Глава 22



Торин

Поразительно, как ребенок может в один день ускользнуть от смерти, а в последующие пять — орать с мощью взрослого ветусианца.

Я смотрел на Габриэля. Крики, искажавшие его пятнистое личико, действовали мне на нервы. Они наполняли грудь противным давлением, заставляя чувствовать себя совершенно бесполезным. Что мне было делать с этим хрупким существом?

— Иден!

Вместо нее ответил душ — шум воды и всплески. Младенец становился все беспокойнее: он сучил ножками, зажмуривался, и слезы текли по контуру покрасневших губ.

Дрожащими руками я подхватил его под головку и туловище и начал укачивать так, как это делала Иден. Но ребенок продолжал плакать, кажется, еще громче. Тревога в моих легких превратилась в тяжелое, сбивчивое месиво.

Я пробормотал тысячу проклятий на всех языках, которые пришли на ум.

Мерил шагами спальню.

Терпение истончалось пугающе быстро.

Как я должен вырастить этого ребенка, если не могу даже успокоить его сейчас? По спине пробежал неприятный холодок, словно тысячи иголок вонзились между позвонками. Ты не сможешь воспитать ребенка. Ты же…

— Что здесь происходит? — обернутая в полотенце Иден вышла из помывочной.

— Чего он хочет? — спросил я. Наверное, я крикнул, потому что она вздрогнула. — Я видел, как ты кормила его перед душем, но у него снова какие-то требования. Как бы я ни старался, он просто… просто… забери его.

Я протянул руки. Габриэль застыл в моих ладонях, которые вспотели от соприкосновения с его мягкой рубашкой. Но Иден не забрала его. Вместо этого она обняла нас обоих, и по моим костям прошла дрожь.

— Я не хотел кричать.

Я говорил это не в первый раз.

И не в первый раз она гладила меня по щеке и шептала:

— Не переживай об этом.

Габриэль, возможно, и не был моим биологическим сыном, но это не отменяло того факта, что последние несколько дней мы с ним разделяли один и тот же вспыльчивый нрав. Но Иден всегда была рядом, отвечая на мой гнев успокаивающими словами, а на неуверенность — терпением.

— Иногда у него болит животик после бутылочки, особенно если он заглотил слишком много воздуха. — Она потянула меня за руки, заставляя выпрямить их, и перевернула Габриэля на живот. — Вот видишь, сразу замолчал. Поноси его так, пока я одеваюсь.

— А как же его сердце?

Она порылась в шкафу и вытащила уже третье платье за день — Габриэль успел срыгнуть на все предыдущие.

— У него уже несколько дней не было сердечных приступов. Уверена, все будет хорошо. Мне нужна всего минута, и спустимся вниз.

Придерживая его мягкие волосы ладонью, я балансировал тельцем Габриэля на одной руке, а другой страховал, чтобы он не упал. Три конечности лениво свисали по бокам; крик сменился тишиной и редким сопением.

— Камеры уже установили, и ученый Яхмут прибыл несколько минут назад, — сказал я. — Надеюсь, ты помнишь вопросы, потому что после этого ора у меня в голове пусто.

— Как я выгляжу?

Я обернулся, и сердце в груди снова замерло. Тороксианский портной превзошел сам себя: платье из плотных слоев матовой шерсти яка тяжелыми складками спускалось к ее ногам. Кожаный корсет идеально подчеркивал фигуру. Живот внизу едва заметно округлился, хотя Иден твердила, что беременность еще не видна.

Для меня она была видна.

В том, как она поправляет пояс на брюках. В том, как гладит живот, когда задумывается. В том, как она сияет, будто единственная во вселенной знает великую тайну.

— Прекрасно, — выдохнул я, проводя пальцем по высокому воротнику ее платья. — Будем надеяться, он придержит молоко до конца интервью.

Одна маленькая рука потянула меня за пояс и поползла вверх по груди. Другая схватилась за то, что Иден любила называть моим достоинством.

Я застонал от этого прикосновения.

С тех пор как появился Габриэль, он не оставлял нам ни единого шанса на близость.

Стук в дверь прервал момент, и я выкрикнул:

— Что еще?

— Командор, сэр, — донеслось из коридора. — Только вас и ждут.

— Передай, пусть готовятся, мы идем.

Мы спустились в кабинет, где съемочная группа уже расставила голографические камеры под разными углами.

Ученый Яхмут поприветствовал нас у двери, низко поклонился и поцеловал руку Иден.

— Я слышал о вас много хорошего, Иден да тайг Л’нагал. Ветусианская империя будет в восторге, увидев первую голограмму пары Командора.

— Спасибо, что взялись за это, — ответила она. — Не знаю, насколько полезным будет интервью, но надеюсь, оно подтолкнет других к усыновлению.

— Уж что-что, а мысли нашей империи я знаю. Главное — казаться своими, близкими к народу. Ваша задача — найти семьи этим детям. Моя — продать саму идею семьи ветусианцам.

— Куда делись мои кресла? — спросил я.

— О, э-э… — Яхмут подошел к мягкому желтому дивану и похлопал по подушке. — Мы заменили их диваном дружелюбного цвета.

— Дружелюбного? Чем же мои кресла вас так оскорбили?

Он лишь сглотнул, побледнев. Обычная реакция: большинство ветусианцев избегали стычек со мной.

— Уверена, тебе их вернут позже, — с усмешкой сказала Иден, увлекая меня к дивану. — Он прав. Если мы оба сядем в кресла, это будет выглядеть странно. А так мы можем прильнуть друг к другу в углу.

— Вы озвучили мои мысли! — выпалил Яхмут. — Командор, присядьте с краю, пожалуйста. Нам нужно, чтобы между вами был постоянный тактильный контакт. Не слишком нарочитый, чтобы не казалось постановкой, но заметный.

Я сел, крайне недовольный тем, что мной командуют.

Удерживая Габриэля на левой руке, я дождался, пока Иден сядет рядом, и приобнял ее за плечо.

— Пожалуйста, не надо руку на плечо или талию. — У Яхмута хватило наглости подойти, взять мою руку и переложить ее на колени Иден. — Мы должны быть внимательны к языку тела. Объятия могут показаться агрессивными и доминирующими. Сейчас это ни к чему.

Будто почувствовав мое растущее раздражение, Иден сжала мою ладонь, прильнула к уху и прошептала, чтобы я перестал ворчать и расслабился.

— Можем мы придать ребенку вертикальное положение? — спросил Яхмут. Как только я приподнял Габриэля, собираясь передать его Иден, ученый вскинул ладонь, пресекая попытку. — Я бы хотел, чтобы ребенка держали именно вы, Командор.

— Но…

— Отличная идея! — Иден быстро поправила мои руки, следя, чтобы голова Габриэля покоилась у меня на груди. — Нет ничего сексуальнее взрослого мужчины с младенцем на руках. Двойные баллы, если он поменяет подгузник без напоминания.

— Я же говорил, что боюсь сделать ему больно.

Но Иден лишь поцеловала меня в щеку и улыбнулась, помогая игнорировать беспокойство, шевельнувшееся в глубине души мгновение назад.

Она выглядела по-королевски: волосы уложены в высокую прическу, лишь отдельные пряди спускались по бокам. Ее рука лежала на моей, даря тепло и вытесняя все то, что я в себе ненавидел. Гнев. Тьму. Сомнения. Мои вечные спутники.

Как ей это удавалось?

Когда ей не спалось по ночам, она лежала у меня на груди и расспрашивала про моих сослуживцев. Как они погибли? Кого убили? Как именно? И я рассказывал, поглаживая ее по спине, а она будто забывала, что я один из них.

В ее глазах я не был обузой.

В Иден я нашел принятие.

Я заметил, как веки Габриэля тяжелеют. Яхмут устроился в «дружелюбном» кресле напротив и указал нам на суфлер. Голографические камеры вокруг загудели, команда затихла, общаясь теперь только знаками.

Ровный, приятный голос Яхмута разнесся по комнате. Его открытая поза и широкие жесты выдавали человека, привыкшего к тому, что на него смотрит вся вселенная.

— Иден, — начал Яхмут, — расскажите нам, как вы познакомились с Командором Торином.

— О, конечно. Он захватил меня в плен, когда я искала витамины в аптеке.

— Какая история! Ветусианец сам нашел свою суженую? — Яхмут подался вперед, выгнув бровь. — Позвольте спросить, вы почувствовали влечение в тот самый миг, когда увидели его?

Иден рассмеялась точь-в-точь как на репетиции. «Для разрядки атмосферы», гласил сценарий.

— Это была не первая моя мысль, нет.

— А вы, Командор Торин? Когда вы поняли, что Иден — ваша суженая?

Я посмотрел на суфлер, откашлялся и произнес:

— Когда она в меня выстрелила.

Смех ученого отразился от стен. Затем он выпрямился, лицо его стало серьезным, а голос понизился:

— Но ведь было трудно, верно? Период привыкания. Путь к миру между вами.

— Да, это было непросто. — Иден убрала руку с моей ладони и провела пальцами по моей челюсти. — Но сейчас мы очень счастливы вместе.

Завороженный ее глазами, я мог только смотреть на нее и слушать. Ее слова были заучены, подготовлены. Но этот взгляд? Эта нежность в чертах лица? То, как она льнула к моим прикосновениям?

Это было по-настоящему.

Наше счастье не нуждалось в подсказках суфлера.

— И вы решили разделить это счастье с маленьким ветусианцем, — сказал Яхмут, указывая на Габриэля, который теперь спал у меня на груди. — Ребенок из последней партии искусственно оплодотворенных яйцеклеток, выращенный в экзочреве. Расскажите нам о Габриэле.

Я погладил пушок на его затылке — светло-каштановый, как и мои волосы. Его младенческий запах щекотал ноздри, наполняя меня умиротворением.

— Транспорт, перевозивший зародышей, получил серьезные повреждения при посадке. У Габриэля бионическое сердце, как и у многих других детей. Также он потерял одну руку, которую мы скоро заменим его первым бионическим протезом.

— И что подтолкнуло вас к его усыновлению?

Грудь Иден глубоко и часто вздымалась.

— Все знают, что дети невинны. И то, что они ветусианцы, не делает их менее достойными жизни в любящей семье. — Очередной глубокий вдох, и Иден произнесла слова, которые, должно быть, все еще причиняли ей боль. Но она сделала это, потому что в сердце моей пары хватило бы сострадания на целую вселенную. — Гарнизон Земли принес страдания всем нам. Я потеряла отца на первом этапе колонизации. Но ветусианцы здесь надолго, и я хочу призвать каждого заглянуть за пределы своего горя. Не нужно много сил, чтобы взращивать ненависть, но нужна смелость, чтобы стать частью чего-то большего — того, чем мы все сможем наслаждаться в будущем.

— Прекрасно сказано, — подытожил Яхмут. — Командор, большинство ветусианцев-мужчин никогда даже не видели младенцев. Расскажите им, каково это — быть отцом?

— Эта роль мне еще очень непривычна, — ответил я честно. — Дети много плачут. Но растить Габриэля — это честь. Мне дороги мгновения, которые мы проводим как семья — то, чего Ветусианская империя не видела десятилетиями.

— И вы любите свою семью?

Я уставился на голограмму суфлера. Две буквы плавали так близко, что их можно было коснуться рукой. «ДА».

Там, где я ожидал паники, я нашел лишь спокойствие. Слово сорвалось с губ легко и свободно.

— Да.

Неужели я слишком много репетировал?

Или это правда?

Яхмут встал и захлопал в ладоши.

— Фантастика! Дальше в интервью пойдут кадры из яслей, которые мы отсняли вчера. Закончим планом агентства в тринадцатом секторе.

— Еще раз спасибо, — сказала Иден, вставая и протягивая руки к Габриэлю. — Отнесу его наверх, в гравитационные качели.

Яхмут сделал поспешный шаг к ней, остановив руки в паре дюймов от ребенка.

— Можно мне погладить его по голове? Я никогда не видел младенцев, а моя пара ждет двойню.

— Конечно.

Уголки губ Яхмута взлетели вверх, стоило его пальцам коснуться нежного пушка волос. Его глаза заблестели от слез.

— Какие у него мягкие волосы. Они всегда такие крошечные?

— Мой сын был одним из самых крупных в урожае, — заметил я.

— Поразительно.

Иден дала ему еще секунду, после чего извинилась и вышла из кабинета.

Я последовал за ней, но у двери обернулся и указал на диван:

— Чтобы этой штуки в моем кабинете больше не было. У вас час, чтобы вернуть мои кресла.

— Слушаюсь, Командор.

Я поднимался по лестнице, и с каждым шагом голос Иден, доносившийся из спальни, становился отчетливее.

Моя суженая стояла у окна с Габриэлем на руках, мерно покачивая бедрами. Из ее горла лилось тихое мурлыканье, губы лишь изредка приоткрывались для обрывков фраз: «М-м, м-м, никогда не знала, что лучшее еще впереди, м-м…»

Я прислонился к дверному косяку, завороженный ее отражением в стекле. Ее пряди, ставшие ярко-рыжими с наступлением коротких дней, напоминали мне драгоценный камень. Такая сильная: чем сильнее сжимаешь, тем больше она противится. Но стоит раскрыть ладонь, и она отразит свет, согревая все вокруг.

Я любил ее.

Это должно быть правдой, иначе как еще назвать это незнакомое чувство в груди? Сила, настолько громкая, что она заставила умолкнуть голос в моей голове. Настолько мощная, что каждый день рядом с Иден кажется слишком коротким, а каждая секунда без нее — мукой.

Я хотел ее. Сейчас. Навсегда.

Тихими шагами я подошел к своей паре. Обнял ее сзади, вписывая себя в отражение на стекле.

— Я люблю тебя, — прошептал я. — Полюбил с того самого мига, как впервые увидел.

Она убрала одну руку от Габриэля и положила ее на мою. Закрыла глаза, прижавшись головой к моему плечу. Мое напряжение ушло, я подстроился под мягкие движения моей анам гайл.