Глава 1



Иден

Я неслась вдоль вереницы железяк, ноги мои словно налились свинцом. Большинство машин остались брошены как попало, одна за другой. Улицы были завалены мусором.

Нет, не мусором.

Сумками, рюкзаками. Разбитыми телефонами.

Кроксы шлепали по асфальту: шлеп-шлеп-шлеп.

Сердце колотилось в такт шагам, заходясь в панике.

Как долго я бежала? Десять минут? Двадцать?

Легкие горели так, будто прошел час, но точно сказать было невозможно. В этом вся проблема адреналина: когда борешься за жизнь, чувство времени летит к черту.

Я прижалась к бетонным блокам заправки. То же самое сделала незнакомка, которую я подобрала у супермаркета «Пиггли-Виггли». Она увязалась за мной без приглашения. Молодая, шустрая. Имена пока ни к чему, поэтому мы и не познакомились.

Она убрала дред с лица, губы ее задрожали, она тяжело дышала от ужаса.

— Куда нам?

Между нами повисла хрупкая тишина, которая давала трещину с каждым утробным криком, доносящимся из переулков. После того как прибыли их корабли, все просто бросились врассыпную, оставив очевидные вопросы на потом. Кто они? А главное — что им нужно?

Я сжала кулаки и осторожно выглянула из-за угла. От резкого запаха разлитого бензина закружилась голова. Над городом кое-где поднимались столбы черного дыма. В остальном небо осталось чистым и синим.

Ни самолетов.

Ни вертолетов.

Только их дроны взлетали и возвращались.

Делало ли правительство хоть что-нибудь, чтобы дать отпор? Когда я в последний раз видела копа?

Прижимаясь к стене, я обошла угол и помахала спутнице, чтобы та шла следом. Пот катился градом, пропитавшиеся солью пряди липли ко лбу, но мне было плевать, как бы это ни раздражало.

— Туда, — прошептала я, кивая на мексиканский ресторан через дорогу. — Там решетка вентиляции болтается. Попробуем снять и залезть в подвал.

Женщина в ответ лишь судорожно сглотнула.

— Т’чел нжа гам!

Через тело прошла дрожь от ужаса. Откуда этот голос? Сзади? С улицы, куда мы собирались выйти?

Спутница тяжело дышала, белки глаз ярко выделялись на смуглом лице.

— Они идут.

Жестокие слова, от которых мороз прошел по коже, пробрали до костей. Сколько раз я слышала эту фразу за сегодня? За ней всегда следовало бегство, если только ноги не парализовало от страха. В таких случаях солдаты в черной форме со светящимися радужками уводили людей. Куда? Не знаю, и знать не хочу.

— Живо!

Я оттолкнулась от стены и перебежала улицу, приседая за первой же брошенной машиной. Хриплое, прерывистое дыхание подтвердило, что незнакомка не отстала. Мы пробрались между легковушками и фургонами, пока до черной чугунной решетки, сиротливо висящей на одном болте, не осталось всего пара метров.

Потянули ее на себя, и на тротуар посыпалась цементная крошка. Болт вылетел из кирпича и со звоном упал на дорожку. Мы осторожно и бесшумно опустили тяжелую махину. Секунду спустя я нырнула в черноту подвала.

Бетон.

Блядь. В ушах зазвенело, во рту разлился вкус железа. Девушка приземлилась гораздо мягче, то есть прямо на меня.

Минуты тянулись бесконечно. Я лежала неподвижно, скованные страхом и тревогой мышцы окоченели.

— Как думаешь, они нас видели?

Я вздрогнула от ее голоса, будто забыла, что не одна.

— Сейчас узнаем, — прошептала я, выбираясь из-под нее.

Снятая решетка выглядела бы подозрительно, если бы они ее заметили. Нужно было найти окно. Нам нужно было место, откуда видно улицу.

Они идут. Они идут.

Эта фраза прокручивалась в голове, как мантра, отдаваясь эхом в многоголосии криков. Басовитые, пронзительные — все одинаково пропитанные паникой.

Держа заряженный пистолет (черт возьми, не на предохранителе) наготове я направилась к лестнице.

— Держись за мной и делай, что говорю.

Собственный голос показался чужим, эта внезапная властность ощущалась почти физически. Женщина была ненамного младше меня, но по тому, как она косилась на мой палец у спускового крючка, стало ясно: с оружием она дела не имела. Наверное, прибилась ко мне только потому, что увидела ствол.

Не то чтобы он был моим.

Час назад я сняла его с трупа, но это не отменяет того, что пользоваться им я умею. В этом плюс отца-военного. На пятилетие я получила воздушку. Рождество мы провели за домом, на стрельбище. Правда, после этого выбирались всего раза четыре — папа вечно был в разъездах.

Сейчас он бы на меня наорал.

«Никогда не держи палец на крючке, если не собираешься стрелять».

Но отчаянные времена требуют отчаянных мер, и если за дверью подвала притаилось нечто опасное, я сначала разнесу это в щепки, а вопросы буду задавать потом.

Заставила свободную руку не дрожать и потянулась к ручке. Задержала дыхание. Рывок.

Никого.

За дверью был лишь пустой коридор с грязной серой плиткой. Серебристо-черные наклейки на дверях обозначали туалеты для гостей, на третьей была надпись: «Служебное помещение». Наверное, кухня.

В любом случае, было тихо.

Мы прошли в зал. Пыльные деревянные жалюзи скрыли нас от взглядов с улицы. Под подошвами хрустела рассыпанная соль. Я указала спутнице на пол, чтобы она не наступила на разбитую тарелку и не поскользнулась на черством буррито.

На плитке валялись заламинированные меню и редкие рисинки. Повсюду были разбросаны крупные красные гильзы, хотя владельца дробовика нигде не было видно. О недавнем бое напоминали только скопления дыр в стене у входа.

Всхлип заставил меня резко обернуться.

Женщина прижала ладони ко рту, пытаясь заглушить звук. Она расширенными глазами смотрела на что-то за барной стойкой.

Я обошла прилавок. След густой темно-красной крови тянулся по плитке жирной полосой к паре ног в черной форме. Одна была вытянута, другая слегка подогнута.

Голова пошла кругом.

Что теперь?

Почему я?

Он посмотрел на меня голубыми глазами со слабым свечением. Голова его была откинута и завалена набок, кадык дергался при каждом судорожном глотке.

— Помоги — выдавил он одно-единственное слово, кровь при этом сочилась из приоткрытых губ, пузырилась и лопалась.

Даже в этом коротком слове я уловила легкий акцент.

Женщина обхватила себя руками.

— Это один из них.

Будто по его глазам это и так не было понятно.

Я подняла пистолет, прицелилась прямо в него и подошла ближе, стараясь не наступить на скользкие красные пятна. Черная форма хорошо скрывала кровь, но по рваной ткани было нетрудно догадаться, что с дробовиком он все-таки встретился. Получил ранение прямо в живот, если он у них там же, где у нас, конечно. Судя по человекоподобному виду, так оно и было.

— Что нам с ним делать?

Хороший вопрос.

Он плотно прижимал руку к ране, причем, судя по всему, не единственной. Другая рука, бледная, покоилась на бедре. Черт знает, что это было за существо, но в тот момент он не представлял угрозы.

Не был опасен.

Больше нет.

И долго не протянет.

Я достаточно навидалась в приемном покое в полнолуние, чтобы отличить смертельную рану. Или умирающего.

Его светящийся взгляд метался между моими глазами и дулом пистолета. Вместо слов — влажный хрип.

— Помоги.

— Он хочет, чтобы ты его пристрелила, — раздался голос спутницы за моей спиной, она подошла ближе.

Я убрала палец со спускового крючка, поставила пистолет на предохранитель и заткнула за пояс брюк.

— Ага. Наверняка он бы этого хотел.

— В смысле? Ты серьезно его так оставишь? Он же умирает!

Будто это что-то плохое.

Я посмотрела на этого…парня.

Увидела, как надежда в его глазах сменилась решимостью, а губы плотно сжались от боли. Кажется, он даже едва заметно кивнул.

Он прекрасно понял, что помощи не будет ни ему, ни его сородичам. По крайней мере, от меня. И, кажется, принял это с пугающим стоицизмом. Голосом, тонким, как нить, на которой держится его жизнь, он пробормотал что-то еще на языке, который совершенно точно не с Земли:

— Анам гайл?

Кажется, так.

Неважно.

Я проигнорировала его и принялась рыться в ящиках из нержавейки, проводя инвентаризацию возможных припасов.

Женщина ходила взад-вперед вдоль короткой стены, обнимая себя за плечи и качая головой.

— Я не могу просто смотреть, как он умирает.

— Тогда иди сядь вон там, где его не видно.

Она бросила на меня взгляд в духе «ты что, серьезно?», но, к счастью, больше не спорила и села в синюю кабинку.

Вскоре я подошла к ней, смахнув стопкой салфеток чьи-то объедки, и поставила на стол две бутылки розового лимонада.

— Как тебя зовут?

— Макена.

— Я Иден, — представилась я и указала на ее мизинец, торчащий под странным углом. — Ты сломала палец. Попробую вправить, когда найду аптечку.

Она подняла руку и начала разглядывать палец, поворачивая кисть так, будто должна увидеть его со всех сторон, чтобы поверить. Затем вопросительно посмотрела на меня.

— Я медсестра. — От розового лимонада свело челюсть, когда он омыл мои пересохшие десны. — Сейчас гляну, что на улице, и поищу аптечку. Они обычно на кухне.

Я забрала бутылку с собой, делая глоток за глотком, и медленно приблизилась к большим жалюзи, опущенным до самого стола. Пыль взлетела и закружилась вокруг. Я наклонилась ниже, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь узкие щели.

Улицы были пусты, если не считать брошенных машин, выроненных сумок и продуктовых пакетов, из которых на асфальт высыпались красные перцы и пачки крекеров.

Замерла и прислушалась.

Полицейские и пожарные сирены стихли еще несколько часов назад. Не уверена, видела ли я хоть одного солдата или национальную гвардию с начала атаки. Может, просто не заметила. В такие моменты мозг не фиксирует подобные вещи, ты просто цепляешься за свою свободу.

Нет, снаружи было тихо, исключая их гремящее над городом время от времени сообщение:

— Сдавайтесь, это поможет избежать жертв в переходный период.

Оно повторялось по кругу. На английском. Испанском. Каком-то азиатском… китайском, возможно? И чем-то похожем на арабский. Затем снова на английском.

— Похоже, они ушли, — сказала я, оставляя при себе уточнение «пока что».

Макена не показалась мне человеком, способным вынести все те вопросы, что роятся у меня в голове. Стоило ли нам здесь оставаться? Как долго? Не безопаснее ли было бы за городом? И как нам туда добраться?

— Чего они хотят? — спросила Макена.

Да уж. Вопрос на миллион.

Тот самый, на который ни у кого не было ответа. Разве что…

Я снова взяла пистолет, зашла за барную стойку и направила его на захватчика.

— Зачем вы здесь? Кто вы такие?

Его веки медленно поднялись, только чтобы показать, как бесконтрольно закатываются глаза. Даже если он знал по-английски что-то кроме «помоги», шансов на то, что в нем осталось достаточно жизни для ответов, было мало.

Он явно был солдатом. Форма опрятная, но свободного кроя, на плечах и правой стороне груди были вышиты символы, которые я не смогла разобрать. Черная ткань, застежки из гладкого металла, армейские ботинки до середины икр.

— Они похожи на нас, — дрожащим голосом сказала Макена.

И правда похожи, если не считать этого неестественного блеска в зеленых или голубых радужках. И того, что они были на добрый фут² выше среднего мужчины. И кровь у них была тоже красная!

На секунду я порывалась коснуться его. Попробовать понять, с чем мы столкнулись. Но в голове тут же всплыли два семестра по инфекционному контролю. А по правде говоря, я просто не была уверена, что хочу это знать.

— Ты не можешь его пристрелить? — Макена напугала меня: она осторожно пробралась вдоль ящиков и холодильников, не сводя глаз с солдата. — Он же мучается.

В груди разрослась пустота, и я подавила нахлынувшую жалость. Он не заслужил легкой смерти. Никто из них не заслужил ее после того, что они устроили. Захватывали всех подряд. Сгоняли людей на улицах, как скот. Убивали сопротивляющихся.

— И что? Пусть мучается. Мне-то какое дело? — я отвернулась, чтобы наконец найти аптечку. — Я точно не стану тратить на него пулю. Они могут услышать выстрел и найти нас. Я не собираюсь рисковать свободой ради того, чтобы он сдох побыстрее.

Его зрачки вернулись на место и тут же впились в меня.

— Анам гайл.

Слабый голос заставил меня почти замереть. Почти. Но я пересилила себя и шагнула на кухню, не зная, что через две недели эти слова изменят мою жизнь.