Розововолосая старушка Винкс с трудом встает с кровати.

Подходит ближе и внимательно смотрит на меня.

Потом пытается меня усадить.

Я стою у самой кровати Ирис, но ни старушке Винкс, ни мне и в голову не приходит, что я могу сесть на нее сейчас.

Я падаю на стул у окна.

Липкий холод все-таки настиг меня. Я не могу говорить. И думать толком тоже не могу.

Ирис стало плохо. У Ирис рак. Ирис может не выкарабкаться.

Ирис может…

Не надо об этом думать.

Все будет хорошо.

Если все делать правильно и следовать всем рекомендациям. Если принимать лекарства. Если соблюдать диету. Если заниматься спортом, но не перетруждаться. Если рано ложиться спать. Если ходить на все осмотры. Если соглашаться на операции, если не возражать, что тебе вставят стальное сердце.

Если согласиться встать в очередь на трансплантацию.

Если ждать.

Если все это делать, если следовать всем рекомендациям, если хорошо себя вести, то все будет хорошо.

Но нет.

Можно оказаться в реанимации.

Там могут оказаться и другие люди. Которые еще совсем недавно были рядом и с которыми еще мгновение назад все было хорошо.

С Ирис все было хорошо. Она не хотела рассказывать о своей болезни, но с ней все было хорошо.

Хорошо?

Ирис может умереть.

У

М

Е

Р

Е

Т

Ь

Буквы этого слова, которое я боялся произносить, от которого пытался убежать, крутятся в голове. Смеются надо мной.

Бедный Такэру. Он верил, что все будет хорошо. Он думал, что у него все под контролем только потому, что он распределяет таблетки в пакетики по цвету и времени приема.

А нет. А вот не так все просто.

– Это должны были быть вы, – выпаливаю я.

Слова вырываются из меня сами собой, и я слишком поздно понимаю, что надо было держать их внутри.

Раздается смех.

Я поднимаю глаза и смотрю на пожилую женщину с розовыми волосами. Мысленно я отправил ее в отделении интенсивной терапии.

А она здесь.

Стоит и смеется.

– Ой, прости, – говорит она, прикрывая рот рукой и сдерживая смех. – Смешно, как ты совершенно бестактно это сказал.

– Извините, – машинально говорю я и снова опускаю глаза.

Но потом передумываю. Встаю и вываливаю на старушку Винкс все, что скопилось внутри, лишь бы избавиться от липкого холода. И от того, что я отказывался признавать все это время.

– На месте Ирис сейчас должны быть вы! Вы старая. Вы можете умереть. Все когда-нибудь умирают, но не в возрасте Ирис. И не в моем возрасте!

Старушка Винкс садится на кровать со странной, сочувствующей улыбкой. Так смотрят на ребенка, ни с того ни с сего закатившего истерику.

– Ирис вообще не должно быть здесь. Она не должна болеть. Дети не должны болеть. Ноги их не должно быть в больнице. Ни одного ребенка, никогда. Это несправедливо!

– И тем не менее вы все здесь, – говорит старушка Винкс, разводя руками. – Хоть вам здесь и не место. Вашей самой большой проблемой должна быть безответная любовь, плохая оценка в школе или новый телефон, который вам не хотят покупать родители. Но вы в больнице. Вместе со старухой вроде меня. И можете умереть, так же как я. Жизнь несправедлива, и ей все равно, кто ты и сколько тебе лет. И смерти тоже все равно. С этим ничего не поделаешь.

Я сжимаю кулаки.

– Думаешь, в старости по-другому? – продолжает старушка Винкс. – Думаешь, если я старая, мне не страшно умирать? Думаешь, человек моего возраста заслуживает смерти только потому, что уже прожил много лет? Я ничуть не хуже тебя. Никто не хочет умирать. И никто не заслуживает смерти. Но все умирают. И с этим ничего не поделаешь.

В палате воцаряется тишина, хотя дверь по-прежнему открыта. Но за ней ничего нет. Вся вселенная, вся моя вселенная здесь: ночь, палата и старушка с розовыми волосами, которая любит рок-музыку и говорит со мной о том, в чем я не хотел себе признаваться.

Я этого не заслуживаю, я еще так юн, я соблюдаю все предписания.

И все равно могу умереть.

Я это знаю.

Я всегда это знал.

Просто не хотел себе в этом признаться.

Потому что, если это так, то что мне делать?

У меня нет власти над тем, что происходит со мной или с теми, кого я люблю.

И я ничего не могу с этим поделать.

– У нас нет выбора. Мы можем только решить, как распорядиться отпущенным нам временем, – говорит старушка Винкс.

И что мне делать с отпущенной мне жизнью? Она может закончиться сегодня, или завтра, или через девяносто лет. Это невозможно узнать.

Пока я стою и размышляю о собственной глупости, до меня наконец доходит. Это похоже на то, как после кучи эпизодов Эрен из «Атаки Титанов» узнает, что собой на самом деле представляют монстры, с которыми он сражается. В такие минуты чувствуешь себя тупицей, ведь не понял этого раньше. Только мое открытие, в отличие от открытия Эрена, приятное.

Я сделал его, когда целовал Ирис. Та самая Главная Истина, которую я не мог уловить. То, что сказала Матильда, когда бросила меня. То, что я всегда знал. С тех пор, как пять лет назад сложил из бумаги журавлика, чтобы успокоить большую девочку, которая не хотела сдавать кровь.

Я и сейчас это знаю. Я наконец понял.

И знаю, что написать на моем тандзаку.

Знаю, что могу найти в себе храбрость, даже без нового сердца.

В общей комнате тихо и пусто. В такое время никто не читает книги из маленькой библиотеки, никто не болтает, никто не играет в «ЛЕГО». Никто не плачет.

В общей комнате стоит только одинокое дерево Танабата.

Как герой, упорно спасающий мир от разрушения.

Я достаю из кармана одно тандзаку, беру брошенный на столе маркер и пишу. Потом привязываю тандзаку к ветке дерева. Высоко, куда не смогут добраться другие пациенты педиатрического отделения.

Потом достаю из кармана последнее тандзаку и кладу его на стол.

Стискиваю зубы и пишу.

Подхожу к дереву, начинаю вешать тандзаку.

И передумываю.

Кладу тандзаку обратно в карман и выхожу из общей комнаты.

На самой макушке дерева Танабата остается мое желание: «Хочу, чтобы Ирис не умерла».

А в кармане лежит еще одно: «Хочу сказать Бьянке, что люблю ее».