешек, шрамы от которых, как ей казалось, давно изгладились.

– Я не в этой земле родилась, и роду я незнатного, – с трудом выговорила она. – Ты пытаешься мне сказать, что я не имею права ни воспитывать мальчика, ни вообще здесь стоять?

– Черный дрозд, – женщина-фэйри покачала головой, – послушай, что скажу. Все то, чем владела Эйлан по праву наследия, принадлежит тебе в силу твоего обучения и в силу трудов твоих, и как дар Владычицы Жизни. Сама Эйлан доверила тебе эту миссию. Но Гавен – последний в роду Мудрых и единственный их наследник: отец его был сыном Дракона по линии матери и кровью своей связал себя со здешней землей.

– Так вот что ты имела в виду, когда назвала его Сыном Ста Королей… – прошептала Кейлин. – Но что в том для нас толку сейчас? Правят-то римляне.

– Не могу сказать. Мне дано знать только то, что его должно подготовить. Ты и жрецы-друиды наставят его величайшей мудрости рода человеческого. А я, если ты заплатишь мою цену, открою ему тайны этой земли, которую вы называете Британией.

– Твою цену, – повторила Кейлин, судорожно сглотнув.

– Пора наводить мосты, – промолвила королева. – У меня есть дочь, Шианна, я родила ее от мужчины из твоего народа. Она – ровесница мальчика. Я хочу, чтобы ты взяла ее на воспитание в ваш Дом дев. Обучи ее вашим обычаям и вашей мудрости, Владычица Авалона, а я обучу Гавена всему, что знаю сама…